Задохнись мной

      Лиза давно отыскала укрытие в стенах больницы, но её до сих колотила крупная дрожь. Дыхание было сбитым, а голос напуганным. Кутаясь в полупрозрачный медицинский халат, девушка никак не могла понять, как же всё так получилось. Папа на протяжении нескольких лет пил уйму лекарств, проходил десятки обследований. Но вопреки напрасным стараниям, сердце вновь его подвело. Очередной приступ поставил на уши полдома, побеспокоил охрану и двух кухарок, пару менеджеров и близкого компаньона отца. А утром, как только новости об этом разлетятся, не поздоровится и всем прочим… Благонадёжным избирателям.       — Ваш отец пришёл в сознание, но сейчас его лучше не беспокоить, пусть отдыхает. Завтра мы возьмём у него анализы и уже от них будем отталкиваться.       Лиза несколько раз лихорадочно кивает, не выпуская саму себя из пламенных объятий.       — Он… ему назначали лекарства. — Собственный голос кажется таким чужим, что девушка даже слегка пугается. Пытается прокашляться, но понимает, что отнимет этим очень много времени и торопливо продолжает с прежней неестественной хрипотцой: — Он наблюдался у кардиолога… Ему что-то для нормализации давления и от тахикардии прописывали… Мне привести эти лекарства сюда?       — Нет, мы сами подберём препараты. В его состоянии лучше не рисковать. Мы пока точно не знаем, чем это вызвано: действием препаратов или стрессом. Может, что-то ещё повлияло.       — Я не думаю, что это из-за лекарств, он принимал их уже больше года… Возможно, из-за работы. Он в последнее время много работал…       — У многих препаратов накопительный эффект, — врач поясняет это слегка снисходительно и торопливо. Он тоже очень устал и был бы не прочь прилечь где-нибудь в ординаторской, предварительно сняв строгие очки и расстелив на диванчике плед. Ночные смены изводили беднягу, но в больнице без них никак. — Вам следует поехать домой. Переодеться и поспать. Сейчас вы ему вряд ли чем-то поможете.       Лиза качает головой отрицательно. Даже скорее не качает, а дёргает ею.       — Нет. Я не уеду, пока не увижу папу. Скажите, как можно будет к нему.       У неё не было сил на любезности и улыбки, хотя мужчина и показался ей довольно доброжелательным. По крайней мере, его лицо выражало небезразличие, и Лизе хотелось верить, что жизнь отца находится в руках профессионала.       Врач кивнёт ей. Вскоре девушка опустится на холодный металлический стул. Она проведёт в больнице ещё долгих девять часов. Дождётся утреннего обхода, поговорит с врачом и заглянет к любимому папочке. Выяснит, что он её очень любит, пообещает себя беречь и на всякий случай всё-таки съездить на могилу матери. Мало ли что. Может быть, та на него прогневалась.       Лиза будет слушать отца внимательно, виляя головой словно поломанный болванчик. Голова периодически кружилась, порой заставляя то всматриваться куда-то, то забывать дышать. Ей казалось, что нечто важное притаилось где-нибудь под кроватью, в чемоданчике медсестры или за окном.       Но это лишь иллюзия, жалкая попытка к бегству. Лиза была поймана и зажата в тиски. Ей придётся доделывать эти мерзости до конца.       Доедать остывшую кашу, размазанную по тарелке.       Кирсанов должен во всём сознаться, сдать всех подельников. А она – хорошо сыграть удивление и сочувствие тем семьям, что за долгие годы по его вине потеряли десятки родных и близких.       Лиза поморщится. Она ненавидела врать. В последний раз это закончилось ссорой с самой собой. И «сама себя» всё ещё на неё сердилась.       Но девушка будет кивать, улыбаться, внимательно слушать, поглаживая отца по сухой располневшей руке. Надо будет привести ему одежду, что-нибудь из нормальной еды, ванные принадлежности. Доктор пока не разрешил ему вставать, но всё же…       Лиза выйдет из больницы измученной и потерянной. С момента вызова скорой девушка так и не сомкнула глаз, поэтому её уже достаточно долго клонило в сон. Она хотела спать. Спать, но не просыпаться. Потому что после сна снова придётся кого-то играть, кем-то притворяться, делать вещи, которые вроде бы и не плохие, и вроде бы даже полезные (а потому отказываться от них как-то негоже), но осадок после которых остаётся заплесневелый. Вот бы это всё, наконец, закончилось. Папа бы выиграл выборы, а она, согласно многолетним мечтам, полностью посвятила бы себя студии и танцам. Поддерживала огонь внутри и раздавала бы его другим, как Прометей.

