Зима — пора ответственности
12 июля 2022 г., 14:35
Зима. Такое противоречивое время. Лютые морозы, злые ветра, но и в этой поре есть своя молчаливая прелесть. Даже в неприятностях есть что-то хорошее. Важно лишь посмотреть с нужной стороны.
Пушистые снежинки, искрясь в ярких солнечных лучах, плавно опускались на землю. Блестящие, они были похожи на звёзды, в особенно волшебную ночь падающие с неба.
И вновь сад. Тогда он был окутан пуховым белым одеялом. Зима, словно заботясь о таком хрупком творении природы, бережно укрыла его от ветров и морозов.
Похоже, зама не знала, что сад — не самое хрупкое, что создала природа. Люди куда нежнее обледеневших деревьев. Однако их она не жалела.
Лихорадки в том году процветали. Особенно зимой. По несколько дней люди бились в беспамятстве, их знобило, а после трясло. Кто-то, говорят, даже сходил с ума от привидившихся им в бреду ужасающих образов. А лекарств было не достать. Дорогу занесло, и даже в самой ближайший город было не доехать.
Жозефина в то время работала особенно много. Она была единственной, к кому в то беспокойное время приходили за помощью. Она часами стояла над кипящими отварами, резала засушенные травы, натирала, смешивала, сверяла с рецептами. А после, скрепя сердце, все же наливала бурлящую жидкость во флакон и отдавала благодарному страждущему.
Жозефину тревожило, что, отдай она все лекарства другим, приди беда в её дом, для своей семьи целебных трав ей не хватит.
Не хотелось об этом думать. Ни Лилит, ни Лиам не знали о ее беспокойстве.
Лиам вновь едва сумел уговорить сестрицу прогуляться. Из своего кабинета она, бывало, не выходила по несколько дней. Юношу тревожила такая занятость сестры. Он бы предложил свою помощь, предложил сделать для нее хоть что-то, однако понимал, что она откажет. Он, может, и хотел научиться чему-то, ведь такой навык был бы весьма полезен, однако не хотел нагружать сестру, и без того слишком занятую, ещё и тем, чтобы пояснять и показывать неумелому брату основы травничества.
А после того, что случилось осенью… На сердце у Лиама было тяжко. Ему казалось, сестрица всё ещё зла на него.
Он и сам винил себя за её слезы. В последний месяц она пролила их немало.
Он вновь увидел, как уставшая Жозефина, чуть ли не падая без сил, стоит над чадящей кастрюлей, помешивая очередное целебное варево. У юноши сжалось сердце, когда сестрицу повело в сторону, и она еле успела ухватиться за край стола, чтобы удержаться на ногах. Лиам подумал, что обязан помочь ей. Пусть толка от него в варении лекарств немного, он поможет Жозефине хотя бы беспокойством о её самочувствии.
Она совсем не берегла себя. Лиам это прекрасно знал, однако нечасто препятствовал ее добровольному истязанию себя же порой непосильной работой.
Иногда Лиаму хотелось быть старшим братом. Хотелось, чтобы Жозефина, опекавшая его все эти годы, чувствовала себя спокойно в его объятиях, знала, что Лиам в любой беде будет ее главной защитой.
Однако так случилось, что он и есть ее беда. От самого себя ее он защитить не сможет.
Не сможет, ведь по осени он впадает в безумие.
Хотя нельзя сказать, что он здоров и когда падает снег или распускаются цветы. Он безумен всегда. Правда лишь осенью его тайная душа находит путь наружу. А весь год таится, набирая силу.
Он вновь стал чувствовать жар в сердце, когда смотрел на неё. Жозефина опять стала вызывать в нем те чувства, что он не в праве был к ней питать.
Правда тогда его любовь словно стала иной. Не тем ревностным порывом, что закружил его больной рассудок вихрем осенней листвы. Более осознанной.
Когда он помогал надевать Жозефине пальто, а после бережно оборачивал мягкий шарф вокруг ее шеи, он почувствовал, что его любовь почти правильная. Трепетная, нежная. Такая, какую и должен испытывать к дорогой сестрице заботливый брат.
Почти правильная… Увы, высокие чувства перемежались с вполне земными страстями в его сознании. Он не мог перестать видеть в ней красивую женщину, которая так и приковывала к себе его светлый взгляд.
По искрящемуся отблесками снежинок саду они шли в тягостном молчании. Жозефина была не в настроении, но Лиам посчитал нужным отвести ее на прогулку. Она не смогла отказать. Она никогда не может ему отказать. Чего бы он не просил, она каждый раз соглашается.
Ради Лиама она сделает всё. Всё, лишь бы он был ей признателен. Лишь бы обратил на неё внимание.
Осень распустила в ее душе слишком цветущую рану. Она не увяла и зимой — расписывала свои лепестки ещё более насыщенным цветом. Красным, разумеется.
Того же оттенка, что был на бледных руках Лиама в тот злополучный день, когда он всё же вонзил нож в сердце Чарли.
Жозефина благодарно смотрела на брата, когда он заботливо накидывал теплый платок ей на голову. Тревога Лиама о сестре так приятна, так для неё ценна.
Но после Жозефина вспоминала, что юноша ей куда важнее, чем просто кузен. От этого ей становилось ужасно гадко на душе.
Его светлая родственная привязанность оборачивалась в её воспалённом пороками сознании совсем не братскими чувствами. Жозефине тайно хотелось верить, что ей вовсе не показалось, и брат все же задержал свои руки на её плечах на секунду дольше положенного.
В белых лучах морозного солнца Лиам вдруг почувствовал себя счастливым ребенком. Почувствовал, словно и нет на нем никакого безумия, словно он полностью чист разумом и душой. Детская непосредственность так и захватила его, стремясь выплеснуться за края чаши чувств. Ему захотелось развеселить уставшую и поникшую сестрицу.
Её лицо, казалось, сливалось с белизной снега, настолько оно было бледно. Жозефина перетрудилась, Лиам это видел.
Прижавшись к её спине, юноша заключил женщину в нежные объятия. Положив голову ей на плечо, он негромко заговорил:
— Ты совсем не бережёшь себя, дорогая сестрица. Почему ты не даёшь себе отдыха? Я же вижу, как ты измучилась.
Жозефина тяжело выдохнула. Из её рта выплыло небольшое облачко тумана. Откинув голову назад, она ответила:
— Если я буду беречь себя, о вас заботиться будет некому.
В груди Лиама защемило. Стало неловко.
Ради него и Лилит она так изводит себя.
Получается, сам юноша и виноват в её усталости?
Жозефина оберегает его, жертвуя своим здоровьем. Лиаму её жаль.
