Задохнись мной

      Максим никогда не был приверженцем ни одной религии. Все их многочисленные догмы звучали для него хрипло, почти контужено: «мы за всё хорошее, против всего плохого». И ни капли смысла, только идеология, паразитирующая в чьих-то пустых умах.       Максим внезапно для себя понял, что был бы не прочь выслушать чью-то другую, альтернативную версию событий.       После разговора с братом он кое-что резко вспомнил, отыскал (или выдумал?) для себя ответ. Всё это время его нещадно тянуло не столько к Лизе, сколько к её перманентной целостности. Тогда, девять лет назад, будучи ещё совсем крохой… она роняла слёзы на мокрую землю, горько плакала и молилась. И даже тогда в её действиях и словах было больше смысла, чем в каждом его поступке.       Максим осознаёт, что это не одна лишь религия сделала её такой… Такой самобытной и чуткой. Но он всё же хочет приблизиться и понять то, как смотрит на мир она.       Её ментальные очки ему симпатизируют.       — А тебе с непокрытой головой разве можно?       Максим едва отстаёт от Лизы, робко перешагивая порог храма. Она слегка оборачивается, как-то неестественно сжимая губы и с трудом выбираясь из потока детских воспоминаний.       — Это католический храм, тут можно, — тихо поясняет она.       Кирсанов в ответ кивает, ощущая неловкость. Он совершает ещё пару шагов, догоняя Лизу. Она то и дело меняла темп.       Максим смотрит чуть поодаль, впереди виднеется несколько лавок, уставленных друг за другом. Храм украшен чуть скромнее, чем он себе представлял. Кажется, его студенческие анекдоты про священников на новеньких иномарках несколько устарели. Максим переводит свой взгляд на Лизу, а та, как заворожённая, смотрит на одну из икон.       Мужчина на ней кажется Максиму крайне знакомым. Не будь он в церкви, даже словил бы нервное напряжение от этого внезапного приступа дежавю.       — Ничего не изменилось… — Лиза шепчет это то ли ему, то ли под нос самой себе. Её руки, лежащие друг на друге, и ладони, упирающиеся в собственные предплечья с потрохами выдавали всю её неуверенность. — Я так давно тут не была…       — Странно… Ты тогда так отчаянно молилась… И потом говорила про мать. — Максим перенимает её манеру и говорит негромко.       Он старается смотреть на икону, но это у него не выходит. Взгляд обращается к ней. Максим смотрит на неё позади, сбоку, пытается ухватить хоть одну эмоцию. Тщетно.       — Это была её вера, не моя. То есть, безусловно, это место многому меня научило. Помогло мне пережить смерть мамы, затем, — на этом слове она будто бы спотыкается, — Стёпы… Но на этом всё. В какой-то момент я поняла, что не могу доверять ему после того, что случилось. У кого-то находится достаточно смирения для того чтобы признать, что Богу виднее и так было нужно… Но у меня не нашлось. Я очень благодарна этому месту, но больше нам не по пути.       Максим отворачивает голову, стыдливо опуская её в пол. Он приложил руку к тому, что Лиза была сломлена тогда. И оказалась сломлена сейчас.       — Тут правда становится легче, — добавляет она как-то невпопад, не отрывая тусклого взгляда от священной иконы, то и дело слегка поглаживая себя по скрещенным на груди рукам. — Люди приходят сюда за надеждой… И получают её.       Кирсанов шумно выдыхает, поглядывая то на неё, то куда-то в сторону. Людей вокруг было немного… Горсть старушек, какая-то молодая семья, две девушки, стоящие где-то вдалеке и ставящие у одной из икон свечу… Разглядывая посетителей храма, Максим примечает одну женщину, замершую ближе ко входу и облачённую в тёмную мантию с белыми вставками на контрасте.       — Я сейчас вернусь. — Он решается отойти всего на несколько метров.       Максим не знает, почему так боится потерять её из виду. Маленькому мальчику внутри отчего-то кажется, словно стоит ему остаться одному, как против ополчится каждая живая душа. Где-то совсем глубоко него и вовсе сидит восторженное изумление: как такого, как он, вообще пустили на порог церкви?       — Добрый день, сколько стоят свечи?       — Добрый, — женщина как-то снисходительно улыбается, за мгновение понимая, что Максим тут нечастый гость. — За пожертвование.       