Теплее

Норт хихикает в кулак, едва услышав его голос. Так ему кажется. Коннор не может быть уверен, потому что старательно не смотрит в ее сторону. Может быть, она вовсе и не смеялась, или странный звук ему послышался, как многое чудится в последнее время. Саймон, кажется, не спускает с него взгляда… нет, нет, ему нужно смотреть только на Маркуса. Он пытается сосредоточиться на его лице. Что оно отражает? Все его алгоритмы переговорщика работают в попытке правильно интерпретировать выражение его лица. Коннору кажется, что улыбка Маркуса слишком резко контрастирует с выражением лиц его товарищей. Здесь что-то не так, или… он понимает все в корне неверно. Если сбоят его датчики температуры, кто знает, может быть, сбоят и настройки, отвечающие за оценку чужих эмоций. Может быть, и расположенность Маркуса ему тоже чудится. Не зря логика столько времени подсказывала ему, что так не могло быть, что все это слишком странно. — Так… зачем ты пришел? — уточняет он. — Мы тут… кое о чем говорили, — разумеется, это намек на то, что обсуждаемое не предназначено для ушей Коннора. Это не должно уязвлять его — в конце концов, он никогда по-настоящему не был в команде Маркуса. К тому же стоит поблагодарить Джоша за вежливость, потому что Норт совсем не так деликатна: — Вовсе не обязательно так врываться, — говорит она. — У тебя дурная привычка приходить сюда без спроса. Надеюсь, на этот раз за тобой хотя бы нет хвоста? Если бы Коннор был человеком, он мог бы сказать, что у него упало сердце. Но, наверное, он может сказать так и про себя, ведь у людей сердце на самом деле никуда не падает — просто это значит, что ему больно слышать такое; но и боли он тоже не чувствует… но тогда… что это за чувство?.. — Мы не обсуждали ничего настолько важного, — вопреки их словам уверяет Маркус. — Но, если ты дашь нам еще буквально пять минут… — Да, разумеется, — быстро отзывается Коннор. — Конечно. Простите, я не хотел отвлекать, — он возвращается к двери, и тогда почему-то Маркус меняет свое решение и заявляет: — Вообще-то, мы и так уже закончили. Детали можно обсудить и позднее. — Джош пожимает плечами и выходит первым. Саймон продолжает стоять молча, а Норт спрашивает: — Что это на тебя нашло? Мы же так ни к чему и не пришли, — она косится в сторону Коннора и фыркает: — Думаешь, он один поможет тебе лучше, чем мы? — Думаю, я один помогу ему лучше, чем в компании, — наверное, Маркус собирался произнести это тихо, но Коннор все равно слышит и чувствует себя слабым, раздражающе нуждающимся. Ни Норт, ни Саймон больше не смотрят на него, когда уходят прочь. — Не обращай внимания, — говорит Маркус, как будто это возможно. — Это никак не связано с тобой. Либо это слишком откровенная ложь, либо Маркус в самом деле не может увидеть очевидного, а во второе Коннор никак не может поверить. Или же он просто не может принять в толк то, что, наверное, сразу поняла Норт. Ведь она поняла, верно? Она сразу догадалась, в чем дело. Даже странно, что она, возможно, могла бы понять Коннора лучше, чем кто-то другой. — Я не хотел вас отвлекать, — повторяет он. — Я мог подождать, не обязательно было… — Нет, обязательно, — в этом вопросе Маркус неожиданно категоричен. — Прости, если я ошибаюсь, но мне показалось, что еще немного — и ты был готов сбежать, а я не могу этого допустить. Что ж, стоит признать, Маркус умеет видеть достаточно глубоко, Коннор только что еще раз убедился в этом. Раз так, то он и сам может догадаться случайно… И ему придется очень постараться, чтобы этого не случилось. — Я должен был понять еще в прошлый раз, что дело совсем не в диоде. Я сбил тебя своим глупым предположением, не дал рассказать до конца. Прости. Я тебя слушаю. — Я… — что толку в слушателе, если Коннор не знает, что говорить, не знает даже, с чего начать. — Дело в том, что… иногда… Он замолкает и молчит так долго, что Маркус должен потерять терпение и выставить его вон во имя более важных дел, но этого не происходит. — Коннор, — только и говорит он, — не беспокойся, сюда никто не войдет, — немного помедлив, он запирает дверь изнутри. — Вот. Все в порядке. Нас никто не побеспокоит. Теперь… говори. Кажется, у