Задохнись мной

      День тишины — это день накануне голосования, когда прекращается любая возможная агитация. По телевизору больше не мелькают причудливые морды со смазливыми обещаниями, школьники на улицах не раздают листовки за гроши. Повсюду сдираются плакаты. На радиоэфирах сворачиваются сомнительные дискуссии. Вдалеке виднеется финишная прямая…       В такие моменты кажется, словно ничего до этого и не происходило. Словно не было этого сумасбродного месяца. Не было пистолетов, пленения и убийств. Не было угроз и бессмысленных оправданий. Чистый лист. Незамаранная фотоплёнка.       Всё шло своим чередом. Лиза выхаживала отца (тот уже дней пять, как вышел из больницы). Врач выписал его под строгие заверения о том, что мужчина будет безукоризненно выполнять все необходимые предписания. К тому же, у него дочка дома. С ней так просто не забалуешь.       Лиза действительно жила дома, но боялась там находиться. Она всё чаще сбегала в студию, где преподавала. Задерживалась с желающими позаниматься после окончания тренировок, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. А ещё вместе с Сашей и Татьяной Сергеевной ставила новый танец. Не обошлось, конечно, без очередной порции конфликтов.       — Нет, ну ты вообще в своём уме? То ты по несколько недель трубку не берёшь, то являешься? Ты с отцом в больнице была, а не в Антарктиде, нельзя было позвонить?       — Нельзя. Я не могла разговаривать, Саш… Я очень испугалась. Кроме него у меня никого нет, и… — Лиза не успеет договорить.       — И совести, видимо, тоже.       — Так, вы готовы? — Из-за кулис покажется Татьяна Сергеевна. — Мы будем ставить танец или вы продолжите пререкаться?       В последнее время Лиза совершала довольно много глупостей. Она находилась в бесконечном поиске себя и периодически, срываясь с верного маршрута, натыкалась на завалины и булыжники. Спотыкалась, падала, но продолжала идти.       А эти люди вокруг как будто бы не понимали масштаб трагедии. Лиза невольно вспомнила о Максиме. Сколько бы ошибок она не совершила, сколько боли бы ему не причинила — всё одно. Он не сводил с ней счётов, не мстил и не издевался. Он терпеливо направлял Лизу. Терпеливо дожидался того момента, когда она наконец сможет прислушаться и понять его.       Максим был едва ли не худшим человеком, которого Лизе довелось встретить. Но в этом была своя чарующая прелесть. Будучи воплощением всего дурного, он помогал Лизе по крупицам принимать тьму в ней самой.       Принимать собственную тьму неимоверно важно. Порой мы так долго к этому идём, замедляемся и опаздываем, что к концу жизни, кроме тьмы, в нас ничего другого не остаётся.       День тишины для Максима ничем не отличался от сотни прочих. Тогда, сидя у неё в подвале, он приобрёл не только парочку переломов, но и бесценный опыт.       Тот первородный, животный страх, что он испытывал в моменты убийств или при ругани с отцом, мгновенно куда-то улетучился. На смену ему пришёл другой страх. Дожить до сорока лет овощем. Дожить до того, что, будучи кем-то схваченным и убитым, он не испугается и даже не огорчится. Первой эмоцией будет не злость, не опасение, не страх. Первой эмоцией будет что-то лёгкое, вдохновляющее. Как будто твои мучители хотят для тебя лучшего.       Он с трудом мог сказать, хотела ли Лиза лучшего для него, но то, что не хотела боли и смерти — это уж точно. Максиму было даже жаль, что пришлось так подрезать ей крылья. Эта воздушная девочка, щебечущая о счастье и всепрощении, его подкупала. Или выкупила, украла.       Но новая Лиза нравилась ему только больше. Как будто вся эта суматоха вдохнула в неё жизнь. Не лёгкость, не избавление, а именно жизнь со всеми вытекающими из неё последствиями.       Максиму было чем заняться в последние дни. Он не вылезал от всевозможных врачей и больниц, без устали делал рентгены и пил какие-то витамины. Ему серьёзно повезло: рёбра поломаны не были, обнаружились лишь небольшие сколы. А вот ключица будет заживать долго, врачи обещали, что больше месяца, может быть, больше двух. Но это уже мелочи. Главное, что срастётся правильно.       Меньше всего Максим хотел идти к стоматологу, но, взяв в руки себя и прихватив заодно банковскую карту, всё-таки решился на поход к врачу. Тут повозиться придётся немного дольше, но зато ему пообещали почти что голливудскую улыбку. Мол, сделают лучше, чем было.       Максиму было достаточно, чтобы просто сделали.       Синяки, ссадины и порезы потихоньку сходили. При регулярной обработке кожа обновлялась быстрее. Ему пока точно не могли сказать, останется ли на щеке шрам, но этим Кирсанова было не напугать. У него уже был опыт сведения шрамов. Подумаешь, одним больше.       Да и вообще: шрамы украшают мужчину. Жаль только те, что в душе, не считаются. Он был бы круче древнего Аполлона.       Максим предвкушал серьёзный разговор с отцом, но сам к нему пока что не подводил. Он ждал удобного момента, чтобы на очередной полупрозрачный намёк или указание ответить решительное «нет». Это будет сложно, но он справится. Это легче, чем ждать, пока срастётся ещё одна горсть костей.       Максим лечил не только тело, но и душу. Он всё чаще оставался наедине с самим собой и паршивые мысли впредь уже не гнал в сторону. Не забывался многочасовыми тренировками, не загружал себя бестолковой работой и мнимыми делами. Он честно думал о том, что его тревожит.       Это откровение множило вопросы, но хотя бы не ломало его внутри.       Кирсанов долечил зубы и всё-таки отведал тот яблочный пирог, о котором всё грезил, сидя в подвале. Завершил переговоры о строительстве, сведя к минимуму данные ранее обещания. Нетерпеливый заказчик был загнан в тупик. Грех не воспользоваться таким шансом.       Но куда бы он ни шёл, что бы ни делал, жизнь циклична. Максим вернулся к тому, с чего начинал. К Лизе. Теперь, когда они могут говорить на равных, теперь, когда не скованы чужой враждой… Кощунством будет не попытаться забрать её себе. А пока…       Каждому нужен день тишины. Не только во время телевизионных шумих, крупных избирательных кампаний. День тишины нужен тем, кто устал, кто бесконечно измучен. Кто оглушён чужими криками и делами.       Кому трудно расслышать даже себя.