Максим тратит с пару минут на то, чтобы выяснить, как работает эта система без чёткого номинала и на то, чтобы оплатить покупку. Лиза только шагает к следующей иконе, чуть более знакомой светским людям. Икону Божьей матери видел каждый, пожалуй, хотя бы раз, хотя бы на картинке… Девушка смотрит на неё то ли с претензией, то ли с сожалением.       Лиза не отказала Максиму в помощи лишь потому, что сама давно не осмеливалась сюда прийти. И хоть католики не запрещают посещать храм верующим всех конфессий, Лиза по-прежнему ощущает, что предала какую-то часть себя, отказавшись от маминых постулатов.       Но затем она вспоминает, куда привели её все многочисленные попытки жить и мыслить чужой головой.       Лиза учится верить себе и в себя, а это куда труднее.       — Куда ставить свечи за упокой? — Она поворачивает голову, услышав знакомый голос.       — Тут нет определённого места. Можешь ставить, куда посчитаешь нужным.       Максим благодарно кивает и одну их двух свечек в своих руках протягивает Лизе.       У неё нет настроения думать о том, что этой грудой воска он не отделается от всех своих многочисленных грехов и уж точно не избежит ада… Лиза вдруг вспоминает, что это даже не её мысли, не её фразы. Кто-то из прошлого (должно быть, мама) говорит за неё.       В прошлом — мама, в настоящем — отец… Лиза верит, что в будущем прорежется и её голос.       Она берёт из его рук свечу и чуть ближе подходит к иконе. Думает о маме, зажигает и ставит к прочим… ныне упокоенным душам.       Максим смотрит внимательно, приближаясь к иконе следом за Лизой. Медленно зажигает свечу от соседней, что получается лишь со второй попытки, и ставит с трепетом, аккуратно, держа свечу неестественно крепко.       — За твоего брата, — шепчет Кирсанов.       Лиза разворачивается и фокусирует на нём взгляд.       — Ты за этим сюда пришёл? Хочешь получить прощение? — Она не винит его, хоть голос и становится чуть твёрже.       — Что-то типа того. В последнее время я столько всего понял, но пока не представляю, что с этим делать.       — Ну, ставить свечки в храме, конечно, лучше, чем стрелять в людей, но я не думаю, что тебе это сильно поможет… Ты хочешь, чтобы тебя простили те, кто давно мертвы? Чтобы я простила тебя за смерть Стёпы? Или ты решил пойти по пути наименьшего сопротивления и извиниться перед тем, в кого никогда прежде не верил?       Лиза знает, что это некультурно, но всё же чуть заметно усмехается. В её словах нет ни горечи, ни яда. Она пытается помочь ему, понять, как в старые добрые времена.       — Я никогда не смогу этого оправдать, но я понимаю, что ты тогда испытывал… И если ты действительно, как и обещал, будешь делать всё возможное, чтобы никто больше не пострадал… То я думаю, что не так важно, насколько меньше тебя станут ненавидеть мёртвые или их родственники, если ты подаришь десятки жизней другим. Но для этого нужно сначала простить самого себя.       Лиза предаётся коротким воспоминаниям. Нечто подобное ей говорила психолог.       Ты ни в чём не виновата. И в том, что уцелела, твоей вины нет. Неужели ты думаешь, что твой брат был бы огорчён, узнай, что ты осталась тут? Приглядывать за папой.       И хоть Лиза даже не помнила лица той женщины (уж слишком быстро отец прервал эти сеансы человеколюбия), но она навсегда осталась ей благодарна.       — Что-то такое мне уже говорили недавно.       — Но ты не послушал?       Лиза чуть мотает головой, вновь устремляя свой взгляд к иконе. Поставленные свечи горят изо всех сил. Это добрый знак, по поверьям. Мёртвые не сердятся на них.       — Не совсем. Просто от тебя это звучит как-то… более правильно.       Более естественно.       Лиза сдержанно улыбнётся.       Максим обратит внимание — у неё просто чарующий голос. Он заприметил это давно, ещё в тот самый день, когда они «заново» познакомились. Но почему-то забыл. Свыкся, перестал обращать внимание. А теперь, ища тысячу и одну причину остаться, завоевать её доверие и любовь… Максим оказывается как никогда внимательным к мелочам.       И это его погубит?       Неважно. Лишь бы Она уцелела.