Она не должна, не обязана. Она считает брата ещё ребенком, раз настолько его опекает.
Все должно быть иначе. Лиам чувствовал, что всё должно измениться. От хотел стать для неё поддержкой и опорой, щитом, за которым ничего не страшно.
Однако сестрица сама была его щитом. Всю жизнь она спасала его от невзгод.
Но кто тогда спасет её? И спасет ли?
Лиам не хотел бы, чтобы нашелся кто-то, с кем его сестра могла бы позволить себе быть хрупкой и слабой.
Никто, кроме него самого. Только Лиам имеет право волноваться о ней.
Если Жозефину обидят, будет ли ее брат первым человеком, к которому она пойдет за помощью?
Лиам понимал, что так не будет. Он знал, что сестрица не скажет, скроет, утаит.
Чтобы не беспокоить юношу напрасными волнениями.
Волнениями о себе же.
Прижимаясь к её затылку, через темный платок Лиам вдыхал запах её волос. В морозной свежести аромат полевых цветов был особенно прекрасен.
Она сама была словно цветок, переживший холода под толщей снега. Хрупкое тело, тонкие запястья, бледная кожа. Лиаму хотелось накрыть этот цветок стеклянным куполом и сохранить лишь для себя.
Но у его сестры был твердый характер. Твердый ко всему, кроме просьб юноши. Ради него она смягчалась.
Тот внутренний стержень, что помогал цветку переживать непогоду, предательски ломался от одного лишь его взгляда.
Когда Лиам оплел сестру руками и положил подбородок ей на плечо, Жозефина почти потеряла сознание. Брат окутал ее вниманием и заботой, справлялся о её самочувствии, предлагал передохнуть. Его беспокойство было так трогательно. Оно говорило о том, что Лиаму не всё равно
Она ему нужна. Она любима.
Когда осенью она тянулась к юноше с поцелуем, он ее отверг. Зимой он сам прижимал к себе ее хрупкое тело.
От горячего дыхания юноши по спине побежали мурашки. Вновь Жозефину терзали волнения, что не должны были ее тревожить. Лиам питал к ней исключительно родственную симпатию, с ее стороны преступлением было думать о большем. Однако она думала. Как ни старалась, не могла отогнать те постыдные мысли, что так терзали ее сердце.
Жозефине хотелось, чтобы руки брата сжимали ее в объятиях лишь крепче, чтобы его дыхание согревало в этот морозный день ее краснеющие щеки. Она пыталась прекратить, но не могла остановиться и подспудно млела от его прикосновений.
Женщина знала, что не имела права желать большего, однако тайно понимала, что такой любви юноши ей уже мало. Его душевная привязанность в сознании Жозефины невольно обращалась порочным влечением.
А Лиам чувствовал рвущуюся из души энергию. Ему вдруг захотелось вернуться в детство, туда, где он был чист сердцем и рассудком, где был невинен в желаниях.
Неспешно отстранившись от сестры, он лукаво улыбнулся. Жозефина обернулась и изумлённо вскинула брови, когда увидела, как Лиам наклоняется, чтобы набрать в ладони немного снега.
— Я надеюсь, ты не собираешься… — не успела договорить женщина, ведь в нее тут же врезался снежок. Он осыпал ее плечо мелкими блестящими крупинками.
Лиам рассмеялся. Увидев, как блеснули негодованием глаза сестры, он вновь зачерпнул снега, скомкал его и замахнулся.
— Хватит дурачиться, Лиам! — произнесла Жозефина, когда в нее прилетел ещё один снежок.
Веселью юноши не было предела. Увидев, как сестрица, отряхнув одежду, наклоняется и сама собирается закидать его снегом, по его лицу расплылась блаженная улыбка.
Как в детстве.
В саду началась настоящая бойня. Снаряды летели, со свистом разрезая воздух, а после всё же достигали своей цели. Однако целью оказывалась исключительно Жозефина — юноша был слишком увертливым, чтобы в него попасть.
Когда снежок попал в лицо женщины, заставив ее отплевываться, Лиам понял, что пока бежать.
— А ну стой! — крикнула ему вслед Жозефина, подбирая полы платья.
На ее лице играла счастливая улыбка. На душе вдруг стало так легко. Хотелось забыть обо всём и лишь гнаться за братом, желая утопить его в сугробе. Платок слетел с её головы, подхваченный морозным ветром, а она и не заметила. Полной грудью она вдыхала запах свежести зимы, наслаждаясь позабытым чувством безмятежной радости.
Как раньше.
Тогда она почувствовала, что её любовь почти правильная. Какую и должна испытывать заботливая сестра к младшему братцу.
Почти правильная… В сознании женщины чистый и непорочный юноша стал объектом вожделения. Его светлая искренняя улыбка, светлые длинные волосы, светлые добрые глаза… Она любила в брате всё. И его безумие она любила, пусть оно и приносило столько душевных страданий. Семейное проклятие тоже часть его. Неотъемлемая часть.
Но Лиам так юн, так неопытен и наивен. Он ещё мальчик… Жозефину окатывало дождем презрения к самой себе, когда она понимала, что питает такие неправильные чувства к нему — к детской душе в теле молодого человека.
Как же извращено ее сознание, раз она позволила себе влюбиться в своего младшего брата.
Она опорочит его нежное сердце, если признается. Лиам не должен знать о том, насколько грешна его сестрица.
Юноша был похож на первый весенний цветок. Преступлением будет сорвать его. Однако что же делать, если руки сами к нему так и тянутся.
Когда Лиам пропал из вида, Жозефина перешла на шаг. Оправив юбки, она неспешно направилась вдоль протоптанной дорожки, внимательно оглядываясь. Она не услышала, как за спиной заскрипел хрустящий снег.
Когда холодная тонкая ладонь неожиданно зажала ей рот, а вторая рука обхватила за талию и притянула к чьей-то груди, женщина в панике стала кричать и вырываться. Жозефина не успела понять, что произошло, как ее тут же развернули, и она оказалась в крепких мужских объятиях. Подняв глаза, она увидела, как Лиам по-доброму хитро улыбается ей.
— Ты…ты! — задыхаясь от внезапно испытанного страха, произнела женщина, вырвавшись из кольца рук брата. — Ты с ума сошел?! У меня чуть сердце не остановилось!
Она правда сильно испугалась. В груди проснулось внезапное желание отомстить юноше.
По правде сказать, это вовсе не было злым побуждением.
Лишь продолжением игры.
Лиам хотел что-то сказать, может, попытаться оправдаться или извиниться, но не успел. Жозефина вдруг кинулась на него, повисла на шее.
— Ты ещё за это поплатишься! — смеясь, сказала она, попытавшись сделать брату подножку.