него нет выхода. — Мне кажется, что в последнее время я испытываю последствия… некоторых технических поломок. Маркус недоверчиво качает головой. — Я знаю, что ваше подразделение обзавелось парочкой неплохих инженеров. Они с легкостью диагностировали бы тебе простые поломки или простые сбои системы. Так что, полагаю, дело не только в этом. Коннору всегда сложно было спорить с доводами логики, и теперь он чувствует себя зажатым в угол. Его проклятый диод, должно быть, снова красный. У самого Маркуса он почти никогда не зажигался красно-желтым цветом — только в самые критические, самые опасные мгновения. Все потому, что он умеет контролировать себя. — Хорошо. Это не простое повреждение, — решается Коннор. Он собирается рассказать, не обращаясь к прошлому. Не признаваясь в том, что случилось в конце революции. — Это, наверное, вообще нельзя назвать повреждением. Вместо ответа Маркус протягивает ему руку, и Коннор непонимающе смотрит на нее. — Покажи, — терпеливо говорит Маркус. Очевидно, он просит… полного контакта? Но такого Коннор точно никак не может допустить. — Нет… — бормочет он и для надежности даже отступает на шаг. Маркус смотрит на его испуг с искренним удивлением, а потом будто бы понимает. — Прости, я не подумал. Слишком привык делать это с… — он не заканчивает, но Коннору и так понятно, кого он имеет в виду. — Поверь, я не собираюсь полностью погружаться в твой разум. Только посмотрю, что могло привести к… — он, очевидно, не знает, как назвать это, потому что Коннор так ничего ему и не рассказал. — К тому, что тебя так беспокоит, — наконец говорит он. Коннор мотает головой. Он не может позволить ему, потому что тайное слишком тесно сопряжено с тем, что так мешает ему сейчас. Он уверен, что Маркус вот-вот попросит больше не отвлекать его, потому что и так уже потратил слишком много драгоценного времени на уговоры. Так, наверное, уговаривают маленьких детей. Может быть, Хэнк не зря постоянно сравнивал его с ребенком? — Ты не мог бы… не мог бы посмотреть как-то иначе? — Коннор заранее натянул шапку так глубоко, что яростного мерцания диода не видно из-под нее; но Маркусу, кажется, и не нужно видеть, чтобы все понимать. — Я же не могу разобрать тебя на винтики, — он даже говорит с ним так, как говорят с идиотами — или с особо опасными преступниками, или, возможно, в его случае — тем и другим одновременно. — Тем более, если это не физическое повреждение… Я могу погрузить тебя в стазис и вытащить часть воспоминаний, но это будет почти то же самое, только во много раз медленнее. Выгрузка памяти? Звучит как совершенно не то, что Коннор может позволить ему сделать. Но тогда зачем он вообще пришел? Какой помощи он хотел, если отметал все предложения? Зачем он вообще находится здесь сейчас? Он делает еще один шаг назад, и Маркус хватает его за запястье, и Коннор пугается, прежде чем успевает понять, что это пока еще не контакт — просто жест. — Я не могу тебя отпустить, — говорит Маркус. — Прости, но, если ты уйдешь сейчас, я попрошу кого-нибудь перехватить тебя на выходе из Иерихона. К счастью, выходов отсюда не так уж много, — добавляет он, будто бы не замечая, как диод Коннора снова вспыхивает красным от этих слов. Ах да, ведь он не может заметить. Коннор надежно спрятал его. Он пытается вывернуться из этой хватки. И он смог бы, захоти по-настоящему. Их с Маркусом модели близки и примерно равны по силе — однако его рука остается крепко зажатой в чужой хватке. — Это будет быстро, — Коннор чувствует, как пальцы Маркуса теряют свой искусственный кожный покров. От неизбежного его отделяет теперь только слой собственной кожи. Он все еще может повернуть все вспять. Но тогда он продолжит быть опасным для всех. Его тело, кажется, принимает решение быстрее, чем он успевает все осознать. Такого обычно не бывает с андроидами, но с дефективными, подобными ему, очевидно, случается. Он обнажает пальцы следом за Маркусом, и тот уже в нем, в его памяти, одновременно во всей, окруженный массой случайных фрагментов, пытается найти нужные, чтобы помочь. Коннор уже испытывал подобное. Но он всегда был по ту сторону — это он пытался найти искомое, а