***

      Ева пыталась говорить аккуратно, но спотыкалась буквально о каждое четвёртое слово. Она так хотела быть осторожной, что казалась скрытной и неуверенной. Её формулировки звучали настолько обтекаемо, насколько обтекаемо вообще способен выражаться человек. И главное, ни черта толком не ясно: знала она о Лизе с самого начала или догадалась относительно недавно.       — Ты можешь по-человечески сказать, что значит «помогала»? — Виктор не выдерживает и повышает голос сразу на несколько тональностей. Речь идёт о его сыне. Пропавшем. Возможно, уже мёртвом или покалеченном. А эта дрянная девчонка тянет и тянет своё чистосердечное.       — Ну… Звонила там иногда, что-то советовала… Она из богатой семьи. Устроилась специально, чтобы Максиму угодить. Он ей чем-то помог когда-то…       Ева всё сутулилась, то и дело переминаясь с ноги на ногу даже сидя на стуле. Она искала пятый угол в четырёхугольной комнате, что казалась ей карцером в компании этих мужчин.       — Этого не может быть, мы проверяли всех, кого брали на работу. И я не про паспорт и прописку. — Чаще всего пробивать (и убивать) людей входило в обязанности Андрея. Неприятно осознавать собственную никчёмность в делах, которые тебе и без того неохотно доверяют. Швыряют, как хозяин швыряет обглоданную кость старой плешивой собаке. На, мол, пожалуйста, подавись.       — Поддельные документы сейчас не проблема, — возражает Влад. — Она могла купить чужой паспорт. И я не буду говорить о пластике, но услуги косметологов сейчас довольно доступны. Даже если мы видели её или кого-то из её родственников раньше, то могли и не узнать.       Андрей шумно выдыхает. Врач — это не профессия, это призвание. Влад буквально мыслил одними и теми же категориями. Его мир был так сфокусирован на медицине ещё со школьных времён, что даже удивительно, как в нём отыскалось небольшое местечко для некогда его Крис.       — Меня другое больше интересует. — Влад продолжает ткать полотно из глубоких и явственных размышлений. — Если она хотела помогать ему, оберегать… — Он пытался как-то по-своему интерпретировать слова Евы, но плохо понимал их значение. — То не стала бы ничего скрывать. Гораздо легче добиться чьего-то расположения открыто демонстрируя себя и свои намерения. И Максим всяко это понимал. Но почему-то позволил себя обмануть.       — А она говорила ему, кто она? Где живёт? Своё настоящее имя? — Виктор слегка остывает.       На него благотворно действуют рассуждения старшего сына, его вовлеченность в дела семьи. Если бы не природное упрямство и чёткие цели, Влад мог бы даже претендовать на гордое звание «любимчика». Но выходку с карьерой хирурга и учёбой в медицинском Виктор не мог простить ему до сих пор.       — Я не знаю… Может быть. Они ведь общались. В ту ночь, когда… — Она немного тушуется. В их доме было не принято говорить о боли и уж тем более останавливать тех, кто её причинял. Но точные даты она припомнить оказывается не в силах. — Когда Максим камеры ещё смотрел… Она меня долго утеша… Мы долго с-сидели. А потом пришёл Максим и попросил её отойти, они о чём-то быстро поговорили. Вроде договорились встретиться. Потом я ещё слышала, как он ей звонил через несколько дней. Лиза в этот момент гостиную убирала.       Ева сегодня била все рекорды по красноречию. Но сколько не выжимай полусухое полотенце, влаги, чтобы напиться, всё равно будет мало. Особенно, если вас много и вы семья.       Скотный двор пожаловал на водопой…       — Хорошо, по крайней мере, мы знаем, где искать. Съездим по месту прописки, поищем что-нибудь в тех данных, что были указаны в резюме. — Влад переводит взгляд с отца и брата на девочку. — Спасибо, Ева. Ты нам очень помогла.       Это немного ослабляет напряжение, потому как, несмотря на весь официоз, слова мужчины звучат вполне себе искренне, неформально. Грозный оскал Виктора немного сточится о дипломатичную натуру сына. Ева поступила отвратительно, не сообщив им об этом раньше. Но стоит отдать ей должное, после их многочисленных ссор, она всё же явилась сюда. С повинной.       — Пожалуйста.       — Иди к себе, Ева. Мы позже ещё поговорим. — Виктор тянется рукой к выдвижному ящику стола, тут же вспоминая, что личные дела работников не хранятся у него вот уже несколько лет. Он прерывает это движение, как-то неестественно задерживая руки в воздухе. Слегка сводит редкие брови.       Напоследок поинтересуется тем, как обстоят дела с поиском и выкупом внучки. Виктор не то чтобы любил, он испытывал к ней смешанные чувства. Но, надо сказать, относился отчего-то теплее, нежели к самому Андрею. Теперь, спустя столько лет, Виктор наконец-то понял, почему внуков любят больше. С их появлением у тебя не исчезает право на ошибку, за эту жизнь ответственны другие люди.       А твои дети — твой крест.       И однажды Виктор будет на нём распят.