***

      Где-то в глубине души Лиза знала, что отец проиграет. Её выходка слишком дорого ему обошлась. Расхождение в голосах было небольшим, и рискни она довести до ума затею папы, всё могло обернуться иначе. Точно бы обернулось…       Но Лиза не рискнула. И расплатится за это сполна.       Игорь никак не комментировал произошедшее, лишь в самый первый раз ругался отборным матом, то и дело приговаривая «вот же ублюдок». Охрана в красках рассказала о том, как люди Кирсановых угрожали его единственной дочери. Это не могло оставить мужчину равнодушным.       Лизу, впрочем, тоже. Сначала она проклинала и Максима, и Влада, и всю их чёртову семейку на чём свет стоит. Но когда история начала звучать вслух, вдруг заметила и несколько всполошилась. Этот инцидент моментально снимал с неё всякие подозрения. И значительно обелял в глазах папы.       Она глубоко вдыхает и выдыхает. Её черёд выходить на сцену. Благотворительный концерт. Зритель совсем заждался. Слава богу, этот танец она исполняет в одиночку. Не придётся ни под кого подстраиваться.       — Итак, следующий номер! — Голос Татьяны Сергеевны Лиза узнает из тысячи. Строгий, но заряженный. Человек со стержнем внутри. Или стержень с нутром человека…       Лиза танцует яростно, красиво, стройно. Её движения — чистая эстетика. Плавные, уверенные, ритмичные. Её тело как будто бы живёт отдельной жизнью. Говорит иначе, проявляется по-другому.       Кто-то считает, что искусство — это эмоция. И они почти что правы. Но истинное искусство требует осмысления и формы. Чистую эмоцию трудно переварить. Не один год уходит на то, чтобы поместить её в сосуд поприятнее, сделать красочной и доступной.       Поэтому искусство, танец — это контроль. Лиза двигалась рвано, но эти лоскуты так гармонично меж собой сочетались. Казалось, даже проборы платья выбрали нужный ритм.       Они все — одна большая команда.       Максим будет любоваться жадно, неосмотрительно. Даже в поломанной Лизе этот огонь почти что не угасал. Она была бесподобна в своём ремесле. И чертовски, чертовски привлекательна.       После выступления в гримёрке Лизу будет поджидать большой букет из красных роз, кропотливо уложенных в декоративной корзине. Банально как. Но, признаться, всё равно мило. У неё не возникнет сомнений в том, кто отправил эти цветы. Максим уже наведывался с такими как-то… В тот самый день, когда она пожелала ему задохнуться.