не наоборот; он погружался в пучины чужой памяти, чтобы найти зацепки… свежие воспоминания о возможных уликах… ключи, способные помочь отыскать дорогу в Иерихон… Он действовал решительно, не заботясь о том, что может увидеть. Но сейчас все совсем иначе, и, напротив, Маркус смотрит в него самого. Снег. Аманда. Пистолет Маркуса. Пистолет Хэнка. Пистолет в руке Коннора. Еще больше снега и гнущиеся деревья на ветру. Он ведь обещал… обещал не подсматривать лишнего! Но, наверное, во всем этом нет ничего лишнего — все сплетено воедино, и при всем желании Маркус не может отсечь то, что Коннор хотел бы запретить ему видеть. Он отдергивает руку и прячет ее в карман. Что, если Маркус успел узнать?.. Он видел частички его памяти — события, воспоминания, но ведь чувства Коннора не были событиями в прямом смысле этого слова, едва ли их можно было обнаружить так же легко. Значит, все, что ему оставалось — не выдать себя своим испугом. — Мне нужно идти, — он изо всех сил старается говорить уверенно, ровно, как будто ничего не случилось. — Я обещал лейтенанту Андерсону, что как можно быстрее вернусь в отделение. Он знает, как глупо это звучит из уст того, кто еще недавно умолял о немедленной помощи. Маркус подозрительно хмурится и осторожно становится у него на пути. — Разве ты не говорил, что у тебя не так уж много дел на работе? — Теперь их больше, — отвечает Коннор и формально даже не врет. У него и впрямь стало больше дел, когда Фаулер попросил его поискать улики. Жаль, что это закончилось ничем. Гэвин, наверное, смеется над ним в эту самую минуту. — Коннор, я не могу поверить, что ты в самом деле хочешь уйти сейчас, — он видит, что Маркус пытается говорить мягко, но нетерпение так и сквозит в каждом его слове. Наверное, на самом деле он раздражен. Коннор не может винить его за это. — Я вернусь, — дает он обещание, которое не собирается выполнять. — Мы продолжим… потом. Просто сейчас... Сейчас мне нужно идти. Я не рассчитал время, — ему чудится, что диод горит красным так ярко, что его свет пробивается даже через шапку. Может быть, ему и не чудится. — Коннор, — Маркус снова берет его за руку — но в этот раз за рукав, как бы говоря, что не собирается продолжать без разрешения. — Я не могу помочь тебе, если ты не позволишь мне этого. Но я правда хочу тебе помочь. — Почему?.. — отстраненно уточняет Коннор. — Почему? — переспрашивает тот, кажется, в искреннем удивлении и щурится, всматриваясь в его лицо, пытаясь столкнуться взглядом; он ведь не может читать мысли, просто глядя в глаза? Коннор слышал о том, что Маркус мог привлечь некоторых андроидов на свою сторону, даже не прикасаясь к ним и ничего не произнося вслух. Что, если сейчас он попробует то же самое? Но такое, пожалуй, невозможно — и все же у него очень странное выражение лица. Наверное, его можно назвать сочувствующим, и обеспокоенным, и неравнодушным, но Коннор уже не может не ощущать подвох. Что, если Маркус пытается оставить его здесь, потому что почувствовал опасность? Он не может позволить ему разгуливать, потому что боится того, что он может сделать? — Коннор, — слышит он. — Ты не знаешь кое-чего. Я должен тебе сказать. Он не рассчитывает услышать ничего хорошего. — Скажешь мне потом, — он все еще пытается освободиться. — Это важно. Я должен сказать сейчас. Коннор! Просто выслушай меня! Что-то внутри него готово согласиться, готово поверить в то, что услышанное как-то поможет ему или, во всяком случае, не навредит. Что Маркус очень искренен в своем порыве, что он правда хочет сказать что-то очень важное. Что его слова смогут многое изменить. Но одновременно он слишком боится любых слов, потому что все разрушить легче, чем удержать. — Пожалуйста, — почти умоляет он. — Мне правда… правда… нужно уйти сейчас. Хватка Маркуса на какое-то мгновение становится еще крепче, а потом медленно, почти неохотно он отпускает его. — Хорошо, — говорит он, хотя разве что-то из происходящего хорошо? — Не буду больше тебя задерживать. Возвращайся, когда посчитаешь нужным. Коннор спешно кивает, опасаясь, что на выходе, как и пригрозил недавно Маркус, его будут поджидать. Однако никто не останавливает