Задохнись мной

      — Я… Я не знаю… Просто сделайте с этим что-нибудь. — Лиза прижимала к себе обе руки, но лишь по локоть, в то время как ладони то и дело метались в воздухе, демонстрируя панический невроз.       — Так а что сделать? — Мужчина напротив явно не понимал, что от него хотят.       — Не знаю… Отмойте его, врача позовите… Я даже смотреть на него не могу, не то что разговаривать. Он весь в крови, — последнюю фразу она проговаривает с особой тщательностью, выдерживая паузы и боясь проглотить даже кусочек звука.       Но собеседника эти прилежные старания не подкупают. Ну, подумаешь, в крови. В своей же, а не в лягушачьей.       Лиза тяжело выдыхает, прислоняя ладонь ко лбу. Механический жест. Вот как раньше повстанцы захватывали власть в целых королевствах? Она вон с одной жизнью-то управиться не может, а тут сотни, десятки тысяч. Нет, Лиза точно бы не смогла.       — А как врачу объяснить?.. Ну, это самое… Он же расскажет всё…       Мужчина был прав, но Лизе от этого ни на секунду не стало легче. Она и сама понимала, что эти приступы хронической добродетели рано или поздно сыграют с ней злую шутку. Хотя весь его жалкий вид так и кричал о том, какая она мразь. Подлая и жестокая. Мало того, что искалечила, так ещё и обманом его сюда приволокла.       Но Лиза справедливо напоминала себе о том, что парень, в общем-то, убийца. Кроме того, здоровый он и охрану, наверное, мог заломать. Она читала как-то в новостях, что Максим длительный период времени занимался профессиональной борьбой. Однажды даже мальчика какого-то чуть до смерти не забил… Но тот вроде выжил. И даже иска в суд не подал.       — Хорошо. Ладно. Давайте так. Отведите его в ванную, дайте перекись, вату, бинты… — Лиза смотрела куда-то в сторону, методично подергивая руками в такт каждому названному предмету. — Зелёнку, может быть… Что попросит. И пусть на кухне что-нибудь сварят лёгкое. Суп какой-нибудь… Накормите его. — Лиза поймает изумлённый взгляд охранника. Казалось, ещё немного и глаза его точно выпадут из глазниц. — В смысле пусть сам поест, просто принесите. И не надо пристёгивать его так. Не знаю… Нацепите наручники на одну из рук, а не на две, чтобы они у него там потом не отнялись…       Мужчина будет смотреть на Лизу, прикрывая рвущееся наружу недоумение слабыми методичными кивками, изредка и с опаской косясь на двери подвала. Загадочное «потом» никак не укладывалось в его голове. С Максимом обошлись довольно грубо, неужели они и впрямь планировали оставить его в живых? Надо бы у отца её это как-нибудь уточнить…       Лиза тихонько выдохнет. Она медленно учится тому, чему на протяжении нескольких недель пыталась научить Максима. Нужно слушать и слышать себя, чтобы не утонуть в этих бесконечных попытках стать лучше, над кем-то возвыситься.       Некоторые из стен внутри — несущие. И их ни в коем случае нельзя позволить сломать.

