Задохнись мной

      Лиза чувствовала себя лишней, поломанной, обрюзглой деталью некогда идеально работающих часов. И куда её ни приткни — всё одно, результата не будет. Часы либо заглохнут, либо начнут отставать. Могут, конечно, и дальше продолжить идти, но тогда какой в ней толк? Просто сделать механизм крупнее, тяжеловеснее?       Люди вокруг неё плохо отдавали себе отчёт в своих же поступках, но это не мешало им куда-то двигаться и мало-мальски расти. Как говорится, не можете бежать к своей цели — идите, не можете идти — ползите, не можете ползти — лягте по направлению к этой цели. Они все были ведомы разным, чем-то неосмысленным и чужим. Но от этого пронзительного осознания почему-то ни разу не стало легче.       Если есть в этом мире панацея, Лиза отдала бы всё за лекарство от бессилия.       Ну и от сердца бы тоже что-нибудь прихватила.       — Аккуратно. — Стоило отцу немного присесть, как Лиза тут же встрепенулась и слегка наклонилась в стремлении прервать его героические попытки подняться.       — Спокойно, ведьмочка. Врач даже разрешил потихоньку вставать. Обещает, что через недельку-другую марафон побегу.       Мужчина чуть усмехается, но так по-доброму, великодушно. Вставать он пока не решается: слабость в теле всё никак не проходит. Медленно поправляет подушку и замирает в довольно половинчатой позе. И не сидит, и не лежит, но на Лизу смотрит не прерываясь. Бедная девочка. Бледная, дёрганная. За него, должно быть, переживает.       — Марафон не надо. Мы ещё не знаем, чем это всё было вызвано… Может, переутомление сказалось. Ты так много работал…       Лиза осторожно сидит, примостившись на краешке кровати и смотрит как-то чересчур виновато. Смотрит в сторону, не на него. Думает о стольких вещах и ни о чём сразу. Был бы здесь Стёпа, он непременно бы всё уладил и с отцом бы такого не допустил. Парень был так бесконечно ему предан… Но и про себя, свой долг и честь не забывал.       А Лиза так беззаветно любила папу, что сил любить себя совсем, кажется, не осталось.       — Ничего, сейчас выиграем выборы, а там дальше посмотрим. Работы, конечно, не поубавится, но её хоть будет кому доверить. Что там, кстати, с этим… Отродьем Кирсановых?       Лиза как могла избегала этого разговора. Дважды «случайно» приходила в те часы, в которые отец гарантированно спал. Один раз сама говорила так много, и всё больше про здоровье, про приступы, про врачей, что не оставляла места и для банальных вопросов. Даже для самих ответов не всегда.       Игорь, как только очнулся, в самый первый раз дал дочери вполне себе чёткие, конструктивные указания. Но кто ж знал, что Лиза не додумается перевернуть и прочесть подаренную инструкцию.       — С журналистами я поговорила, — Лиза начинает издалека, будто выглядывая из окопа и не зная, как заслонить собой очередной летящий на них снаряд. Снаряд по имени Максим. — Там, правда, пришлось помучиться, чтобы доказать, что я твоя дочь.       Её голос звучит чуточку веселее. Лиза не давала с отцом интервью, не показывалась на публике, не посещала светских вечеров или публичный застолий. В прессе знали, что она есть… Люди в городе тоже знали. Но для них Лиза была скорее сухим фактом, нежели живым человеком. Милым, скромным дополнением к безупречной репутации отца.       — С Кирсановыми пока всё сложно… Я не уверена, что он захочет нам помогать.       — Жить захочет — будет играть по правилам. Не сюсюкайся ты так с ним. Такие люди понимают только язык страха. Сами на нём говорят и других учат…       Лиза немного выдыхает. Папа на неё не серчал за проявленную слабость и промедление. И, видимо, говорил с кем-то из охраны о нём. Хотя тут и без слов всё было понятно. У неё рука бы не поднялась кого-то так покалечить.       Сами на нём говорят и других учат… Максим не прирезать её хотел, а языку своему обучить? Лиза тонула в догадках. Он успел бы ей навредить? Весь переломанный, уставший, с повязанной рукой. Зависит от желания и боли. А если не смог бы, то зачем тогда было пытаться?       Максим действительно заделался в учителя? Подтягивал её в предмете выживания? У Лизы по нему уверенная тройка.       И как хотелось бы прийти и получить на всё ответы. Но это ведь придётся говорить. Смотреть и думать без конца, а правду ли тебе городят? И если да, то всю ли? Быть может, только ту, что повкусней? Послаще?       Она не успеет по-настоящему улыбнуться и насладиться мудростью отца. Лиза и впрямь боялась. Не его гнева, нет. Стать разочарованием. Но чем больше она избегала острых углов, чем старательнее изображала послушницу, тем ближе становилась к нему. Максим в чём-то был прав. Они очень похожи.       Неожиданный телефонный звонок заставит Лизу вздрогнуть. Игорь чуть поморщится и потянется к ящику прикроватной тумбочки. Неужели ему позволили хранить тут телефон? Странно. Дочери он ни разу не позвонил.       Игорь поднимет трубку, пробурчит недовольное «Алло», но эта досада поглотится шумный вдохом. Лёгкая отдышка. Вероятно, врач многое упускал в своих туманных формулировках: «приступ», «стабильно», «понаблюдаем». Лизе было не за что его винить. Служебная этика, как иначе?       Папа будет постепенно мрачнеть, голос станет значительно грубее и ниже. Он как-то слегка поёжится, незаметно сутуля плечи, чуть дальше вжимаясь в подушку. Лиза привыкла к плохим новостям. Но редкие из них заставляли отца содрогнуться. Порой ей казалось, что он сделан из каркаса или титана, что мышцы на его лице — не более чем изящный декор. Он умел улыбаться, смеяться и плакать. Но всё это было заранее спланировано. Семейными праздниками, уютными вечерами, её концертами или похоронами. А на все внезапные события Игорь реагировал практически никак. Своим безразличием, ловко обезоруживая оппонентов.       — Мария Семёновна умерла вчера… Вернее, её убили.       Лиза слышит эту новость и никак не может её принять. Эта милая женщина, что сдавала ей квартирку почти три месяца, не могла, не могла так быстро и без причин…       Да, в конечном счёте, Лизе пришлось съехать. Но девушка даже ещё всех вещей не забрала. И смерти хозяйке точно ведь не желала.       Этот обмен звуками, всхлипами и взглядами продлится ещё немного. Игорь чуть углубится в подробности, стараясь не перегнуть палку, но в то же время пробудить в Лизе давно уснувшие, запрятанные мотивы. Кирсановы были его врагами и таковыми останутся навсегда. Его девочке, его ведьмочке лишь немного не хватает стержня и стимула для того чтобы разделить праведные порывы отца. Он докажет ей, что Максим заслуживает страданий. И что в ней достаточно смелости, чтобы их причинить.