Юноша старался высвободиться, но запутался в ногах и повалился в сугроб, придавив сестрицу своим весом.
Смеясь и отплевываясь от снега, что забивался в рот и нос, они перекатывались по земле, подминая друг друга под себя.
Нависнув над Жозефиной, юноша увидел, как ее волосы разметались по снегу, словно по белой подушке. Заботливо замотанный шарф слетел с её шеи и теперь лежал широкой лентой на дороге. Пропажи платка юноша и не заметил. Разрумяневшееся лицо сестрицы светилось искренней радостью. Хлопья снега налипли на её щеки и нос, растекаясь влажными дорожками за шиворот и под воротник. Она выглядела такой счастливой.
Слишком счастливой для пробудившихся вдруг чувств юноши. Он вдруг осознал, в каком неловком положении находился. Придавив женщину к холодной земле, Лиам чувствовал жар её сбившегося дыхания, дрожь ее тела, то, как её руки сцепились на его спине.
Она была так близко. Непозволительно близко.
Рано он обрадовался, рано подумал, что безумие отпустило его. Оно с Лиамом навечно, пусть временами и даёт о себе позабыть.
В его груди вновь поднялись те чувства, что он не смел испытывать к Жозефине. Его сестрица лежала под ним, прижималась к нему… Её лицо, её губы были так близко. Нежная любовь юноши вновь воспылала порочным огнем.
Первый проросший цветок искренних и только братских чувств неумолимо обвила сорная трава кровосмесительных желаний.
Лиаму так хотелось наклонить голову и утянуть сестру в такой запретный поцелуй. Когда она открыла глаза, блестящие от слёз радости, щеки юноши вспыхнули.
Ему показалось, эти глаза увидели его самые сокровенные мысли. Они словно могли увидеть насквозь душу, сердце, разум.
— Какой же ты ещё ребенок, Лиам, — с придыханием прошептала она, пальцем убирая прядь волос, прилипшую ко лбу юноши.
Ребенок… Непорочный и правильный. Невинный.
Нельзя думать о нём так смело, нельзя пускать в голову такие решительные и горячие мысли.
Жозефина смутилась, когда брат навис над ней, придавив своим телом к земле. Женщине, стыдно сказать, вдруг захотелось, чтобы он случайно наклонился и невесомо коснулся своими губами её, чтобы мазнул по ним коротким влажным поцелуем. Она едва сдерживалась, чтобы дрожащими пальцами не надавить на его затылок, заставив невольно податься вперёд.
Ребенок… Несамостоятельный и нерешительный.
За ним нужен присмотр.
Сестрица не относится к нему серьезно, она не видит в нём человека, на которого можно положиться, которому можно поручить ответственное дело, которому она была бы способна довериться.
А Лиам так хотел доказать ей обратное.
Он просто обязан доказать Жозефине, что она может на него опереться. Он может приносить пользу, а не быть вечной обузой.
Носом он игриво потёрся о нос Жозефины, а после легко задел приоткрытыми губами чуть выше уголка её рта. Нечаянно, невесомо.
Женщину бросило в жар от такой близости юноши. По телу растеклось приятное тепло, в груди расцвел букет сладостных чувств. Сладостных в своей неправильности, недозволенности, порочности.
Ведь запретное всегда так манит.
Её тяжёлое дыхание обожгло щеку Лиама, заставив его покраснеть лишь сильнее. Губы пылали от нечаянного прикосновения к её коже.
Он хотел ещё.
Хотел касаться губами её щек, лба, носа. Губ… Хотел чувствовать их жар, их вкус, насладиться их несмелыми касаниями. Да, Лиам желал, чтобы сестрица отвечала на его поцелуи.
А ещё он желал слышать её голос, шепчущий о взаимности, о любви. Совсем не родственной, что возвела преграду между их более сокровенными чувствами.
Он желал слышать её тяжёлое дыхание, слышать томные вздохи, что слетали бы с ее губ.
О чем он только думает… Он оскверняет сестрицу одними только мыслями, представляя, что она согласиться на подобное. Лиам не рассчитывал на взаимность. Он понимал, что такие мысли могут придти в голову только больному. А из них двоих больным был именно он. Он не смел заражать сестру своей неправильной любовью.
Жозефина хотела, чтобы Лиам вновь так прикоснулся к ней. Хотела чувствовать его тонкие губы, хотела ощущать смелые прикосновения его рук к своему телу. Если бы он только отважился… Самой смелости ей не хватит.
Женщина понимала, что это исключительно ее мечты. Только её — чувства Лиама не волнует увядающая кузина.
А ее так влек цветущий жизнью брат.
Юноша усилием воли смог не поддаться соблазну. Но прежде чем встать, он всё же поцеловал сестрицу в холодный нос.
Вставая, он не заметил, как по лицу Жозефины расплылась блаженная улыбка.
— Поднимайся, а то простынешь, — обратился юноша к ней, подавая руку.
Женщину растрогала его забота.
Он о ней тревожился. Мягко отряхивал ее пальто от налипшего снега, поднял с дороги шарф, сложил его вчетверо. По дороге в отель он нашёл ее платок на заиндевевщей ветке шиповника. Остановившись, Лиам повернул сестру к себе лицом.
В сердце Жозефины проснулась теплая благодарность. Когда Лиам провел ладонью по ее лицу, заправляя влажные пряди волос за уши, женщине захотелось прижаться щекой к его руке. Поток приятных чувств заставил ее губы растянуться в улыбке.
Юноша накинул платок ей на голову, трепетно обернул вокруг плеч и неумело связал концы маленьким узелком.
— Может, не слишком красиво, однако так ты не замёрзнешь, — произнес Лиам, проведя пальцами по голове сестры.
Юноша почувствовал, что способен о ней заботиться. Начало положено.
До отеля они шли под руку в приятном молчании.