***

      Лиза ощущала себя Атлантом, что потянул спину. Так опрометчиво. Она вернулась домой сама не своя. Провела в полудрёме пару часов и пошла в душ. Её до сих пор немного потряхивало, и эта дрожь была не нервной, а скорее соматической. Лиза дрожала так, когда мёрзла. Но сейчас, как бы высоко ни поднимался столбик термометра и её собственная температура, эта дрожь никак не утихала. У Лизы что-то внутри замёрзло и никак не хотело таять.       Она натянула тёплый свитер, не до конца просушив голову феном. Сделала глубокий вдох, и потопала туда, где надеялась никогда больше не оказаться. Она однажды уже бывала в этом подвале. Лет так в восемь, наверное. Лиза тогда услышала тихую отборную ругань, чьи-то мучительные стоны. Звук чего-то дребезжащего, металлического. Среди этой симфонии ада только голос Стёпы был ей малость знаком и приятен. Малышку заметили до того, как она увидела то, чего видеть ей совсем не полагалось.       Стёпа тогда долго ей рассказывал о добре и зле, о том, что сказки немного врут и что порой люди совершают ошибки, которые им тяжело найти и исправить без посторонней помощи. А ещё, что прежде чем делать выводы, всегда нужно разговаривать. Что страх и ненависть не поможет. Что бегством по лестницам подвала занимаются только маленькие бестолковые девочки, но никак не его сестра.       Тут было чуть прохладнее, чем наверху. Из-за слегка мокрой головы у Лизы начали мёрзнуть уши. Но это меньшая из проблем. Мысли в голове путались, будто кто-то их блендером перемешал, в надежде попробовать взбитые сливки. Её эмоции тонули в отцовских целях, страхи провала сцепились со страхами прошлого, а внутренний надоедливый критик всё сидел и недовольно бубнил под нос: «Дурная девочка, совсем распоясалась».       — Как он? — звучит тихо. Лиза надеялась не потревожить слух Максима. Она ещё не была уверена в том, сможет ли зайти к нему, начать говорить. Говорить, а не пережёвывать слова в вязкую липкую кашицу.       — Не знаю. Я не заходил. Игорь Валерьевич распоряжения не давал. Но парень вроде живой, что-то кричал днём.       Лизу немного стопорят слова «вроде живой». С чего это Максиму было умирать? От холода? Или от неразделенного ею сексуального порыва?       Девушка озадачено кивает, шумно сглатывая и набираясь смелости открыть дверь. Свет из окна уже не падал: за окном было темно, часов девять вечера. А мощности лампочки из подвального коридора едва хватило на то, чтобы дать Лизе рассмотреть его силуэт. Глаза к темноте будут привыкать постепенно. И Лиза кадр за кадром будет наблюдать то, чего видеть ей совсем не хотелось. В какой-то момент девушке даже подумается, что предпочтительнее было бы ослепнуть. Или хотя бы закрыть глаза.       Она не сразу, но понимает, что кошки на душе скребли не просто так. Они отдирали от стен её головы иллюзию справедливости. Где-то очень глубоко внутри Лиза знала, что эта игра окончится кроваво. Возможно, даже знала, что именно так. Знала, но не хотела этого признавать.       — Ну, при.вет.       Начали за здравие — закончили за упокой. На середине слова голос Максима будто исчезает. Он судорожно вдыхает, слегка перебивая этим потоком воздуха сухой комок, застрявший в горле, и с трудом умудряется договорить.       Максим уже больше суток имел одно примитивное желание: пить. У него мало того, что держалась лёгкая температура, отчего его периодически потряхивало, так ещё и из-за сильного кашля желчь из желудка поднималась выше, застревая в районе грудной клетки. Нещадно жгло и рвало гортань. Ещё немного этих мучений и, кажется, он как сверхчеловек разорвал бы эти наручники, но вот уже несколько часов даже не дёргался: у Максима была сломана ключица. Даже лёгкое движение руками теперь отзывалось болью. Может, было сломано что-то ещё, он не знает. До вчерашнего дня Максим и не подозревал, какой он всё-таки, оказывается, хрупкий…       Лиза роняет взгляд то ли на парня, то ли на его окровавленное, мокрое тело: жар держался довольно долго, он весь вспотел. А она как будто не признаёт его. Хочет закричать, но внутри всё сжимается в единый комок. Каждая клеточка, каждое чувство, каждая мысль предпочитает держаться вместе, сбивается в стаю.       