Задохнись мной

      — А потом что? Ты думаешь, что всё закончится? Не-ет. На посту мэра у твоего отца появятся новые враги. И тебе опять придётся делать то, чего ты не умеешь и не хочешь. Поверь, я через это проходил.       Лизе с трудом верилось в чьи-то фальшивые уговоры и лепет, но Максим таскался за ней и до её трагического предательства, и после. Таскался и всё твердил, что она — такая же.       Но Лиза была другой, несколько более зрелой и чуткой. Люди не вызывали в ней столько негативных потуг. Хотя и порой чудовищно настораживали.       Вот и сейчас Лизе отчётливо казалось, что прямо тут, за её спиной, стоит его призрак. Стоит и посмеивается… Нет, не посмеивается. Стоит и нагло хохочет. Ржёт. Ну что, девочка, доигралась?       — Лиза, дорогая, послушай… Этот благотворительный вечер — наш шанс. Я же не прошу тебя ни о чём таком, не прошу его убивать… Ты просто передашь маленькое послание. Во время концерта пригласишь на сцену и вручишь конверт. Уверен, он не сможет нам отказать после того, что прочтёт на глазах многолюдной толпы, под прицелом камер… — Игорь заговорчески улыбался, тихонько поглаживая руку дочери. — Ну же, ведьмочка…       — Я же уже сказала, что не хочу в этом участвовать. Суть благотворительного вечера в том, что он предназначен для благотворительности. К тому же, он может стать последним для нашей студии. Я не хочу затевать там какие бы то ни было интриги.       Девушка тяжело вздыхает, поднимаясь из-за обеденного стола. Мягкая ладонь аккуратно выскальзывает из отцовских «объятий» в попытке поправить волосы. Дурацкие пряди. Чёртова краска… С каждым днём волосы пушились всё больше.       — Лиза. После проигрыша на выборах наш бизнес и так терпит большие убытки, а тут ещё как некстати этот Ильин… И это не мы развязали эту войну, это они роняют рынок, продают товар по ценам ниже себестоимости. Ты хоть понимаешь, чего нам может это стоить?       Нам. Наш. Мы. В ушах у Лизы уже кровоточило от обилия общности, которую вкладывал горячо любимый папочка в свои слова. И это он даже не груз ответственности делил… Это он за Лизой с поводком в руках бегал, так и норовя её догнать, словить и пристегнуть. К ноге, Лиза. К ноге.       Она собирается ещё что-то возразить. Причём наверняка что-то дельное, важное, но телефон спасительно брякает, и она со всей своей концентрацией торопится уставиться в ярко мерцающий экран. Ничего важного… Может быть, реклама или сотовый оператор.       А, нет. Это был Сашка. Недовольный ею Сашка. Ещё бы он был довольным. Лиза опоздала на репетицию.       Саша: Где где???       Она тяжело выдыхает и тщетно пытается вспомнить какие-нибудь проклятия или ругательства. Но на ум, как ни печально, приходят только молитвы. Жаль, что теперь они ей уже ни к чему. У Бога нет того, что нужно Лизе.       Жизнь — не контрольная по химии. Правильные ответы нужно не найти, не выпросить, а создать.       — Да… Извини, это срочно, по поводу концерта. Э… Давай вечером поговорим? Я пораньше приду. Не забывай пить лекарства. И пожалуйста, не запивай их чаем, только водой, ладно?       Она заполняет пустоты чем-то грузным и безнадёжно неважным. Говорит часто, да так, что теряется смысл. А его ведь и так мало… И не только его. В последнее время Лизе многого не хватает.       Долгих душевных бесед. Раньше они говорили с Максимом часами. Ругались, ссорились, срывались на крики, претензии и обиды… Но в конечном счёте, это обоим пошло на пользу. Лиза стала видеть то, чего раньше старательно избегала. Слова Максима оказались пророческими. И как бы сильно он ими не кидался, то и дело грозя сбить её с ног, с неверного пути… Он никогда не переходил черту.       Из всех окружающих её людей лишь Максим имел полное право ненавидеть и презирать её. Но вместо Максима это неожиданно стали делать другие. Те, за кого она боролась, кем гордилась и кого защищала.       Саша до сих пор не мог простить её двухнедельного отсутствия, они вечно цапались и препирались на своих танцах. А отец то и дело следовал чётко намеченному Максимом сценарию. Всё глубже погружая дочь в свои кровавые распри.       А Лиза чувствовала себя потерянной и ненужной. Папа как будто бы обещал любить лишь за дело, за помощь, за преданность и старания… Злоба, питавшая её ранее, тоже со временем растворилась. Месть Кирсановым перестала быть чем-то значимым, была вычеркнута из летних планов. И даже танцы, искусство и наставнический удел то и дело бились о суровую реальность.       После приватизации их студии там будет открыт магазин. Отец проиграл выборы (не без её участия), и теперь решить вопрос через мэрию не удастся. Ну, ничего. Так ей-предательнице и надо.       Она тяжело выдыхает. Нужно ехать на репетицию, хотя Лиза и так уже опоздала. Но лишь там, за кулисами, в зале, она совсем ненадолго забывается. Лишь там в ней просыпается девочка, заботливо похороненная девять лет назад. Среди мародёров и убийц, среди груды кровавых тел. С братом.