***
Юноша не помнил, как дошел до своей комнаты. Он был окрылён теми неоднозначными чувствами, что ему посчастливилось испытать. Его сестрица вновь распалила в нем запретное желание. Закрыв дверь в свою спальню, Лиам понял, что так и не отдал Жозефине шарф, который он поднял с дороги. Мягкая шерстяная ткань приятно грела руки. Юноша прислонился спиной к стене, прижав вещь сестрицы к груди. Закрыв глаза, Лиам откинул голову назад. Его стали мучить сладостные воспоминания минувшего дня. Близость к Жозефине, ее жаркое дыхание, ее худое дрожащие тело под телом брата. Щеки вновь залились краской. Поднеся шарф к лицу, Лиам сделал глубокий вдох. Запах цветов застелил сознание. Он вновь увидел её. Увидел, как Жозефина позволяет прикоснуться к себе, как обвивает шею брата руками, как сама смело тянется к нему за поцелуем. Губ касается мягкое вязаное плетение из шерстяных нитей. Лиам одурманен сладким ароматом весны. Ароматом, что невидимым шлейфом тянулся за его сестрой. Прижав шарф к груди, юноша повалился на кровать. Его сердце страдало, а тело изнывало от неправильных желаний. Он вновь сходил с ума. Вообразить постыдно, чего хотела его тайная сущность. Порой он был не в силах обуздать свои желания. Обмотав шарф вокруг себя, Лиам представлял, словно это сестрица обвивает руками его шею. Словно она окутывает его своим теплом, согревает и без того разгоряченное тело. Прижимается грудью к его спине, обжигает своим дыханием кожу его плеч. Лиам зарылся носом в мягкую ткань, видя вместо нее волосы Жозефины. Он так хотел, чтобы его мечты сбылись, но вместе с тем он так страшился исполнения своих темных желаний. Он боялся потерять власть над собой. Всю ночь Лиаму снились кошмары. Он видел, как в порыве безумия идёт в комнату сестрицы. Как он неспешно открывает дверь, как тихо к ней подходит. Садится на кровать рядом с ней. Жозефина безмятежно спит, и не подозревая, что ей грозит опасность. Юноша берет её бледную руку в свои ладони, долго рассматривает, гладит пальцами по выступающим венам. Подносит к губам. Целует пальцы, запястье, длинные ногти. Прижимает к лицу. Наслаждается мягкостью кожи. В лунном свете она особенно красива. Лиам наклоняется, чтобы рассмотреть ближе. Умиротворённое лицо, закрытые глаза, спокойное дыхание. Волосы разметались по подушке. Грудь Жозефины мерно вздымается. Юноша тянет руки, чтобы разорвать ворот ее ночного платья. Только он прикасается к белой ткани, как чувствует удушье. Вокруг его шеи обернулся шарф, пахнущий цветами. Несколько раз за ночь юноша просыпался в холодном поту. В беспокойном сне он ярко видел, как переступает черту дозволенного. Короткие сны, но такие яркие, словно отражали главный порок его души. В кошмарах он упивался Жозефиной без ее согласия. Под реквием из криков сестры юноша хоронил ее родственную любовь, топтал цветы её души, сажая вместо них ядовитые сорняки. Бессовестно сжигал ее честь, влекомый низменным желанием. Она билась, плакала, сцепив зубы терпела пытки от рук самого дорогого ей человека. Шёпотом она читала молитву, прося Всевышнего прекратить ее мучения. Он не слышал. Как и Лиам. Юноша был глух к её словам. Ему нравилось смотреть, как вместе с плотью от боли рвётся и кричит её душа. С последним всхлипом замедляло ход ее истерзанное сердце. Лиама трясло от увиденного. Сжав в побелевших пальцах шарф Жозефины, юноша в ужасе смотрел в темноту пустыми глазами. По его щекам ручьями катились крупные слезы. Он не мог поверить, что его сознание способно создать настолько жестокий кошмар. Ему была отвратительна мысль о том, что эта часть разума является составляющей его сущности. Он никогда… Никогда не посмеет… Даже от мысли о подобном кровь стыла в жилах. Человек, запятнавший руки и мысли в боли и слезах чьих-то — мертв внутри. Человек, окунувшийся в воды разврата и насильно утянувший за собой ближнего — не достоин жить. Нет, как бы не было сильно нависшее над ним проклятие, Лиам никогда не станет принуждать сестрицу. Он не желает ее слёз, ее страданий. Никогда юноша не причинит ей боли. Больше всего Лиам боялся своими же руками ей навредить. Сорвать цветок — преступление, он ясно помнил. Душа Жозефины и была таким цветком. Однако в кошмаре он так безжалостно втаптывал его в землю.***
На следующий день Лиам спустился в гостиную с тяжёлой головой. Ночная агония его сознания всё ещё невольно вспыхивала чернильными пятнами перед глазами. Лиаму хотелось вывести эти кляксы, отстирать их от своей памяти. Ему необходимо было увидеть Жозефину. Он должен был убедиться, что тот кошмар — лишь иллюзия, чудовищный мираж его больного воображения. Не реальность… В его голову навязчиво вплетались мысли о том, что все это было наяву. Его внутренний голос твердил, что он взаправду обесчестил сестрицу. Слышал ее срывающийся голос. Видел слезы.Чувствовал, как холодеет ее тело. Лиаму необходимо было знать, что с Жозефиной всё в порядке. Она жива, она невредима. Сестрица как обычно неспешно спустится по лестнице, скользя ладонью по перилам, сядет за стол, положит на колени салфетку. Как и всегда. Сердце Лиама оборвалось, когда в трапезной он увидел лишь скучающую Лилит, одной рукой подперевшую щёку, а второй лениво ковыряющей ложкой в тарелке. Заметив юношу, она улыбнулась: — Доброе утро. — Здравствуй, милая Лилит, — кивнул ей Лиам, садясь напротив. Время тянулось слишком медленно. На душе Лиама стало неспокойно, когда часы над камином показали половину девятого. Сестрица никогда не опаздывала к завтраку. Она была слишком правильной для того, чтобы поступиться своими привычками. Даже во времени она предпочитала придерживаться определенного распорядка. Непунктуальность была ей несвойственна. Лиам решил прервать тягостное молчание. Отложив ложку, он внимательно посмотрел на Лилит и несмело начал: — Что-то сестрица задерживается. Девушка взглянула на собеседника и безразлично ответила: — Ну и ладно. Отпив из своей чашки, она злорадно добавила: — Может, наконец сварилась в собственной желчи. Лиаму было обидно от слов подруги. Словно она оскорбила его, а не Жозефину. Он прекрасно знал, какие были отношения у его сестры с Лилит, часто он наблюдал за их перепалками. Порой юноше казалось, что, не разнимай он их вовремя, его девочки давно бы подрались. Его девочки. Обе такие важные, такие ему