***

      Лиза рассыпалась на кусочки под натиском этой боли. Её пугал не сам факт смерти. Не маленькая уже, привыкла. Пугало осознание, что в этой смерти львиная доля вины — её. Лиза выбрала эту квартиру, Лиза не обеспокоилась безопасностью владельцев, Лиза, в конце концов, так и не решила вопрос касательно кандидатуры Кирсанова и участи его сына.       Если раньше Лиза себе казалось просто бесполезной, то сейчас её «помощь» смело можно было назвать вредительством. Теперь не только репутация семьи страдает, терпя потери в рейтинге и в деньгах… Теперь умирают люди. Хорошие, живые… Качественные люди. Таких нынче мало, почти что не производят.       А Лиза их губит. И губит нещадно.       Собрать эти эмоции, цели и голоса было сложно. Слишком разрозненная масса. Не единая консистенция.       Впрочем, ей повезло. Ненависть соскучилась по Лизе и пришла её навестить, замешав в себе всю эту свору голодных демонов.       Она была такая злая, но такая целая.       Лиза сжимала губы, взглядом испепеляла всё, что видела. Но эти напыщенные эмоции лишь форма и метод защиты. Её броня. На деле Лиза ненавидела лишь себя и собственную тупость. Но признаться в этом пока ещё не решалась. Не вовремя, не к месту, не пора.       Когда она вновь спустится сюда, когда в нос ударит неприятный запах сырости, а кожа на руках постепенно начнёт покрываться мурашками… Лиза захочет вынуть из груди это чёртово сердце и подарить ему. Нет, не по доброте душевной. А лишь чтобы Максим прочувствовал ту боль, что циркулирует внутри. Чтобы ощутил, как под тяжестью чувств содрогается тело. Ещё немного, и эти судороги просто сведут с ума.       Максим, кажется, рад её видеть намного больше, чем раньше. Лиза этой радости не разделит.       — Я знаю, что напугал тебя. Извини. — В любое другое время Лиза бы даже удивилась, услышав от него эти слова. Но в данный момент сил и времени для удивления не нашлось. — Просто по-другому ты бы не поняла… Я не хотел мстить или… Пугать тебя. Просто это всё очень затянулось. Я понимаю, что ты чувствуешь. У меня тоже такое было… В первые раза три перед тем как выстрелить. И ничего хуже я не испытывал. Каждый раз стреляя ты понимаешь, что назад пути нет. Секунду назад ещё был, а теперь уже нет. И никогда не будет… Не вздумай пробовать. Тебе не понравится это, Лиза.       Стоит ему назвать её по имени, Лиза тут же приподнимает уставшие заплаканные глаза, но никак больше не реагирует. Максим говорил немного сбивчиво, слегка торопливо, расставляя логические паузы, но то и дело спеша, боясь, что она уйдёт или передумает. Он даже про приветствие на этот раз позабыл. Уж слишком плохо они вчера расстались.       — Мне уже не нравится.       Она говорит это шёпотом, но так уверенно, будто бы плюя этими словами.       — Что ты имеешь в виду?       — А я теперь тоже убийца. Мы с твоими братьями теперь вроде как подельники, получается…       — Послушай…       — Нет, это ты послушай! Почему близкие мне люди постоянно умирают из-за вашей семьи?! Почему Стёпа умер, почему Мария Семёновна?! Почему папа лежит в больнице?! Почему ты сидишь тут, хотя должен сидеть в тюрьме?!       Лиза чуть отстраняется от дверного проёма, срывается на крик, который в подвальном помещении рассеивается как-то неестественно, создавая оглушительное эхо. Что-то металлическое блеснёт в её руках и тут же с психом отлетит в противоположную часть комнаты, как когда-то туда отлетела пустая бутылка из-под воды. Кажется, это был нож. Какого чёрта творится в её голове?       — Почему убивали, подставляли, калечили людей вы, а страдать должны другие?! Я ненавижу вас всех! Ненавижу тебя! Ненавижу!..       …себя. Лиза ненавидела себя. И это было вполне ожидаемо. Она то и дело срывалась на крик, и Максим немного даже ей чем-то завидовал. Такие яркие эмоции, чистые и неподдельные. Ему бы запечатлеть их, законсервировать. Уж он-то бы их берёг. Ко дню рождения, к первому мая или на Новый год.       