***

      — Андрей! Андрей! — Максим то и дело пытался окликнуть брата, замирая в противоположной части офисного коридора. В последние дни они оба находились на фирме слишком часто. И потому невольно пересекались. — Андре-е-ей!       В конечном счёте, Андрей действительно оборачивается. Максим читает на его лице напускное злорадство. Но это его уже давно не настораживает. Брат выглядел так всегда в те редкие моменты, когда не был пьян.       Это его стандартное выражение лица. Заводские настройки.       Интересно, их можно сбросить?       Ну, разве что только убить…       — Ты случайно не видел документы, которые я вчера на столе оставил? Отец договорился о подписании, надо срочно найти и отвезти их.       — Случайно видел. — Андрей вычурно усмехается, в попытке лишний раз задеть брата. Показать напыщенную несерьёзность его мотивов. — И даже читал. Слушай, Макс, а наш отец в курсе, что ты здание не застройщикам собрался отдать, а его врагу? Или постой, не врагу, а той девчонке? Что, сам провинился, так решил подарками её закадрить?       — Прекрати. Это вообще…       — А я-то всё думал, как так? Столько времени ни слуху ни духу. Хрен бы мы тебя нашли, если бы не она… И Влад ещё так вовремя подсуетился. Он в курсе ваших шашней, да?       — Это не твоё собачье дело.       Максим сначала порывается всё объяснить, как-то оправдаться, но вовремя понимает, что оправдываться, в сущности, не за что. Во-первых, с Лизой их связывало разве что туманное прошлое и горстка личных обид. Хотя ему, безусловно, хотелось бы большего. Во-вторых, Максим не сделал ничего, чтобы подставить или опорочить семью. Отец победил на выборах, их строительная фирма в буквальном смысле процветала. А этот жалкий магазинчик не принесёт им больших убытков, зато, возможно, сделает его человеком в Лизиных глазах.       — Да куда там мне до вас всех! — Я ведь… Как там говорит наш папочка? — Андрей как будто бы скалится, театрально закатывая глаза. Машет одной рукой близ головы, щёлкает пальцами в попытке поймать украденную мысль. — Выродок?       — А кто ты? Сколько я себя помню, ты всё за ним бегаешь, пытаешься услужить. Ты думаешь, он тебя за это полюбит? И не надейся. За тридцать лет вон не полюбил. Хочешь продолжать быть его шавкой — вперёд! А я не хочу так жить. Я устал.       Максим не знал, как это лучше донести до брата. Как вдолбить ему в голову, что искать любви у тех, кто любить не умеет, глупо? У него вон ребёнок под боком растёт, а толку? Бедное, брошенное дитя. Отдать бы его матери и откреститься.       Сам Андрей дочку попросту искалечит.       — Можно подумать, это тебя с детства пиздили и унижали.       — Нам всем доставалось. Но я не ищу виноватых и не собираюсь ни перед кем выслуживаться. Можешь говорить отцу всё, что захочешь, но документы отдай. — Максим выдерживает небольшую паузу. Хмурится. — И имей в виду: отмазку насчёт студии и магазина я уже придумал, так что, если всё же надумаешь ябедничать, делай это поубедительней.