нужные, так горячо им любимые. Одну он любил как подругу детства, а вторую… Вторую он любил иначе. Иначе, нежели ему было позволено. Ему было позволено любить Лилит, однако девушка порой бывала слишком жестока. Иногда Лиаму казалось, что он заразил ее своим безумием, такие идеи бывало порождал ее разум. Служанка была красива, раньше он завидовал Берту, ведь именно ему и доставалось внимание девушки, однако после он подумал, что художник для Лилит вполне подходящая партия. Его друзья словно дополняли друг друга, они будто были одним целым. Одним разумом, одной душой. Ни к чему было их разъединять. Ему нельзя было любить Жозефину, однако он нарушил запрет, ведь воспылал нежными чувствами к своей кузине. Теперь он видел в ней не только старшую сестру, но и женщину. И это было неправильно. Ночные видения подтвердили, что Лиаму любить ее опасно. Однако сердце не подчиняется разуму. Оно само главенствует над сознанием. Лиам боялся, что побеги безумия отравят его оставшиеся светлые чувства. — Зачем ты так говоришь, Лилит? — посмотрел он на служанку с укором. В его голубых глазах читалась наивная, но такая искренняя обида. — Я ведь знаю, что глубоко в душе ты всё же её любишь. Девушка вздохнула, отставив от себя кружку. — Где-то глубоко… Очень-очень глубоко, дорогой Лиам. Юноша знал, что Лилит её на дух не переносила. И только ради него служанка терпела Жозефину, из-за его любви к старшей сестрице она всё ещё держалась от порывов расцарапать женщине лицо. И сейчас она поддалась его волнению. Она видела его тревожный взгляд, то, как Лиам заламывает пальцы и кусает губы. Уверенно встав, девушка махнула рукой, зовя следовать за ней. Лиам был ей благодарен. Ради него Лилит переступила через свою неприязнь к Жозефине, решила унять беспокойство друга, отправившись на поиски его сестры. Она таки способна на добрые дела. Ради Лиама она ненадолго менялась. Подойдя к комнате Жозефины, Лиам помедлил. Он было занёс руку, чтобы тактично постучать, но девушка его опередила, бесцеремонно распахнув перед ним дверь. Внутри юноша подивился тому, какой порой Лилит бывала некультурной. Как же можно так беспардонно врываться в чужие покои? Это моветон, это против правил, так не принято. На мгновение юноша позабыл, что в своём сне, от которого он проснулся в холодном поту прошлой ночью, он бессовестно вторгся не только в спальню сестры. Заглянув внутрь, девушка с юношей поняли, что в темной комнате никого не было. Постель была застелена слишком ровно. Словно на ней и не ночевали. Сердце Лиама пропустило удар. В горлу подкатила удушливая тревога. Предчувствие подсказывало ему, что с Жозефиной что-то случилось, что она неприменно попала в беду. А совесть шептала, что сам юноша и оказался ее бедой. Он уже успел поверить, что увиденное во сне было вовсе не наваждением. Почувствовав волнение друга, Лилит взяла его за руку. Юноша был рад ее молчаливой поддержке. Вместе они отправились вдоль по коридору. Остановившись напротив кабинета сестры, Лиам вновь застыл в нерешимости. Ему вдруг представилась ужасающая картина из его кошмара. Словно через дверь он увидел распластанное на полу остывшее тело Жозефины, замершее в предсмертной агонии. Перед его глазами пронесся ее взгляд — умоляющий, просящий пощады. Закружилась голова. Юношу качнуло в сторону. — Ты чего? — обеспокоенно спросила Лилит, крепче сжав его ладонь. Лиам не ответил. На этот раз он сам без стука распахнул дверь. В полумраке помещения, освещённого одной догорающей свечой, над кипой бумаг согнулся одинокий силуэт. Чернильница была открыта, из нее торчало, отбрасывая жуткую тень на стену, длинное перо. Вошедшие переглянулись. — Сестрица, — негромко позвал Лиам, однако ответа не последовало. Лилит решительно подошла к женщине и потрясла ее за плечо. Откинув ее на спинку стула, девушка увидела, насколько Жозефина была бледна. Лиама передёрнуло. Чем дольше он вглядывался в белые щеки и бескровные губы сестры, тем больше она казалась ему похожей на утопленницу. Её лицо словно светилось изнутри потусторонним болезненным блеском. Нездоровая серость ее кожи напугала юношу. Он боялся прикоснуться к ней. Боялся ощутить холод ее тела. Боялся обнаружить ее мертвой. — Да у неё жар! — удивлённо воскликнула Лилит, отдёргивая руку ото лба Жозефины так резко, словно он был раскаленной плитой. У Лиама отлегло от сердца. Протянув ладонь к лицу сестры, он и сам убедился, что ее кожа была невероятно горяча. На душе юноши стало спокойнее. Это всё же был сон. Ужасный, отвратительный, реалистичный. Сон. Он ничего не делал. Лилит похлопала Жозефину по щекам, но та не очнулась. Девушка ещё несколько раз попыталась привести хозяйку отеля в чувства, но после бросила это занятие, поняв, что успехом оно не увенчается. Окинув взглядом стол, усыпанный письмами и документами, девушка стала увлеченно рассматривать мелкие убористые буквы, выведенные, несомненно, рукой Жозефины на одном из листов бумаги. Взяв его в руки, она вчиталась в написанное, но после отложила. Девушка по-хозяйски стала исследовать конверты, перебирала, рассматривала, но после убирала в сторону, пока один из них таки не привлёк ее внимание. — От Фредерика Роузена? Надо же, этот недоумок до сих пор ей написывает? Всё никак не поймет, что… — она осеклась, неловко помяв край конверта в пальцах. Все они знали, что адвокат уже давно пытается заставить их одуматься, не понимая, что иначе безумие Лиама унять нельзя. Ещё с момента смерти брата Роузен знал, чем они занимаются, знал, что отель — смертельный свет, на который по своей же воле летят мотыльки-постояльцы, и был вынужден им помогать. Никто в особняке не любил это обсуждать. О безумии Лиама предпочитали не говорить, а Лилит так неловко о нем напомнила. Ей стало даже немного стыдно. Взяв в руки другое письмо и быстро сломав сургутную печать, Лилит развернула лист бумаги и пробежалась глазами по строчкам. — «Просим оплатить в ближайшие сроки… Ваша задолженность составляет…». О, я не знала, что мы кому-то что-то должны, — вскинула она брови, удивлённо переведя взгляд на Лиама. — И что теперь делать? Мне кажется, она очнётся ещё нескоро. В этом Лилит не ошиблась.***