Лиза накрывает голову ладонями, зажмуривая глаза и кончиками пальцев касаясь волос. Скрыться, спрятаться, убежать. Было бы куда только…       — Она ведь ни в чём не виновата… Она просто сдавала мне комнату… У неё дочка, муж, две маленькие внучки, которые никогда больше не увидят бабушку. Никогда… — В её глазах снова застревают слёзы. Лиза больше не кричит. Ей слишком больно.       Максим выжидает с пару минут. Надо дать ей время. Чтобы успокоилась.       — Дальше будет только хуже. Если ты думаешь, что сдашь меня полиции и всё закончится, то ты ошибаешься. Прежде чем я окажусь за решёткой умрёт ещё очень много людей. Следователи, свидетели, кто-то из семей погибших. — Небольшая пауза. — Мне жаль, что так получилось. Правда жаль, но это не закончится так, как тебе бы того хотелось. Даже если ты наберёшься смелости и прикажешь меня убить. У меня слишком целеустремлённые родственнички. И они вряд ли когда-нибудь оставят вас в покое.       Лиза всхлипывает чуть тише, стараясь вслушаться и понять. Его речь для неё, как кувалда или топор. Непосильная и большая.       — Единственный способ это остановить — это всё вернуть так, как было. Помоги мне отсюда выбраться и тогда никто больше не умрёт. Я тебе обещаю.       — Я… Я не могу… Нет.       Она отрицательно мотает головой. Испортить и загубить то, что терпеливо взращивалось семьёй на протяжении стольких лет. Папа ей точно этого не простит. Но у Максима был опыт в подобных делах. Игры на чувстве вины и родительских слабостях. Ему пришлось проявить немало смекалки в ту ночь, когда он её отпустил.       И он готов проявить её снова.       — Можешь. Это лучше, чем позволить умереть ещё кому-то. Если ты боишься гнева отца, то у меня есть парочка идей, как не разочаровать твоего старика и не подставиться. Но ты должна мне помочь. Иначе люди продолжат умирать. Из-за тебя, Лиза.       — Чёрта с два… Я не поведусь на твои манипуляции.       — А на чьи поведёшься? На манипуляции своего папаши? Открой ты, наконец, глаза. Я тебе не враг и не хочу им становиться. Я мог тебя прикончить или хотя бы попытаться, но не стал. Мне жаль, что всё так сложилось, но от того, что ты повсюду ищешь виноватых, лучше не станет. Пока я сижу здесь смерти не прекратятся, умру или меня посадят — тоже. Ты готова жить с таким количеством крови на руках? Предупреждаю, это дерьмовое чувство.       Мёртвый Максим убьёт больше человек, чем живой. Это факт.       Лиза не хочет этого слышать и всячески бегает, рыскает взглядом по тускло освещённой комнате, скрестив руки на груди, и так не решаясь что-нибудь возразить. Максим заканчивает говорить и громко закашливается. Здешняя сырость не шла ему на пользу. Наверное, в так презираемой им тюрьме условия содержания были несколько лучше. Он надеется не узнать этого.       — Так и почему ты не стал? — Голос Лизы становится как-то естественнее, за этим хрипом и усталостью угадываются знакомые и полюбившиеся нотки. — Ты ведь мог хотя бы попытаться… Или оставить пару шрамов. На память. Чтоб не повадно было… Я знаю, так часто делают.       — Потому что я понимаю, что ты испытываешь, о чём думаешь и как злишься. Я прошёл через это. И прошёл хреново. Ты думаешь, я о себе забочусь? Нет. Я бы лучше здесь подыхать остался, чем опять всё это дерьмо разгребать… Но ты же себе не простишь этого. В лучшем случае пойдёшь по моим стопам: перестанешь вообще что-то чувствовать, в худшем — отправишься вслед за теми, кого убили. Ты мне нравишься, Лиза. Благодаря тебе я очень многое понял. И я хочу хоть что-то исправить, пока ещё можно.       Максим не был таким осознанным ни секунды за минувшие двадцать шесть лет. Даже его слова — деловой сленг вперемешку с ругательными афоризмами подростков — как-то стройнее стали звучать. Осмысленнее, что ли. У него не будет второго шанса произвести первое впечатление. Либо он убедит Лизу сейчас, либо больше уже никогда.       — Хорошо. — Она прикрывает глаза и шумно сглатывает. — Я помогу тебе. Если ты действительно обещаешь, что больше никто не пострадает.