Задохнись мной

      Максим занимается самокопанием, но на самом деле мысленно роет себе могилу. Ритуальное погребение. В его руках лопата из обычного инструмента превращается в оружие. Эволюционирует, так сказать.       В этой гробовой тишине Максим наконец-то слышит себя. Не проповеди Влада, не протест Андрея, не приказы отца… Себя. И стоило ради этого терпеть все эти муки? Наверное, нет. Но у Максима не возникает чувства вины, напротив, какая-то зудящая под сердцем лёгкость. Облегчение. Ему нечего терять. Всё и так давным-давно потеряно.       Ему двадцать шесть лет, а впечатлений, как будто бы восемнадцать. Вся его жизнь — это что-то туманное, невесомое, что-то, что прошло мимо и даже не оглянулось. Пронеслось так близко, задело его плечом…       Умирая, Максим вспомнит лишь пару крупных побед в боксе, которые дались наиболее тяжко, и того мальчонку, что он когда-то нечаянно покалечил. Пару семейных скандалов, три первых выстрела, пять промахов, и… Может быть, её. Сидящую за столиком, жующую салат, говорящую так громко и искренне.       Вероятно, если бы Лиза появилась в его жизни раньше, то у них было бы чуть больше времени на то, чтобы понять друг друга.       Лиза поступала глупо, местами даже безрассудно, но Максима подкупала её непосредственная отвага. Лиза пыталась делать неправильные вещи правильными способами. Но так не бывает. Можно хоть сутки простоять около замка, просить злосчастную дверь отвориться. Но в конечном счёте её откроет лишь счастливый обладатель ключа. Ну, или смекалки. Смекалки и набора отмычек по акции.       Интересно, как долго ему предстоит обживать здешний подвал? Тут было вполне уютненько, не считая крыс. И Максим, увы, не о животных думал. Эти охранники за дверью то и дело перешёптывались, кричали, над чем-то смеялись, периодически взвизгивая, как свиньи. А он ещё братьями, их манерами был недоволен. Избалованный мальчуган.       Максим всё чаще думал о семье. Этого времени хватило, чтобы осознать: если и жить дальше, то обязательно как-нибудь иначе. Эта интенсивная терапия, чередующая голод и одиночество, будила в нём странные, давно забитые, затравленные мотивы. Зачем нужна такая жизнь, за которую ты даже не борешься?       Тут надо понимать одну большую разницу. Максим не хотел, не желал, у него не стояло на ту жизнь, что у него уже была. И если умирать сейчас, то без особых сожалений о прошлом. Он ни к чему не привязан, никому не принадлежит.       Но если Максим уцелеет, то как раньше жить уже просто не сможет. Все эти выходки, продиктованные желаниями отца, слишком далеко его завели. Максим пока не знал, чего хотел от жизни, кроме сросшихся костей и яблочного пирога, но зато имел довольно чёткое представление о том, что видеть и ощущать ему не хотелось.       Тоже неплохо. Надо же с чего-то начинать.       Максим слышит тихие шаги за дверью. Ему становится как-то не по себе, и он шумно закашливается. Когда эта чёртова ключица уже срастётся? Он вообще доживёт до этого дня?       — Привет… — Лиза выглядела непривычно растерянной и уставшей. Хотя, это лесть. Она была привычно растерянной и уставшей.       Но тем не менее не совсем глупой. Лиза училась на своих ошибках, даже на незначительных. Теперь она больше не будет отмораживать ноги. Она принесла какую-то тряпку, бросив её на пол. Отлично, Лиза здесь надолго. Опять о прошлом будут говорить?       В её руках оказывается бутылка воды и упаковка каких-то булочек. Она аккуратно открывает бутылку и протягивает всё это Максиму. Хотя ему бы не воды, а врача сюда… Вчера Лиза снова просила отвести его куда-нибудь, чтоб умылся. Тут довольно грязно было. Раны могли загноиться.       — Привет.       Он хотел бы быть каменным, непреклонным, но в воду впивается, как будто неделю её не видел. В его состоянии только пить и лежать, а не вести заведомо бессмысленные переговоры.       