Дни превратились в один. Тяжёлый и бесконечно длинный. Из-под ног Лиама словно выбили опору, которую раньше он и не видел. Без Жозефины он словно балансировал над пропастью, чудом успевая наклоняться в нужную сторону, чтобы не сорваться в неизвестность. Она была очень плоха. Первое время Лиам сидел возле кровати сестры, прижимая холодную тряпку к её лбу и тихо корил себя. Корил, ведь чувствовал вину в её болезни. Это всё он: он в тот злополучный день вытащил ее на улицу, он решил подурачиться, он уронил ее в сугроб. Тогда он любовался Жозефиной, ее улыбкой, пылающими на морозе щеками, разлетевшимися по снегу волосами. А теперь ему было больно смотреть на ее бескровные губы, посеревшую кожу и рассыпавшиеся по подушке пряди, обрамляющие ее безжизненное лицо. Целый день она пролежала без сознания. Вместе с Лилит ему пришлось взяться за оставленные сестрицей бумаги. Бесконечные счета, в которых пришлось разбираться, документы, первое время Лиам не понимал в них ни слова, и письма, что требовали немедленного ответа. От них гудела голова. Лиам приходил в ужас, осознавая, что Жозефина занималась этим каждый год одна. Ему становилось совестно, ведь сестрица не просила помощи, да что там, юноша даже не знал, какой объем работы она проделывала. Он видел её усталость, видел, как она измотана, однако ничего не делал, чтобы облегчить ей труд. А ведь он мог. Только тогда он понял, что был просто обязан ей помогать. За ту зиму ему пришлось многое понять и многому научиться. Вместе со своей подругой Лиам стал изучать книги по медицине и травничеству. Девушке пришлось варить лекарства по рецептам, что юноша нашел а кабинете сестрицы. Дела стали хуже, когда Жозефина очнулась. Сначала у Лиама отлегло от сердца, он решил, что сестрица поправляется. Однако лучше бы она была без сознания, настолько невыносимы были ее мучения. Женщину трясло, бросало то в жар, то в холод. Началась лихорадка. Та самая, от которой Жозефина и варила лекарства для всего города. Она билась в бреду, пустыми глазами смотря в потолок, кого-то звала и даже иногда кричала. У Лиама сердце обливалась кровью, когда он видел, как сестрица в очередной раз бессвязно что-то шептала и тянула куда-то руки. Он не мог смотреть на неё без ужаса и жалости. Без Лилит он бы точно пропал. Девушка была невероятно находчива. Очень скоро она научилась подделывать подпись Жозефины, да так, что ее копия смотрелась куда искуснее оригинала. Писал за сестрицу Лиам. Юноша порадовался тому, что когда-то ходил в художественное училище. Пусть его пейзажи не сравняться с работами Берта, но в искусстве каллиграфии он вполне преуспел. Всё же он не полная бездарность, на что-то он ещё способен. Юноша протягивал Лилит заполненные листы, прося оценить его работу, словно неровные строчки, выведенные поддельным почерком, были новой техникой современной живописи. Девушка одобрительно кивала, а после размашисто выводила фамилию, словно расписываюсь на законченном полотне. Под конец дня у обоих гудело в голове. Вечером Лиам с подругой приходили проведать больную. Она всё ещё не приходила в себя. Юноша приходилось силой поить сестрицу сваренными лекарствами. Лучше ей не становилось. Один раз её вновь стала бить крупная дрожь. Зажмурив глаза, Жозефина металась по постели, путаясь в наволочках. В своём ночном платье она смотрелась жутко. Словно неупокоенная душа, в бреду ищущая спасение от вечных мучений. — Так жутко смотреть на то, как она страдает, — однажды призналась Лилит. В её руках была чашка со странно пахнущей жидкостью. Лиам согласно кивнул. Ему ли не знать, насколько это было жутко. Он часто держал сестрицу за руку и каждый раз ужасался тому, как она со временем всё истощается и бледнеет. Под прозрачной кожей отчётливо виднелись голубые нити вен, пальцы стали словно длиннее. Лишь одно обнадёживало юношу — они были горячими, пусть и мертвенно бледными. — Может, избавим ее от мучений? — загадочно предложила девушка, поднося кружку к губам Жозефины. Лиам опешил. Он очень хотел ослышаться или понять что-то неправильно. Она же не серьезно… Она не собирается… — Что ты имеешь в виду? — в панике спросил юноша. Его тревога позабавила девушку. Отставив кружку в сторону, она мирно сказала: — Да не переживай ты так. Как бы я не хотела, я не стану ее травить. Это снотворное. Тогда Лиам и не подозревал, каким оно окажется полезным. По ночам он не отходил от кровати Жозефины. После того, как Лилит желала ему спокойной ночи и шла в свою комнату, Лиам направлялся в покои сестры. Смотря на ее умиротворённое лицо, Лиам жалел, что уделял ей так мало времени. Он так боялся навредить ей своим безумием, что и не заметил, как уже навредил безразличием. Коснувшись её лба, Лиам грустно вздохнул. Всё так же горяча. — Что же ты не берегла себя, дорогая сестрица? Почему не просила о помощи, ведь она была тебе так нужна, — шептал юноша, прижимая руку сестры к своей щеке. — И что же за дурак я был, раз не видел, как тебе тяжело. Лиам чувствовал себя бессердечным, когда понимал, как холоден он был к ней. Жозефина измучилась, она была слишком горда, чтобы просить помощи, слишком волновалась о других, чтобы беспокоиться о себе. Теперь кто-то должен позаботиться о ней. Юношу душила совесть, ведь он понимал, что не ценил того, что делала Жозефина. Он и не замечал ее труда. А ведь именно на сестрице и держалась их жизнь. Но оценил Лиам это лишь тогда, когда она слегла с лихорадкой. Когда ее ответственность свалилась на его собственные плечи. Прижимая дрожащую ладонь женщины к щеке, Лиам представлял, что с жаром он забирает её боль и усталость. Губы юноши тянулись к её руке. Закатив рукав ночного платья Жозефины, он невесомо целовал ее запястье, надеясь, что так сможет вернуть ее в чувства. Его сестрица бредила уже неделю. Чтобы ей было легче переносить пытки расцветшей болезни, ее поили снотворным. Слишком часто приходилось запрокидывать ей голову и подносить к губам чашку со странно пахнущим отваром. Жозефина почти не раскрывала глаз. А если и раскрывала, они невидяще смотрели скорее внутрь, чем вовне. Лиам смотрел на неё с тревогой. Он страшился того, что сестрица так и не очнётся. Больше никогда она не посмотрит на него своим теплым, светлым взглядом, не дотронется рукой до его плеча, не обратится по имени. Юноше вновь стало казаться, что в произошедшем была только его вина. Может, он не совершил того преступления, что так четко виделось ему в том ужасающем