***

      Любовь к детям, так или иначе, должна быть безусловной. Всемогущей, всесильной и очень большой. Такой, чтобы заполнить ребёнка «от» и «до», чтобы защитить и упрятать его ото всех бед. В противном случае, ребёнок — это не подарок судьбы, а неплохое коммерческое решение, вклад. Под высокие и не очень проценты.       Сколько в будущем ему принесёт Анечка?       Андрей не мог на неё спокойно смотреть. И нет, в нём не просыпалось родительских чувств. Скорее, что-то громоздкое жгло изнутри. Наверное, это вина.       Он не сможет её полюбить. Он совсем не умеет заботиться.       Андрей мог прислуживать, угождать, наводить порядки и делить территорию. Мог выполнять любые приказы, проводить лёгкие сделки. Он мог делать то, что не требовало проявления высоких моральных качеств. Сострадания, милосердия и любви. Кирсанову самому их чудовищно не хватало. Он не любил, не жалел самого себя и потому отбирал эти чувства у всех и каждого, кого видел.       Я страдаю, и вы будете страдать.       Он редко бывал тут даже до похищения Анечки, ещё реже стал заглядывать после него. Сейчас в нём тоже не скопилось духу, чтобы войти. Андрей замер в дверном проёме, деловито подглядывая за тем, как юная нянечка управляется с его дочерью. От него в ней, правда, разве что гены… Да и те, честно сказать, так себе.       — Милая, смотри, кто пришёл… — нянечка улыбается, показывая девочке пальчиком на взрослого злого дядю.       Она сидела с Анечкой на полу, перебирая многочисленные игрушки. Домработницы скупили, должно быть, не один магазин. Андрей невольно ей даже позавидовал. У него в детстве даже одежды вдоволь бы не нашлось, несмотря на богатство и статус родителей.       — Па-па, давай скажем? Па-па, — методично повторяет девушка, слегка наклоняясь к ребёнку. — Она на днях говорила «папа». Странно, что сейчас не хочет… Сегодня мы вроде выспались, не капризничали. Да, милая?       Анечка действительно оторвала свой взгляд от игрушек, хотя кубик из рук всё ещё не выпускала. Она глядела на Андрея так странно. Наверное, все дети так смотрят… Мужчина попытался припомнить маленькой собственную сестру, но у него почему-то не получилось. Ева в его жизни присутствовала лишь номинально.       Проку от неё не было никогда.       — Ать! — Девочка что-то шумно кричит, будто бы выпуская звуки непроизвольно.       Она говорит папа? Она действительно говорит?       — Всё нормально, — глухо давит Андрей и подходит ближе.       Он даже заступает за тёплый ковер, присаживается на корточки. Протягивает к ней руку. Девочка свободной ладошкой по ней то ли ударяет, то ли «даёт пять» — непонятно. Издаёт ещё один громкий вопль. Ну, хоть к маме пока не просится, и на том спасибо.       — Давай вместе скажем «привет, па-па»? — по-прежнему улыбается нянечка, отсаживаясь правее.       Она как будто бы уступала Андрею его законное место. Место рядом с его ребёнком. Вот только оно ему даром было не надо. Уж слишком это неблагодарное занятие — дети.       Анечка смотрит на папу и невольно роняет крохотный зелёный кубик. Одна маленькая ладонь оказывается не в силах его удержать. Ну, ничего, малышка. Это ты ещё груз ответственности не видела. Вот там, да. Есть над чем потрудиться.       — Не знаю, что с ней сегодня такое… Ваш брат вчера приезжал, игрушки со смесями заносил, так она так верещала. Сначала маму звала, потом «папа» начала говорить.       Влад. Это точно был Влад. Этот подлец не только около Кристины теперь вьётся, но и к дочери чужой пристал.       У Андрея в детстве семьи не было, и сейчас тоже, увы, не появится.       Его дочка ещё не выросла, а он уже в ней безнадёжно разочарован.       История повторяется. Андрей передаст этой девочке своё мрачное наследие, состоящее из мрака, боли и одиночества.       Передаст, как только расквитается с теми, кто прежде отдал это наследие ему.