Лиза роняет на эти булочки какой-то чрезмерно виноватый взгляд.       — Я не знаю, можно ли тебе такое, но кухарка заболела, а я чуть пол кухни не снесла, пока пыталась картошку почистить…       Лиза не то чтобы не умела или не хотела готовить, просто из её рук сегодня валилось всё, что только можно. Пол едва не расходился между её ногами. Кастрюли падали, ножи стачивались, вода в трубах ржавела и не текла… В таком состоянии Лиза разве что солянку из мухоморов могла сварить, не испортив ни запаха, ни вкуса, ни консистенции.       — Ещё немного такого сервиса, и я назову этот подвал курортом. — Максим коротко усмехается.       Да. Вот только Лиза так себе турагент.       Они так и замрут с каким-то чудесным озарением на лицах. Лёгкие улыбки, невесомая теплота. Всё это продлится ровно до тех пор, пока Максим, отвернувшись в сторону, не закашляется. Лиза напряжённо вытянется, как струна, обеспокоенно глядя на парня. Но он не успокоится ни через десять, ни через двадцать секунд, изредка глотками захватывая воздух и издавая какие-то тихие мучительные звуки. Ключица по-прежнему ныла. Болезненно завывала…       — Максим? — Девушка приподнимается с пола, но не сразу. Ноги несколько затекли от неестественной позы и ледяных поверхностей. Она совершает пару шагов нему, пытаясь поймать отведённый взгляд. Присаживается поближе. Неужели ему так сильно повредили рёбра? Или это нормальная реакция организма?       Страх за секунду сменяется ужасом. Максим хватается свободной рукой за её запястье, прижимая чуть ближе к себе и заставляя рухнуть с корточек прямиком на пол.       — Что ты делаешь? — Она почти что дрожала. Максиму едва ли хватило бы прыти надолго её удержать. Если, конечно, ему действительно было так больно, как виделось девушке ещё пару минут назад… — Максим?..       — Больше никогда, никогда так не делай. — Лиза пытается одёрнуть руку. Максим протяжено стонет, почти хрипит, но не отпускает. — Посмотри туда. Посмотри, говорю! — Он кивает ей на краешек матраса. Совсем рядом, на полу, красуется три бритвенных лезвия. Лиза не успевает ещё понять, что к чему. Только испугаться. — Ты хоть головой думай, когда приказы раздаёшь. А если бы я спёр не только лезвия? А если бы я был зол и решил тебе мордашку подправить? А?! Тебя бы никакая штукатурка не спасла! — Он повышает голос, хочет выдержать паузу, но понимает, что некогда заниматься этим гнетущим атмосферу драматизмом. Он не сможет долго держать её из-за нарастающей боли в кости. — Мир, в котором ты живёшь, прекрасен. Но не имеет ничего общего с реальностью.       Максим врал. Её мировосприятие было неидеальным, но очень даже жизнеспособным. Он вон сам совсем недавно трезвонил, как легче ему стало после разговоров с ней. Просто их идеи, догмы и постулаты — это всего лишь проект, заготовка. И идеально они будут смотреться в смешении, когда наконец-то найдут баланс.       — Не надо… Пожалуйста… Я прошу тебя, давай поговорим.       Она настолько оцепенела, что даже крикнуть кого-нибудь не подумала. Лиза медленно перевела взгляд с украденных лезвий на Максима. В его глазах читался какой-то неестественный покой для человека, что сидит в подвале чужого дома едва ли не цепи. Что держит её так рьяно и угрожает изрядно подпортить личико.       — Больше никогда так не делай, слышишь меня?! Никогда! Даже если перед тобой ребёнок. Я вот одного уже когда-то спас, а она меня чуть не прикончила.       Он отпускает её также резко, как недавно схватил. Лиза борется со ступором буквально несколько секунд и тут же в спешке отбегает.       Максим побоялся её не удержать из-за боли в ключице или и впрямь решил преподать урок, пока этого не сделал кто-нибудь порешительнее и злее?

