Сцепленные руки

Канат слишком рьяно пытался убедить ее, что между ними что-то есть. Говорил про взгляды, руки, поцелуи… Эким хотела бы верить. Хотела, конечно, но… Но это же Канат! Он никогда ничего не делает просто так, от души. На все есть причина, всему найдется объяснение. Ему просто было выгодно, чтобы она поверила. Но Эким еще держалась, держалась из последних сил за единственные оставшиеся у нее доводы еще не окончательно поверженного разума. Предпочитала верить своим глазам и ушам, а не сердцу. Разве она единственная, кого Канат целует? Даже есть фотодоказательства в сети. Эта Мелиса… Она ревнует его, как сумасшедшая. Ходит везде по пятам. «Любимый, любимый», фу, противно! А Канат бегает по пятам за Эким. Что за извращенный круговорот? «Ты боишься мне поверить, — сказал, — иначе предашь себя». Она не то что ему не верила — хуже. Она ему не доверяла. Шестое чувство подсказывало, что он замешан в аварии. Да, у нее не было доказательств на руках. Пока не было. Но даже не это удерживало ее от того, чтобы поверить ему. Канат играл, играл в чувства, в раскаяние, в сострадание. С близкого расстояния, когда он хватал ее за руки, нависал с высоты своего роста, прижимал ее к книжным полкам в библиотеке… с такого расстояния эту игру было не видно. Зато если отойти подальше… Да, чем дальше Эким держалась от Каната, тем явственней видела его игру. Отождествлением голоса ее разума стал Азиз. «Не верь брату, не доверяй, не подходи близко, не открывай перед ним душу». Каждое это предостережение очень живо откликалось в ней. Конечно же! Это ведь правильно, это разумно. Как можно верить такому человеку, который сегодня на камеру целуется с одной, а завтра в лесу под покровом ночи — с другой! Но тоже, как оказалось, на камеру! Этот человек — маньяк, что ли? Не может не документировать свои победы. Но как же становилось тяжело, когда сердце ставило под сомнения голос разума. Бедное, несчастное сердце Эким вдруг ни с того, ни с сего принималось задавать вопросы: — Если Азиз прав, почему делает это все исподтишка? Боится брата? — Он ведь странный, Эким, такой тихий… Разве так выглядит человек, за которым правда? — Нет-нет, он точно что-то проворачивает за спиной у всех. Как кукловод, постепенно, один за другим, твердой рукой выводит на сцену нужных персонажей. — Разве ты не чувствуешь исходящую от него угрозу? Эким чувствовала, чувствовала сердцем, но разум твердил иное. Она разрывалась между ними двумя, осознавая, что никому их них нельзя доверять на сто процентов. У нее не осталось союзников в этой борьбе… «Вот увидишь, наши браслеты вновь сцепятся». Она не колеблясь сняла с запястья Лейлин браслет, победоносно помахала у него перед носом, как бы заявляя, что это все — ничего для нее не значит. А как только выбежала из библиотеки, вновь надела. Вдруг правда сцепятся? Глупое сердце… «Ты боишься признаться себе в том, кем мы стали друг для друга». Ерунда! Эким ничего не боится! Если бы что-то было, разве она бы убегала, как трусиха? Разве избегала бы его? Нет. Нет! Она ничего не чувствует, по крайней мере, ничего такого… серьезного. На следующий день она даже стала нарочно искать с Канатом встреч. И еще через день. И снова… Его нигде не было видно. Никто не знал, куда он подевался, а спрашивать Мелису, конечно же, Эким не стала. И вдруг случайно увидела его сидящим на лужайке в парке рядом с школой. — Почему ты не показываешься на учебе? — без предисловий приступила сразу к делу. Канат усмехнулся, глядя на нее снизу вверх, как будто ее вопрос подтверждал какие-то догадки в его сумасшедшей голове. — Меня отстранили. Я больше не буду ходить в эту школу. Эким часто заморгала, переваривая новость. Это же хорошо? Хорошо. Они больше не будут глупо сталкиваться в разных, не предназначенных для этого, местах. Будут держаться подальше друг от друга. А может даже перестанут пересекаться вообще. — Хорошо, — заключила она вслух. — Хорошо. — Хорошо, — повторил он и встал. — Только есть кое-то, что я хочу сказать тебе напоследок. Эким… Приблизившись к ней, Канат склонился и заглянул в глаза. — Я влюбился в тебя. Поверить ли? Хотела ли Эким верить? Она выпалила то, что должна была, о том, что не верит ни единому слову, о том, что как дура стоит тут, развесив уши, и слушает его сказки… Канат перехватил ее руку и приложил к своей груди, к левой стороне, туда, где в глубине под кожей часто-часто билось его сердце. — Не слушай мои слова. Услышь меня…