***

      Андрей с детства представлял собой бомбу замедленного действия. И рано или поздно ей положено было взорваться.       Он очень много «копал». Следил за ней… Караулил. Их с Максимом недавняя прогулка в парке едва не стала катализатором его глупых и безрассудных планов.       Лиза стала дорога его брату? Они, вероятно, встречались. Андрея несколько забавляла эта мысль: Макс, рождённый в буквальном смысле случайно. Проходником. С целью заполнить скопившиеся пустоты. Отец хотел девочку, не хотел поручать Андрею свои дела… И вот тебе маленькая остановка между принцессой-красавицей и Выродком.       Максим для него — станция. Перевалочный пункт.       Впрочем, жизни всех остальных он едва ли ценил дороже.       И вот эта ошибка природы, оплошность генетики… Именно она вечно совала нос в дела Андрея. Вечно заставляла чему-то учить, впрягаться. Вечно обрекала на ругань с отцом, недопонимания с Владом.       Мир с рождения был на стороне Максима.       Андрей надеялся положить этому конец, когда своим звонком в полицию оклеветал брата, — не получилось. Следующей маленькой станцией была попытка вывести Игоря из себя, спровоцировать на необдуманные поступки — убийство безвинной женщины должно было тронуть хотя бы девчонку, не говоря уже о папаше. Очередной промах.       В последний раз Андрей застал Лизу и брата за разговором в парке. Лиза дала Максу смачную пощёчину и быстро удалилась. Надо признать, на это было приятно смотреть.       Андрей надеялся, что разочарованная мадам поможет ему в решении его многолетней дилеммы.       Макса нужно было выводить из игры, чтоб не путался под ногами. Как-то так обставить (или сочинить) ситуацию, чтобы отец окончательно разочаровался в своём преемнике.       И обратил взор на кандидата получше.       Андрей был несколько озадачен делами на фирме, потом с пару дней переваривал новость о женитьбе Влада… В общем и целом, переговоры с Лизой был вынужден отложить. Но, может, оно и к лучшему. Женщины, они такие… Чем дольше находятся наедине со своими обидами, тем больше ненависти в них скапливается.       Лиза провела этот день спокойно. Вчера они полдня были с Максимом в храме, затем она пошла на репетицию. Сегодня вот тоже умудрилась выйти из дома ни свет ни заря, так, что папа ещё даже не проснулся.       Удивительно, но многочасовые танцы высасывали из неё меньше сил, чем разговоры о деньгах и политике. Лиза была избалованным ребёнком, но отнюдь не немощным. Пускай больших денег трудом не заработать, но это ведь не повод делать так… так, как много лет поступал Максим.       — Эй, подожди! — Андрей выходит из машины, едва только завидев Лизу у входа.       Уже начинало смеркаться, он караулил её тут с пару часов. Лиза устало оборачивается, заслышав знакомый голос. Слегка хмурится и… боится? За пару месяцев, проведённых в их доме, Лиза, увы, не прониклась к Андрею симпатией. Напротив, этот мужчина пугал её больше прочих. Но что поделать? Она ведь сама в это всё ввязалась.       — Нам нужно поговорить. — Андрей подходит к ней близко, почти вплотную. — Садись в машину, я подвезу. — Он тянется рукой к её небольшому пакету со сменной одеждой.       Лиза резко отводит руку в сторону, отступая на шаг назад.       — Я уже всё сказала вашему брату. Я ничего не знаю о местонахождении вашей сестры, и Аню я тоже не похищала. — Максим не успел сказать ей о том, что Ева нашлась.       Она едва только восстанавливает утраченную безопасную дистанцию, как торопится развернуться и поскорее уйти.       — Да стой ты! — Андрей успевает схватить её за предплечье. Обходит Лизу кругом, стремясь поймать её взгляд. По-прежнему крепко держит.       — Да что вы все меня хватаете… Отпустите! Немедленно, я буду кричать!       Лиза пытается выдернуть руку, но не выходит. Андрей жалеет о своём выборе разговаривать с ней сейчас.       — Успокойся. Мы просто поговорим, и ты пойдёшь, куда тебе надо.       — О чём? Я уже всё сказала. Я ничего не знаю.       — Это долгий разговор. Пойдём сядем в машину.       — Я никуда с вами не пойду. Отпустите сейчас же!       Лиза дёргает рукой вновь, а где-то вдалеке Андрей примечает охранника, неспешно прогуливающегося вокруг здания студии. Он неохотно разжимает ладонь, прикидывая, где именно может жить Лиза и как скоро удастся перехватить её по дороге.       — Ладно-ладно, не нервничай так. Просто давай как-нибудь пересечёмся? У меня есть к тебе дело.       — Я никаких общих дел с вашей семьёй иметь не хочу. Прощайте.       Лиза торопится отойти как можно дальше, хотя вечерняя полупустая улица — откровенно дерьмовый защитник.       Андрей вертит в руках свой сотовый телефон. Что ж, не захотела по-хорошему, будет по его.       Из окна на это с любопытством глядит Татьяна Сергеевна и хмурится. Андрей всё время, пока она смотрит, оказывается повернут то спиной, то полубоком. Издалека, при сумеречном свете она едва умудряется разглядеть знакомые очертания: внешнее сходство братьев играет злую шутку.       Она помнит того парнишку, что приходил в их студию и махал пистолетом. Лиза тогда всё списала на какое-то безобидное расстройство, сказала, мол, пистолет — муляж. Но сейчас мужчина за окном выглядел гораздо более подозрительно.       То, что псих — понятно сразу. Но безобидный ли?