***

      Порой Лиза жалела о том, что в жизни, как в сериале, нельзя было быстренько взять и перемотать неугодные эпизоды. Иногда очень хотелось провернуть что-нибудь эдакое под шумок, за кадром, не ставя зрителя в известность и не загоняя себя в рамки.       Но жизнь не видеоигра и схалтурить, увы, не получится. Девушка прикладывала поистине нечеловеческие усилия, дабы в кои-то веки закончить начатое. Разговор с отцом, его высокие ожидания как будто съели её силы ещё с утра. Съели всё и даже не подавились. Тебе не надо никому врать. Просто скажи журналистам, что ты думаешь, что это было подстроено. Тебе ведь никто не запретит так думать.       И опять ложь. Максим был прав, называя её лицемерной лгуньей. Лиза тоже делала плохие вещи, просто не пачкалась так сильно. Его руки были по локоть в крови. Её — в резиновых перчатках.       Но Лиза мудрая девочка. Она будет учиться на чужих ошибках. Не станет уподобляться Максиму или кому бы то ни было ещё. Она не станет точной копией того, кого презирает. Лиза знает, когда и где нужно остановиться. Загвоздка лишь в том, что по рельсам за ней волочится ещё целый состав. Стоит лишь попытаться затормозить и каждый из них, не задумываясь, сровняет её с землёй.       На этот раз смотреть на Максима оказывается не такой мучительной пыткой. Умытый и чуть менее измученный, он выглядел, как выглядит среднестатистический парнишка после маленькой клубной драки. Разбитая губа, несколько синяков, основная часть которых скрывалась под изрядно перепачканной одеждой. Но всё это ерунда. Больше всего Максиму досаждала поломанная ключица и два отколовшихся зуба. Один они и вовсе сломали как-то неудачно, из-за чего парень с трудом прикончил тарелку супа, так милосердно ему пожалованную. Милосердно и предусмотрительно. Ничего другого его уставший, перебитый, пустой желудок не сумел бы в себя принять.       — Привет, — Лиза оказывается не в силах выбрать подходящий тон, и поэтому говорит тихо, почти шёпотом.       Странно приветствовать человека, с которым вы не прощались. Максим тут нынче почти как член семьи или озорной домашний питомец. А с ними мы почти не здороваемся… Нам хватает одного взгляда, улыбки, шумного вздоха, чтобы понять, как же мы всё-таки соскучились. Но это их «привет» почти как традиция. Как акт согласия, готовность говорить.       — Привет. — Его голос не выражал даже раздражения, только лёгкий, почти воздушный интерес. Казалось, стоит Лизе не так посмотреть в его сторону, как Максим моментально потеряет всякую охоту разговаривать и найдёт другой способ развеять воцарившуюся скуку. — Как там твой папаша поживает?       Лиза не успеет скрыть своего удивления. Она что, сказала ему о болезни папы? А он ещё и запомнил? Девушка коротко посмотрит по сторонам — пол тут был по-настоящему холодный, а она, дурочка, забыла взять что-нибудь, чтобы постелить. Зато Максиму за время её отсутствия пожаловали какой-то измусоленный старый матрас. Странно, она об этом вроде бы не просила.       В конце концов Лизе не останется ничего другого, как присесть на колени, плотно прижимая к голеням бёдра. Глупо так… Столько лет потратить на то, чтобы стать выше, умнее и изворотливее, но наклоняться и приседать, морозить ноги, чтобы было проще держать с ним зрительный контакт. Намеренно держать контакт с убийцей.       — Нормально. Хорошо. Он сейчас обследование проходит, врачи пытаются понять, что спровоцировало приступ.       Разговор клеится натуженный, неживой. Лиза пытается его реанимировать, но глухо.       Чтобы прийти к какому-то компромиссу, нужно сперва начать ходить.       В то время как они — два искалеченных младенца — способны лишь ползти на оклики родителей.       — Ммм, понятно. Пусть выздоравливает.       Да, верно, пусть выздоравливает, возвращается и доломает Максиму ещё с пару сотен чудом уцелевших костей.       — Максим, пожалуйста… Я не хочу причинять тебе боль… Тебе или кому-нибудь ещё. Пожалуйста, просто скажи, где это… Я сама найду, сама добьюсь, чтобы возбудили дело.       Он смотрит на неё и в который раз болезненно усмехается. Впрочем, потеря не велика, грудная клетка ныла почти беспрестанно. Но самое ужасное в том, что Максим не хотел, чтобы эта боль проходила. Она ограждала его от одиночества, защищала от беспрерывного самоедства.       — Я тоже не хотел.       — Что? — Лиза резко перестаёт осматривать полупустую мрачную комнату и возвращает свой взгляд к нему.       — Я тоже не хотел причинять тебе боль. И тебе, и твоему брату, и всем остальным. Ты же не такая глупая, как прикидываешься. Что, если бы тебе сказали меня убить? А? Что бы ты тогда сделала?       Максим не был кретином или дураком. Он прекрасно понимал, что в живых его оставили не просто так. И чем дольше он будет молчать, тем больше сможет выторговать времени. И тем больше вероятность, что его найдут.       — Перестань! Замолчи!       Лиза плотно сжимает веки, шумно вдыхая. Пытается хотя бы этим заглушить ненавистные ей слова. Казалось, Максим своими речами только и добивался того, чтобы у неё кровь из ушей засочилась и потекла.       Лиза так долго была сильной… Нужно продержаться ещё чуть-чуть.       — Хорошо, я сдаюсь, ты прав. Я не смогу тебя убить. Мне даже сейчас на тебя смотреть больно. И что мне, по-твоему, делать? Пытать я тебя тоже не смогу, разговаривать ты не хочешь.       Наверное, в этот момент Лиза совершила одну из главных стратегических ошибок — окунула врага лицом в свои слабости. Но у Максима это вызовет не надменное злорадство, а робкие отголоски восхищения. Наконец-то. Это каботажное плавание завершилось. Сейчас они дружно причалят к берегу. И, может быть, даже договорятся.       Максим сфокусирует на ней теперь уже откровенно заинтересованный взгляд, несколько оживится. Его разбитые губы скривятся в слабом подобии улыбки.       — Почему не хочу? Очень хочу. — Голос пропитан иронией. Она шипучая, но не едкая. — Давай поговорим. Например, о том, что будет дальше. Давай представим, что я согласился. Ты сдала меня полиции, они завели дело, нашли улики, свидетелей. И меня даже посадили. Пара месяцев и всё, я на нарах. А потом что? Ты думаешь, что всё закончится? Не-ет. На посту мэра у твоего отца появятся новые враги. И тебе опять придётся делать то, чего ты не умеешь и не хочешь. Поверь, я через это проходил.       — Зачем ты это говоришь?       — Чтобы ты не думала, что «плохо» — это какой-то конкретный кусок жизни, который можно просто перетерпеть.       Они, кажется, успели поменяться ролями. Теперь Максим рассказывал ей о жизни, в которую Лизе только предстоит окунуться. Он — опытный аквалангист. И не в таком дерьме плавал.       — Мне нравится тот мир, в котором ты жила. Добрый, справедливый, где у всех есть выбор и все такие милые, хорошие. Я не знаю, врала ты мне, себе или правда так думала. Но в какой-то момент мне начало казаться, что выбор и правда есть, что я просто его не вижу. И твой совет с эмоциями сработал… Это так прикольно: чувствовать эмоцию, а не имитировать её.       Максим поймает эффект дежавю. Лиза сидела напротив и переминала меж собой тонкие пальцы. Он мог бы подумать, что она с непривычки замёрзла, но уже видел этот жест раньше. Нет, Лиза не лгала ему… Она действительно была собой. Просто немного выдохлась.       Девушка в ответ слегка улыбается. После стольких лет и стольких мук Максим заслуживал облегчения. Он готов был жевать его с рук, если бы она приносила новые порции чаще…       — Я не притворялась, не лгала, я действительно так считала и… считаю. Выбор есть. Иногда нам не нравится каждый из вариантов, но он есть. Просто тебе его никогда не давали. — У Лизы с языка как будто сдирают путы. Она больше не заложница чьих-то чужих украденных убеждений. Она имеет право говорить, что думает. И с теми, с кем пожелает сама. — Я много лет жила с мыслью о том, что ты… Ужасный человек: убийца, вор, преступник. Но прожив два месяца в вашем доме, я неожиданно начала думать, что ты ещё неплохо справляешься. Все эти бесконечные манипуляции, запреты, о которых никто не говорит прямо и приходится лишь догадываться. Эти изощрённые наказания, которые ваш отец придумывал для Евы… Я не отступаюсь от своих слов про выбор жизненного пути. Но я понимаю, почему тебе было тяжело его сделать. — В её «добром, справедливом, где у всех есть выбор» мире заканчиваются правильные слова. Лиза делает огромный шаг, преодолевая пропасть.       