кошмаре, однако по его вине Жозефина уже неделю не вставала с постели. Она изменилась. Сильно изменилась. Лиам представил, как сестрица подходит к зеркалу и не узнает своё же отражение. Та красота, что закружила голову юноше вихрем осенней листвы, застыла под искрами снега и льда. Её подхватил морозный ветер, похитил недуг, заковав в озноб и бредовые видения. Лиам видел, как Жозефина исхудала. Не только лицо, но и тело сестрицы стало заметно истощено. На её ввалившиеся щеки и глаза невозможно было смотреть без боли. Угловатые плечи, острые колени и локти, выступающие вены. Она стала более хрупкой, чем тогда, тем зимним днём, в который Лиам прижимал ее к себе, вдыхая аромат полевых цветов от её волос. Сейчас сестрица пахла вовсе не цветами. Вокруг нее витал запах лекарств и отваров. От запаха снотворного Лиама уже мутило. Казалось, теперь он впитался в её кожу, теперь он навсегда останется с ней. Этот запах трав, цветов и… чего-то неправильного. Чего-то горького и еле уловимого. Этот запах определенно не подходил Жозефине. Лиам вновь понял, как его сестра похожа на цветок. На этот раз его припорошил снег болезни, истончив лепестки и обесцветив листья. Сейчас цветку как никогда нужен тот стеклянный купол, что Лиам тайно хотел на него водрузить. Юноша верил, что её красота ещё вернётся. Она расцветёт ещё ярче с приходом весны. Стоит лишь пережить это страшное время. Хотя, остаётся она такой, любить меньше он ее не стал бы. Не лишь красота даёт повод полюбить, пусть она и важна. Лиама и сейчас тянуло к сестрице. Он желал прикоснуться губами к её лицу, провести рукой по её шее. Его вновь бросило в жар. Юноша понимал, что опять неверные желания рвутся из его груди на волю. Сестрица больна, она без сознания уже несколько дней, он не смеет вновь поддаваться своему главному греху. Он только подумал, что смог обуздать то влечение, только решил, что его порывы наконец прекратились, что теперь он может не бояться выразить свои трепетное чувства к ней, свою любовь, какую он не смел ей показать. Лиаму хотелось, чтобы Жозефина знала, как она нужна и ценна ему, как много она для него значит. Как она любима. Но вновь он был скован цепью своего же разума. Сидя возле нее, спящей и такой беззащитной, юноша вновь любовался ее красотой. Увядающей, уносимой болезнью красотой. Её чертами лица, волосами, тонкими ладонями, сложенными на груди. Лиам вспомнил, как в тот морозный день, с которого и началась нелёгкая пора ответственности, он нависал над сестрицей, а она смеялась, обхватив его руками. Лиаму вновь стало стыдно. Сейчас Жозефина не смеётся, ее щеки не краснеют, а руки не обнимают его за спину. Однако ее волосы, как и тогда, разметались по белой простыне, пусть и не холодной. Яркий контраст предстал между этими двумя образами в сознании Лиама. Аромат полевых цветов сменился запахом целебных отваров, одежда сестры теперь белая, а вовсе не темная, ее кожа болезненно бледна, а не алеет здоровьем. Глаза закрыты, а не смотрят с весельем на мир. На него. Теперь она не смотрит на брата. Она смотрит куда-то вглубь сознания, и Лиаму казалось, там Жозефина видит что-то ужасное. Настолько, что сквозь сон рвались крики, а руки тянулись, ища спасения. Смотря на неё, Лиам хотел повернуть время вспять. Ради сестрицы он стал бы заниматься отелем, научился бы варить лекарства, заполнять документы, разобрался бы во всём, лишь бы ей не приходилось волочить за собой такой неподъемный груз. Ради неё он бы обуздал свое безумие, сдерживался бы из последних сил, но никогда бы не поступился её безопасностью и волей ради своих низменных желаний. Лишь сейчас юноша осознал, что все это время он был ей нужен. Необходим, а Лиам и не видел, лишь отталкивал. Мягко, стараясь не обидеть, но оттого не менее больно, Жозефине не хватало его поддержки и заботы, внимания и любви. Братской любви… Лиам грустно вздыхал, понимая, что сестрица привлекала его, юношу манило к ней неизведанное чувство, однако сама Жозефина и не подозревает о таких его мечтах. Ей будет противна сама мысль о том, что брат возлюбил её. Ради ее спокойствия Лиам поступится своими желаниями. Ведь любовь — это жертва ради другого. Юноша пожертвует своими греховными мечтами, чтобы его сестра была счастлива. Ему придется тайно любить ее. Так сложно: хотеть забрать, однако держать себя в руках и не трогать. Ведь сорвать цветок — преступление. Лиам нарушит хрупкое равновесие, признавшись сестрице в том, какова теперь его любовь. Между ними разверзнется пропасть, вырвись его чувства наружу. Его влечение разрушит ту трепетную привязанность, которой Лиам так дорожит. Жозефина приняла его безумие, однако примет ли она его неправильную любовь? Лиам не хотел знать ответа. Иногда лучше жить в неведении, чем больно разбиться о тяжёлую правду. Лиам не переживет, если она его отвергнет. Жозефина слишком правильная, слишком набожная, чтобы в её душе зародились такие чувства. И в душе ее брата тоже. Для сестрицы разрушится мир, узнай она о том, какие мысли бередят душу Лиама, какие волнения не дают ему покоя. Ради неё он готов скрывать. Ради неё он станет страдать. Чтобы не потерять её. Лучше довольствоваться малым. Ведь сделать первый шаг так страшно. В неизвестность, в пропасть, в бездну. Рисковать опасно. Чем дольше Лиам об этом думал, тем навязчивее его опутывали неверные желания. Рядом с кроватью всегда стоял стакан с жидкостью, пахнущей чем-то горьким. Снотворное, принесённое Лилит. Как же часто Лиаму приходилось поить им Жозефину. Чтобы в беспамятстве ей было спокойнее. Юноша хотел забрать, вывести ее из мира наваждения и бреда, в который заключила ее лихорадка, однако каждый раз дрожащими руками поднося чашку к её губам, он лично заводил сестру лишь глубже в темноту, ужасающую в своем безумии. Лиам и не догадывался, какие чудовищные видения рисует Жозефине отравленное болезнью воображение. Однажды ему захотелось напоить ее снотворным больше положенного. Чтобы сестрица спала непробудным сном, чтобы не почувствовала, как руки брата осторожно касаются ее тела, лица, волос, как они стягивают с ее плеч ткань ночного платья, как проводят по щеке, как он прикоснется губами к её горящему лбу. Юноша хотел дотронуться до сестрицы, его так и тянуло поцеловать ее побелевшие губы, пропустить руку у неё за