***

      — Андрей. — Голос Влада звучит строго, нравоучительно, призывает к порядку и, кажется, к ноге. Влад мог бы стать ему вторым отцом, но не братом. Они никогда не будут говорить между собой на равных. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? Эта женщина ничего не знала. А если бы даже и знала, мы могли как-то иначе решить этот вопрос. К чему было её убивать?       Андрей прикрывает глаза, смиренно и длительно выдыхая. Влад как будто нарочно всё время обитал где-то поблизости, присматривал за делами, заметал следы. Всё ему нужно было проверить, во всём убедиться. Всё понять и разведать. Андрей вообще изумлялся, как тогда, два года назад, у брата хватило выдержки не лечь между ним и Кристиной и не начать раздавать ценные указания. А что? Два самых близких человека совокупляются! Этот процесс определённо нужно проконтролировать.       Может, эта дура и не залетела бы тогда.       — Да мне похуй знала она что-то или нет! Макса похитили и мою дочь! Ты мне предлагаешь сидеть и ждать?! Убийство этой бабы они точно заметят. Может, разозлятся и захотят отомстить. Ну, или хотя бы проявятся.       Мужчины стояли на крыльце около дома, не решаясь зайти внутрь. Сейчас отец проводил с Евой воспитательные беседы, а в них лучше всего было не вмешиваться.       На улице царила восхитительная погода. Она явно не разделяла воцарившегося напряжения, щедро одаривая каждого из мужчин порцией горячего летнего солнца. Витамин D — это полезно, отметит про себя Влад.       — Отлично, просто прекрасно. В тот момент, когда до передачи денег остаётся два дня, ты решаешь заставить их проявиться. Если Аню действительно похитили Милютины, ты не боишься, что своими выходками подтолкнёшь их отыграться на ней?       На самом деле, догадка о том, что Милютины причастны и к похищению Ани тоже, была очень даже не плоха и вполне обоснованна, хотя и имела ряд существенных недостатков. Во-первых, похитители проявились не сразу, будто сами ребёнка нашли случайно и намного позже трагического похищения. Во-вторых, они просили лишь денег, и никак не заикались ни о предстоящих выборах, ни даже о строительном бизнесе семьи. Ничего. На конкурентов это походило мало. Скорее на каких-то профессиональных вымогателей. Причём настолько профессиональных, что им ничего не стоило выкрасть ребёнка из дома, доверху напичканного камерами, датчиками слежения и охраной. Дома, который даже сами жильцы боялись покинуть без явного отцовского одобрения.       — Не боюсь. И вообще, это мой ребёнок. Я сам решу, что и как мне делать.       — И премия отец года достаётся…       Влад редко позволял себе общение в подобном тоне. Язык иронии давался ему сложнее, чем латынь.       — Заткнись! — шипит Андрей, медленно отворачиваясь и всматриваясь куда-то в сторону. — Тоже мне… Папаша нашёлся… Хочешь, чтобы моя дочь тебя отцом называла? Не дождёшься! И Крис передай, что ребёнка она больше не увидит! И пусть только попробует что-нибудь выкинуть! Я её в психушку засажу! Или в один из отцовских притонов!       — Прекрати сейчас же.       Влад тоже повышает голос, но он, в отличие от брата, умеет держать себя в руках. Или не умеет не держать?       — Я не дам тебе ещё и здесь глупостей натворить. Как ты будешь смотреть в глаза дочери, когда та спросит, где её мать? Что ты ей скажешь?       — Правду! Что её мать шлюха и наркоманка. И что у её дяди нет ни вкуса, ни мозгов. — Влад собирается что-то возразить, но не успевает найти подходящих слов. Достаточно приличных для того, чтобы проговорить их вслух. — Слушай, если она тебе так нравится, трахни её уже и угомонись! А от меня и моей дочери отстань! — Влад собирается что-то возразить, но не успевает. — Отъебись, я сказал!       Моралист хренов… Андрей психует, не выдерживает, хлопает дверью и уходит в дом. Слезливы вид сестры его так не трогает, как брата. Его, казалось, вообще ничего не трогает. Такое, как он, не трогают. Особенно руками. Андрей окончательно не выдерживает. От него не осталось ни кусочка после каждодневных ссор с отцом и паралимпийских игр с призовым фондом виде его внимания. После десятого, юбилейного убийства и потери дочери… Он не любил Аню. Он совсем ничего к ней не чувствовал. И потому поступал безрассудно. Ну и пусть они её пристрелят. Тогда хоть деньги на откуп не придётся брать у отца…