Она разрешает себе чувствовать принятие и доброту. Разрешает себе говорить о вещах, о которых думает. Не кричит о ненависти, потому что так правильно, а демонстрирует готовность слушать и понимать. Вот та Лиза, которую он знал.       — Но ты сделал, и… Спасибо. Не знаю, хотела ли я тогда жить… В детстве сложно это понять. Но умирать тогда не хотелось, это я точно помню. Хотя Стёпа говорил, что это не страшно… Как будто тебя комарик укусит. Раз и всё.       — Ну, с комариком он погорячился, конечно. Пули довольно болезненно входят в тело. Хотя опять же, куда стрелять… — Его голос по мере разговора становится всё тише. Максим учится правильно расставлять акценты. — Я помню, как он смотрел на тебя… Я бы сказал, что как на настоящую сестру, но у меня два старших брата. И никто из нас никогда не смотрел так на Еву. — Короткая передышка. — Если у меня был выбор, то я выбрал неправильно. Он был достоин того, чтобы жить и оберегать тебя.       На её глазах блеснут слёзы. Стёпа умер девять лет назад, но она всё ещё его не похоронила. Просто не смогла.       Без этих призраков прошлого, без полоумной идеи отомстить Кирсановым, Лиза ощущала себя болезненно пустой и никчёмной. У неё в жизни было много всего… Больной отец, танцевальная студия, Он. Но ничего из этого Лизе не принадлежало. Об отце прекрасно заботились врачи. А студии ей как своего носа не видать, если всё это действо с выборами будет пущено под откос. А Максим?       Лиза вновь судорожно выдыхает. По телу проходит лёгкая дрожь. То ли от царящей здесь сырости, то ли от раздирающих душу мыслей.       — Он был очень хорошим…       Лиза отворачивается и смотрит куда-то в сторону, прячет внезапно нахлынувшие слёзы. Как будто в подтверждение слов Максима она припоминает самые яркие фрагменты из детства. Словно бы кричит ему: да-да, ты не ошибся в выводах!       — Уроки мне помогал делать… У меня тогда с математикой такой завал был. Все эти дроби дурацкие… Постоянно где-нибудь ошибалась. На концерты всегда приезжал. Папа не мог, а он всё бросал и приезжал. Я только сейчас понимаю, что папа его больше из-за бизнеса к нам забрал… Стёпа с делами ему много помогал, да и наследовал после убийства родителей много. Он должен был поддерживать папу. Но любить меня он был не обязан.       Она всхлипывает чуть громче, чем собиралась, вытирая ладонью мокрые красные щёки. Вот чёрт, и как теперь с этой краснотой ходить? Лиза выпала из привычного ритма жизни. Вернее, её из него выгнали. За дверь. С чемоданом, но без вещей.       Лиза совсем позабыла накраситься. Под этими слоями косметики она не кожу прятала, не ресницы… Она пыталась спрятать себя. Замаскировать и исчезнуть.       — Эй… — это звучит так мягко и так несвойственно для Максима.       Он хочет подойти к ней, прикоснуться и, может быть, успокоить. Приподнимается в сторону Лизы, но тут же срывается на тихий протяжный хрип и вновь опирается о стену. Наручники не дадут к ней приблизиться. Даже свободной рукой он просто так не дотянется.       — Всё нормально, извини. — Лиза шумно и горестно выдыхает, тыльной стороной ладони стирая оставшуюся влагу с красноватых щёк. — Я… Прости…       У девушки хватает мужества только на маленький побег. Из сырого подвала до своей комнаты. Она даже не посмотрит на него перед уходом. Она знает, что в его глазах жалость. А жалость — это унизительно, ведьмочка.