спиной, чтобы тело Жозефины выгнулась, чтобы откинулась голова, открывая шею, чтобы ее грудь часто вздымалась от тяжёлых вздохов, однако он боялся быть уличённым в таком постыдном преступлении. Сказать стыдно, Лиам хотел протянуть к ней свои руки, расстегнуть воротник ее мертвенно белого ночного платья, провести пальцами по шее, груди. Чтобы вернуть себя в чувства, Лиаму пришлось лично дать себе затрещину. Она без сознания. Она беспомощна. Как можно думать о том, чтобы напоить ее снотворным для того, чтобы вновь окунуться в безумие, из которого Лиам с таким трудом старался выплыть. Он честно старается, но порой волны слишком напористы. Они хлещут в лицо, невольно юноша глотает отравленную воду. Как не старайся он от нее отплеваться, яд пропитывает его, он уже течет в нем. Нельзя подавать ему надежд завладеть его волей. Нельзя тянуть к ней руки. Нельзя поддаваться безумию. Ради нее же, ведь в своей болезни Жозефина не сможет противиться. Она слишком слаба, чтобы защитить себя от брата, если он выйдет за грань дозволенного, поддастся соблазну. Как бы он не был велик, Лиам сдержится. Держа в руках ладонь сестрицы, юноша задумчиво смотрел куда-то в пол. В его ушах звенело, а перед глазами плыли разноцветные кляксы. — Лиам… — слабый голос Жозефины, зовущий его по имени, юноше лишь показался. Однако почувствовав, как тонкая рука мягко выскальзывает из его пальцев, он поднял голову, неверяще посмотрев перед собой. Сестрица, положив ладонь на грудь, смотрела на него странно пустыми глазами. Но открытыми и… осознанными. — Ты пришел проводить меня? — хриплым голосом спросила она. Вновь закрыв глаза, Жозефина отвернулась, прижавшись щекой к прохладной подушке. Видно было, как тяжело ей давалось каждое движение. Лиам не понял ее слов. Он не мог поверить в то, что увидел своими же глазами. Жозефина пришла в себя, или она все ещё бредит? Запрокинув голову, она учащенно задышала, подавляя поток вдруг поступивших к груди рыданий. — Спасибо Всевышнему за то, что напоследок Он позволил мне увидеться с тобой! — всхлипнула она, подняв вверх руки. Открыв глаза, Жозефина устремила на брата умоляющий взгляд. — Не уходи, Лиам. Не оставляй меня. Пожалуйста… — Сестрица, ты слышишь меня? — обратился к ней брат, поняв, что женщина скорее всего ещё не понимает, что с ней происходит. Взяв ее за руку, Лиам наклонился к её лицу. — Куда ты поведёшь меня, милый? — дрожащим голосом спросила Жозефина, проведя пальцами по пепельным волосам юноши, спавшим ему на плечи. Она попыталась подняться, но Лиам заботливо придержал сестру за плечо, не позволяя лишний раз неосторожно двинуться. — Я отправлюсь в Ад? Ведь туда Всевышний меня посылает? Лиам вдруг понял, что она всё ещё бредит. Жозефина думает, что отправляется в последний путь, что она умирает. — Почему ты так решила? — осторожно спросил юноша, нежно сжав тонкую руку сестры. Он увидел, как по лицу женщины растеклась печальная слабая улыбка. Так же она улыбалась Лиаму, когда он приходил в себя после того, как создавал новый шедевр. Грустной, но теплой улыбкой. Так улыбаются наивному ребенку, когда тот задаёт слишком взрослый вопрос. — Куда же ещё мне дорога, мой мальчик? — сказала она, отводя глаза. — За такие мысли Всевышний карает. Лиам понял, что бесполезно ее убеждать. Позже она очнётся, придет в себя, а сейчас… Пусть просто остаётся в сознании, пусть говорит что угодно, пусть её слабая горячая рука держит его дрожащие пальцы. Пусть Жозефина просто будет рядом с ним. — Могу я попросить тебя о чем-то? — несмело спросила женщина, протянув вторую руку к лицу брата. — Последняя воля, пожалуйста… У Лиама заболело сердце. Слишком она верила своему кошмару, пропитавшему ее теперешнюю реальность. Она же и правда думала, что осталось ей немного. Бедная, бедная Жозефина. — Что угодно, — ответил Лиам, не замечая, как ладонь сестрицы легла ему на затылок, мягко принуждая опуститься ниже. — Чего ты хочешь? — Поцелуй меня на прощание… Юноша почувствовал, как рука Жозефины изо всех сил, что в ней ещё были, надавила на его затылок. Ее горячие сухие губы утянули Лиама в отчаянный поцелуй. Женщина запустила дрожащие пальцы в его волосы, второй рукой накрыла спину. Жозефина безысходно вцепилась в брата, слегка оторвавшись от кровати. Лиам почувствовал, как те преграды, что он возвел для своего безумия, нещадно рушатся. Крошатся стены его внутреннего мира, что он только недавно смог кое-как починить, сыпется его воля, падает в пропасть разум. Уничтожается, разбивается вдребезги здравый смысл. Ее губы, ее прикосновения. Поджигают бикфордов шнур. Сердце Лиама взорвется через пару секунд. Следует оттолкнуть, следует отпрянуть. «Поцелуй меня на прощание…» Так нельзя. Она не в себе, она не понимает, что делает. Это все болезнь, лихорадка свела ее с ума. На самом деле она не хочет… «Поцелуй меня…» Но ведь нельзя противиться ее желанию. Последняя воля… Какой же Лиам податливый. Теперь именно он не может отказать ей, хотя раньше было иначе. «Поцелуй…» Она позволяет. Просит. Ну же. Лёжа в сугробе, придавливая ее своим телом, Лиам мог лишь мечтать о том, что делает сейчас. Он отвечает. Пропускает руки за её спиной, отрывает от кипенно-белых одеял. Спасает из власти болезни. Выводит в реальность. Оторвавшись от губ юноши, Жозефина запрокинула голову, не разнимая объятий. Она тяжело дышала, закрыв глаза. Лиам чувствовал, как часто вздымается ее грудь, как сердце готовится сломать ребра. — Никогда не думала, что поцелуй смерти станет для меня таким желанным, — выдохнула она, посмотрев на Лиама странно влюбленным взглядом. — С тобой мне и умирать не страшно. Прижав Жозефину к себе, Лиам погладил ее по волосам. — Бедная, бедная моя сестрица, — прошептал юноша, запустив пальцы ей в волосы. — Вернись к нам, ты нам нужна. — Лиам… Так значит, я не умерла? Я… жива? — в ее голосе он слышал неуверенность. Жозефина не могла поверить в то, что ее недельный кошмар отпустил ее. — Да. Коротким поцелуем Лиам осмелился накрыть её губы. Его прикосновения были самыми реальными, самыми настоящими. Они возвращали в мир. Жозефина подумала, что ради его поцелуя терпеть эту пытку стоило. Если заслужить следующий будет так же тяжело, она готова заболеть опять. Та зима была порой ответственности.
Примечания:
Буду рада отзыву. Напишите, как вам часть💚