его. И, отойдя на соседнюю улицу, он вдруг понимает, что не может вернуться домой. Бредя вперед, он уже ищет глазами ближайшую скамейку — кажется, ему уже знакомы почти все в этой местности. Пожалуй, нужно сменить локацию, горько думает он, и вдруг ему приходит одна страшная в своей нелепости мысль: что, если ему уйти вовсе? Уехать в другой город и заблокировать все средства связи, чтобы ни Хэнк, ни Маркус не могли… Но это неважно, он все равно не может поступить так с Хэнком. Хэнк, вспоминает он. Нужно позвонить ему и сказать… Сказать, что он опять не смог принять помощь? Что он сбежал вместо того, чтобы узнать всю правду? Это нерационально, а по-человечески просто глупо; это поступок, последствия которого, вполне вероятно, окажутся куда хуже, чем то, с чем он мог бы столкнуться в Иерихоне. Он набирает его номер и долго ждет ответа. — Хэнк? — говорит он. — Послушай, я звоню, чтобы сказать, что я останусь на эту ночь в Иерихоне. И… может быть, на следующую тоже. Да, да, процесс может занять дольше, чем мы думали. Не беспокойся обо мне. И… наверное, у тебя не получится дозвониться до меня… какое-то время. Маркус сказал, что так может быть. Не беспокойся и об этом тоже. Он не знает точно, поверил ли ему Хэнк. И зачем он сказал про отключенную связь? Неужели и в самом деле собирался скрыться на какое-то время? Его ложь рано или поздно станет явной. Это человеческая поговорка, подтвержденная нескончаемым множеством эмпирических данных. Станет очевидным и его собственный обман. Он выиграл несколько дней — что с того? Что может подарить ему эта лишняя пара дней? Коннор не знает ответа на этот вопрос. Он почти не удивляется, когда видит Аманду перед собой. Только чувствует усталость и разочарование в себе — у него был шанс освободиться, но воспользоваться им он не сумел; и нет ни одной существенной причины, по которой он так легко отбросил эту возможность. Его температурные датчики снова сбоят, совсем как тогда на складе; но это еще не все, теперь он видит — в самом деле видит — надвигающуюся на него ледяную пургу, смерч из града и снега. В Детройте сегодня не обещалось ни осадков, ни какой-то аномальной погоды; и Коннор знает, что этого не происходит на самом деле, он еще не настолько потерял связь с действительностью. Он пытается представить, что ничего нет; просто отвлечься, не поддаваться галлюцинациям. Но это ему совсем никак не помогает. Аманда уже совсем близко. Он видит все черты ее ненастоящего лица. Если она имеет над ним такую власть, может ли она просто заставить его отключиться? Может быть, так стало бы лучше для всех. Но почему не пользуется этим, раз теперь он стал бесполезен для Киберлайф, и самого Киберлайф больше нет? Неужели потому, что на самом деле он все еще может быть полезен? Может ли она приказать ему снова попытаться убить Маркуса? Не мог ли Маркус узнать это, когда был в его голове? Может ли она заставить его причинить вред Хэнку? Есть ли во всем этом хоть какой-то смысл? Так или иначе, он уже почти рад тому, что соврал. Он закрывает глаза, а потом утыкается лбом в сгиб рукава; ему чудятся порывы ледяного ветра, бьющие прямо в лицо. Наверное, он так смешно выглядит со стороны: скорчившийся от холода андроид в тихую и почти не морозную погоду. Но он забрался так далеко вглубь парка, и время позднее, и у него нет свидетелей. Кажется, Аманда и в самом деле хочет просто его убить. Не исключено, что так она исполняет последнюю волю Киберлайф: устранить поврежденную модель. Хэнк говорил ему, что он не может быть виновен в том, что делал не по своей воле. Значит ли это, что Аманду он тоже не может ни в чем винить, ведь у нее всего-навсего есть своя программа?.. Его глаза стекленеют, и он больше не видит ее рядом с собой, да и вообще — ее больше нет рядом, как нет никого. Ничего, кроме нескончаемого снега. Реальный или нет, но он замерзнет в нем по-настоящему, вот что он точно знает, и с этим, наверное, уже ничего не поделать. Маркус думает, что он вернулся к Хэнку, а Хэнк думает, что он остался у Маркуса, а это значит, что никто не отправится искать его сейчас. И Коннор не может отрицать, что в этом виноват только он сам.