***

      Максим будет перебирать документы в офисе. С новой должностью у отца поприбавилось и обязанностей. Разгребать это дерьмо, как ни странно, вызвался Андрей.       Его дочь, Аня, была найдена и возвращена отцу накануне выборов. Из-за этого дома разворачивались очередные тёрки, скандалы, но Максима это заботило мало. Он занимался восстановлением здоровья и делами фирмы. Как съёбывались, так пускай и разъёбываются. Сами.       Очередная заявка, очередной пакет документов. Клиент прислал результаты судебного процесса по вопросу застройки нового торгового комплекса. Прежде чем его отстраивать, следовало снести дом, но владельцем выступал муниципалитет, и на здание претендовал не только он. Максим станет лениво изучать текст. Ровно до того момента, пока не раздастся телефонный звонок и не собьёт его. Вот же гад… То есть Влад. Конечно же, Влад.       — Алло.       — Алло, здравствуй, Максим. Я тебя не сильно отвлекаю, ты можешь говорить? — Короткая пауза. — Как ты себя чувствуешь?       — Всё нормально. Ты же не за этим позвонил?       Голос Влада звучал как-то чрезмерно взволнованно. Для человека, запершего себя внутри, так и вовсе дико.       — Не за этим, верно. Ева этой ночью… Она сбежала. И мы нигде не можем её найти. Ты не знаешь, где она может быть?

***

      — Вот же дрянь малолетняя… — никак не унимался отец.       В его пространственном мышлении площадью метр на метр никак не могла уместиться одна простая мысль: его собственная дочь его предала.       — Я ведь предупреждал, что шкуру с неё спущу… Сука.       — Нужно подумать о том, куда она могла пойти. Друзей у неё нет, близких родственников тоже. — Когда в комнате показывается Максим, вместо дежурного приветствия Влад лишь коротко ему кивает, невозмутимо продолжая говорить: — Я поручил нашим людям проверить все камеры в округе. Ребята сообщат, как только что-нибудь обнаружат.       Максим кивает в ответ и усаживается за стол непривычно далеко от главы семейства. Как будто хочет показать свою непричастность к грядущим поискам. Хотя за Еву, признаться, было слегка тревожно. Куда же она могла пойти?       — Наш братец тебе уже доложил, что Ева сбежала? Что думаешь? — Андрей выглядел непривычно собранным. Его деловитый тон даже резал уши. Если бы не едкая ирония, то его и вовсе было бы не узнать.       Кажется, этот вопрос волновал не только Андрея. Виктор тоже несколько поднапрягся, ближе подвигаясь к столу, цепляя Максима взглядом. Несмотря на то, что почти все дела Андрею и Максиму приходилось решать коллективно или, как минимум, сообща, младший брат всегда был несколько изворотливее. В нём мятежный дух был сильнее желания угодить отцу.       — Думаю, что паниковать рано. Надо поговорить с её учителями, репетиторами. Может, с бывшими одноклассниками…       — Да ну, как мы раньше не догадались.       — Поговорить, Андрей, а не убить или угрожать убийством. Твои выходки могли стоить мне жизни.       — Мог бы сказать «спасибо», что мы из-за тебя тут жопу рвали. В следующий раз так и быть, обойдёшься.       — Следующего раза не будет.       — Андрей! Держи себя в руках.       Максим едва успевает закончить фразу до того, как в разговор встревает отец. Его губы смыкаются в трубочку, а правая рука оказывается сжата. Он ударяет по столу кулаком. Негромко, но ощутимо призывая к порядку.       Влад уклончиво молчит, кажется, витая в своих мыслях. Странно, прежде за ним этого не водилось. Или же Максим попросту не замечал…       — Надо найти её как можно скорее. Мы не можем сорвать эту свадьбу, — продолжает Виктор.       Максим ловит внезапное озарение и как-то слегка нелепо, очень быстро приподнимается.       — У меня встреча с застройщиком. Совсем забыл. Созвонимся вечером, как только что-нибудь прояснится.       Он ловит череду неодобрительных взглядов. Громче всех негодует Андрей, но вслух ни слова не произносит. Лишь дышит отчётливее, слегка покашливая.       Братской любви у них не случилось. И дружбы, увы, не получится.