А Лиза, выходит, их бестолковый вожак?       — Господи…       Она разглядывает его недолго, может быть, чуть меньше минуты и мигом подрывается с места. Бежит, торопится, убегает. Не может на это смотреть.       — Стой! — Максим пытается выговорить «Лиза», но дальше звука «л» дело не продвигается. Он вновь облокачивается о стену, прикрывая глаза со смирением одинокого бойца и беспомощностью новорождённого.       Пройдёт около получаса. Максим даже успеет подумать, что она забрела сюда случайно, а его вполне себе могли оставить тут умирать. Это крайне логично, но не гуманно. Он вот брата её пристрелил быстро, тот даже не мучился… А тут и пытки, и одиночество. Прямо средневековая инквизиция по Милютиным плачет.       Максиму послышится какое-то глухое шевеление, лёгкие шаги за дверью. Он не сразу поверит в них, ибо что-то такое ему уже мерещилось несколько часов назад. Затем затаит дыхание в предвкушении замечательной компании (в его положении любая компания — замечательная). Но когда дверь не откроется, разочарование его, казалось бы, поглотит. Эту эмоцию сдержать не удаётся.       Максиму предстояли долгие поиски золотой середины между тем, чтобы отдаваться чувствам и не позволять им себя губить. Впрочем, до этих поисков он может и не дожить.       Дверь всё-таки отворится, и, какая неожиданность, в ней покажется Лиза. В её руках довольно массивный фонарик с рассеивающимся светом, который она поставит у двери, и (о, чудо!) бутылка с водой.       — Привет, — Лиза произнесёт приветствие так нейтрально, что Максим не сможет уловить её настрой. Всё верно: Лиза и сама не знает, как она настроена. — Хочешь пить?       Максим молча кивает, ибо попытка заговорить в прошлый раз была с треском провалена.       Лиза присаживается на колени, кажется, чересчур далековато от него. Быстро открывает запакованную бутылку и всё-таки тянется ближе, слегка приподнимаясь и аккуратно подставляя сосуд к его губам. Максим пьёт, и это оказывается больно. Пьёт так жадно, что не успевает дышать, а вдохи становятся резкими и глубокими. Грудная клетка то и дело быстро наполняется и сжимается, чем провоцирует новые вспышки боли. Но жажда была сильнее. Он остановится, только когда закончится вода. Посмотрит на Лизу, осторожно убирающую бутылку и зачем-то прикручивающую крышку обратно.       Максим немного выпрямится, захочет сесть ровнее, насколько это позволят наручники, и Лиза слегка от него отпрянет. Спустя пару минут она усядется в более-менее комфортной позе: отодвинувшись ещё на сантиметров двадцать от него и подмяв под себя ноги.       — Зачем пришла? Соскучилась?       Максим как никто другой знал толк в больших деньгах и кровавых интригах. Ему было больше любопытно, чем страшно. Вызывать у Лизы жалость он не хотел, хотя и знал, что выглядит неважно. Был ли он зол на неё? Скорее нет, чем да. Максиму оставалось злиться только лишь на себя, на собственную наивность и глупость. А Лиза шустрая девочка, молодец. Такие обычно долго живут. Но счастливо — никогда.       — Папу положили в больницу. — Она не знает, зачем это говорит, но понимает, что поступила правильно, когда сердце привычно не сжимается, в попытке разбудить храпящую совесть, что пахала уже третью смену без перерыва. Стоило той только начать дремать, как непослушная Лиза опять вляпается в какие-нибудь неприятности. То соврёт лишний раз, то, вон, человека покалечит…       — Мне тебе посочувствовать? — Максим усмехается, но эта усмешка обходится ему слишком дорого. Боль в груди отдаётся глухим ударом. Он морщится.       — Нет… Не надо. Я просто…       — Просто что? Просто ненавидишь меня за то, что я сделал с твоим братом? Ты хочешь, чтобы я раскаялся? Брось, можешь избить меня до полусмерти. Хочешь, прикажи своим ребятам достать паяльник. Мне не жаль.       Лиза отводит взгляд не столько из-за его слов, сколько потому, что нет сил смотреть на жестокие последствия своих решений. Надо будет принести сюда салфетки хотя бы… А лучше тряпки и перекись. Он, наверное, ещё и голодный. Врач, вероятно, тоже нужен. Вдруг у Максима какое-нибудь внутреннее кровотечение открылось и он уже умирает?       — Нет. То есть да. Я ненавижу, конечно. — Для ненавидящего человека фраза звучит скупо и лысо. Как будто Лиза говорит о погоде, а не близком ей человеке, погибшем от его рук. — Я не хочу… Я просто хочу, чтобы это закончилось.       Она выглядела такой измождённой. Словно её подменили. Лиза, читающая ему морали, выступающая против жестокости, говорящая о добре… Она куда-то пропала. Или её никогда не было?       — А ты хорошая актриса. Очень круто врала… и врёшь.       — Я тебе не врала. Я ненавижу врать, да и у меня бы не получилось. Тебе всю жизнь врали, ты бы почувствовал это… Вернее, ничего бы не почувствовал, потому что привык. Я врала только о том, что хотела тебе помогать. Ну, ты именно здесь подвох и искал. Всё логично. — Эта тавтология слова «врать» режет слух, но у Лизы нет сил, чтобы подбирать синонимы и красиво выстраивать речь. — Я не хотела, чтобы всё так получилось… Я не думала… Даже не могла предположить…       Лиза делает глубокий вдох, после чего перестаёт мямлить, начинает говорить громче, увереннее. В конце концов, хватит себя жалеть. Иначе из пучины этих многочисленных несчастий она не выберется никогда.       — Я не хочу пытать или убивать тебя. Мне нужно, чтобы ты показал место, где зарыты тела. Стёпы и других людей. И желательно, чтобы написал чистосердечное.       Максим, наученный горьким опытом, усмехается не так рьяно, лишь слегка натягивая уголки губ и чуть приподнимая брови в привычной издевательской манере.       Он всё ещё помнил её урок. Чаще спрашивай себя «что я чувствую?» Что он чувствовал? Было ли Максиму страшно? Конечно, было. В последние сутки он из хорошего чувствовал только лишь интерес и немного злорадства. Но то, что Максим вообще что-то да ощущал приводило его в состояние эйфории. Эмоции были негативными, порой даже откровенно дерьмовыми. В такие моменты он пытался их «выключать».       Но вся эта борьба придавала ему смелости и смысла.       С каждой секундой этой монотонной язвительной боли, Максим всё отчётливее осознавал, что хотел жить. Именно хотел. Хотел пить. Хотел выбраться отсюда. Хотел вновь побывать в своём тренажерном зале, вновь увлечься борьбой. Ещё хотел сладкой шарлотки из свежих яблок. И может быть, говорить с Лизой. Раньше она вызывала в нём одно голимое восхищение. Девочка-жизнь: тараторит без умолку, улыбается, мечтает одарить своей любовью весь мир. Максим хотел бы эту девочку себе, как хотят трофей или как какую-нибудь опцию, прикольную безделушку. Но сейчас, глядя на неё, разбитую и покорёженную, он видел в ней родственную душу. Лиза была сломлена, но это не умаляло его к ней чувств. Напротив, говорило о том, что они не такие уж и разные. Что она не такой уж и недостижимой идеал милосердия и доброты.       Просто на её чёрном танцевальном платьице кровь прятать значительно легче, чем на его светленькой рубашке.       — Ты хочешь? Знаешь, ты не похожа на человека, который радостно идёт к своей цели. Как ты там говорила? «Ваша семья прячется за желаниями отца». А ты не прячешься?       — Ты убил моего брата!       — А тебя — нет.       — Хватит постоянно попрекать меня этим! Ты не ради меня старался! Ты это сделал только для себя! Ты просто не мог представить, каково это: убить ребёнка. Ты бы этим не только меня убил, но и себя заодно!       Лиза кричит так громко, и пустая бутылка из-под воды с психом стремительно отлетает куда-то в сторону. Это невыносимо. Вся эта ответственность, рассуждения о том, как следует и как не следует поступать. Чувства, долг, любовь к отцу и непринятие себя такой. Все эти демоны обосновались в ней прочно, и требовали их кормить: в час по чайной ложке. Но регулярно.       — А ты себя не убила?! Хрен со мной, я заслужил. Но что тебе ребёнок сделал? Он даже не мой. Скажи мне, она хотя бы жива?       Парень не думал всерьёз, что Лиза могла бы позволить убить ребёнка. Он помнит тот день, когда они говорили, в унисон таращась на спящую малышку. Может, сам Максим и был ведом не самыми чистыми намерениями. Вполне возможно, что тогда, девять лет назад, он спасал не её, а свою тогда ещё неокрепшую психику. Но неужели в нём сострадания скопилось больше, чем в ней?       Единственный способ это узнать — вывести Лизу на эмоции.       — Я не трогала Аню! Я не знаю, где она и что с ней! Ты вечно ищешь вокруг себя каких-то монстров. Хочешь казаться лучше на их фоне?       Максим сжимает челюсть. Он с удовольствием сжал бы и кулаки, если бы чувствовал онемевшие кисти рук. Превозмогая боль, он дёргается в сторону, и Лиза отшатывается прочь, с колен переминаясь на задницу. Она его боится? Определённо.       Причём этот страх возник не так давно. До их несостоявшегося поцелуя Лиза и знать забыла, что он убийца и мародёр. Неоспоримые факты.       Но она сама себя этим запугивала. Сама внушала себе эту ненависть. Так правильно. Правильно это чувствовать. И если она, дрянь такая, не может ощущать это от природы, то придётся взращивать это чувство внутри искусственно. Удобрять и пропалывать сорняки.       Лиза злилась на себя за это, но ничего не могла поделать. Она действительно была благодарна ему за подаренную жизнь.       — А ты чего хочешь? Упечь меня в тюрьму? Или это просто твоему папочке не хватает денег, и он решил таким образом радикально решить вопрос с выборами? — Максим прокашливается после длительной речи. Немного морщится и харкает. Кровью. Куда-то в сторону. Лиза вновь вздрагивает. — Тебе не кажется это лицемерным? Учить меня доброте, попрекать убийствами и держать тут, в подвале. Мы ведь с тобой одинаковые. Просто делаем то, что нам велят. И не важно, что при этом чувствуем. Ты правда будешь презирать меня за то, что мой хозяин чуть более жестокий, чем твой?       У Лизы больше нет сил спорить, ругаться и что-то объяснять (оправдываться?). Оказывается, она не так много знала о жизни, уча его проявлять эмоции, любить окружающий мир и доверять людям. Кирсанов с ней не церемонился, и эти слова полосовали вены её души повдоль. С каждым его словом Лиза сердилась на себя всё больше и больше.       Она приподнимается с пола, торопясь уйти, остаться одной.       — Подожди. — Лиза останавливается и оборачивается. Голос Максима кажется ей таким обеспокоенным, тихим, почти ручным. Он что-то хотел и, кажется, даже испугался её ухода. — Я понимаю, что ты не отпустишь. Я бы не отпустил… Можешь хотя бы перестегнуть наручники как-нибудь по-другому? Рук не чувствую… А то, если ты всё же найдёшь способ упечь меня в тюрьму, мне нужны будут обе руки, чтобы защищаться от сокамерников.       Она несколько раз кивает. И удивляется тому, что Максим, который всегда с трудом управлялся с обрушившимися на него эмоциями, теперь даже голоса почему-то не повышает. Он всё это время с ней мирно беседовал, срываясь на редкие выкрики и почти что безобидные колкости. Даже оскорбления не проронил. И мата. Интересно, он её ненавидит?