Это всего лишь буква.

- Нет чувства более дурацкого, чем надежда: оно лишает нас не только воли, но и способности соображать. Макс Фрай.

      Я удивилась, когда узнала, что погода на Небесах тоже имеет право поддаваться меланхолии и позволять облакам становиться грузно – серого цвета, словно вот - вот на всех здесь живущих хлынет самый настоящий ливень, создающий лужи, которые в свою очередь будут еще долго пузыриться и намекать, что вся эта благодать надолго.       Сегодня был тот самый день погодной меланхолии. Дождь, конечно, не шел и не собирался, но еще недавно нежно-розовые облака превратились в пепельные, закрывая собой хотя бы небольшие солнечные просветы.       Живот скрутился в нервозный тугой узел, пока ноги несли меня к водовороту, чтобы отправиться на земное задание. Вся эта центрифуга никогда не казалась безобидной, но сейчас пальцы особенно отчаянно хватались за бант на шортах.       Мы не виделись с Люцифером достаточно давно, и я так слепо надеялась, что не увижу его еще примерно столько же помноженное лет на сто. Он шел, держась чуть поодаль и засунув руки в карманы темно-серых джинсов. Было заметно, что его не сильно волновала новопреставленная миссия, но периодически что-то нервное будто все равно просачивалось в его взгляд.       Приземление произошло прямо напротив белого здания, вымощенного из камня и обладающего массивной изумрудной крышей. Флаги штата Нью – Джерси и госпиталя тяжелобольных величественно развевались по ветру. По ровным дорожкам, выложенных из серого брусчатого камня сновали люди с понурыми лицами: кто-то едва сдерживал слезы, поджимая трясущиеся губы; кто-то монотонно смотрел в одну точку, следуя ко входу здания словно по наитию, а кто-то и вовсе выходил уже не своими ногами – в последний свой путь.       Плечи нервно дернулись от увиденного, и ноги быстро понесли меня во внутрь. Нервная система не была готова заниматься саморазрушением, позволяя наблюдать за этим, по истине, морально сложным местом. Чем быстрее мы решим вопрос с больным, тем быстрее я окажусь на свободе, ведь, наблюдать за людьми, которые убиты горем сродни находиться в колонии строго режима.       - Шестая палата, - низкий мужской голос заставил меня вздрогнуть и непонимающе посмотреть на молчавшего доселе мужчину. – Я говорю, шестая палата, - Люцифер непринужденно повторил, стоя посреди холла.       - Хорошо, спасибо, - губы пересохли, и моя фраза прозвучала неуверенно и немного хрипло.       Миновав пару палат и свернув в отделение реанимации, мы быстро переглянулись друг с другом. Запахи медикаментов сильно ударяли в нос, заставляя каждый раз поежиться, а тишина сильно била по барабанным перепонкам. Клянусь, лучше бы тут было шумно. Монотонное пиканье аппаратуры заставляло стиснуть зубы еще сильнее, доводя их едва не до скрежета.       - Что ты делаешь? – я буквально влетела в палату, ровно в тот момент, когда мой спутник пытался что-то нажать на аппарате, поддерживающем жизнедеятельность совсем юного белобрысого мальчишки.       Судя по его бледной коже, сливающейся с белой простыней, серыми кругами под глазами и венозной сетке по всему телу неподвижно лежит он далеко не первые сутки.       - Облегчаю его участь, - Люцифер поднял вопросительно брови, показывая, что я задала крайне глупый вопрос, тем не менее отвлекшись от занудно пищащего механизма.       - Ты… - я набрала побольше воздуха в легкие, подбирая цензурные слова, - ты совсем спятил? Облегчаешь его участь? Убийством?       - Уокер, - парень закатил глаза, сдержанно процедив и тяжело вздохнув. Ему явно не хотелось терять время на объяснение мне «простых истин» в его понимании. – Это не убийство. Я не делаю ничего плохого.       - Ты лишаешь его жизни, Люцифер, и называешь это «не делаю ничего плохого»? – я эмоционально показала пальцами кавычки в воздухе, стоя напротив него и не понимая действительно ли он хочет сделать это. – Для тебя – то оно, конечно, ничего плохого, вот только у этого мальчишки есть право попробовать выбраться отсюда, - мой шепот готов был сорваться на более высокий тон с каждой произнесенной буквой.       Я хотела сказать что-то еще, но Люцифер, быстро схватив меня за руку, затянул за высокую ширму, прикладывая указательный палец к губам в призыве замолчать. Непонимающе уставившись на него, я почти сразу услышала шаги и тихий голос, сдерживающий плачь.       В стеклах, что отделяют реанимационную палату от коридора есть круглые отверстия, позволяющие «общаться» пациентам с больными. Люди верят, что, если ты будешь разговаривать с человеком, он услышит тебя и снизойдет до того, чтобы вернуться из паутины небытия. Красивая сказка и напрочь разбивающая ее правда. Мне жаль, но никто никого не слышит и возвращение организма к его привычным функциям происходит исключительно благодаря врачебной и медикаментозной помощи, ну и иногда благодаря чуду, в котором и то принимаем участие мы – ангелы, демоны и непризнанные.       - Мой мальчик, мне так жаль, - тихий женский всхлип и мое сердце сжалось. – Господи Боже как же мне жаль! – второй всхлип прозвучал уже более громко, и я, кажется, перестала дышать. – Как бы я хотела забрать всю твою боль себе, изменить тот чертов день и подарить тебе шанс на счастливую жизнь, - женский голос был тихим, но вполне разборчивым.       Расковыряв острым ногтем небольшую дыру в, и без того тонкой ткани, ширмы, я устремила свой взгляд на обладательницу шепота, когда Люциферу, казалось, это совершенно было неинтересно.        Маленькая, худенькая, практически «высохшая» женщина касалась рукой прочного стекла, уставившись стеклянным взглядом на своего ребенка. Она была похожа на призрак, но продолжала упорно ходить сюда и мучить себя болью от невозможности помочь. Ее волосы отливали сединой, хотя на вид ей было не больше тридцати семи лет. Каждое слово, слетевшее с ее губ, было пропитано невероятными болью и отчаянием, она плакала тихо, почти беззвучно, редко переходя на неконтролируемые звонкие рыдания, которые тут же старалась заглушить тканевым платком.       Я поняла, что она ходит сюда на протяжении полутора лет каждый день, отдавая немыслимые счета за это место и содержание больного ребенка. Я даже не заметила, как смахнула пальцами пару слезинок, невольно скатившихся с моих ресниц. Вероятно, нет страшнее чувства невосполнимой потери ребенка для любого родителя.       Пробыв здесь еще минут сорок, она махнула рукой на прощание и скрылась за дверью лечащего врача. Люцифер устало вздохнул, выходя из укрытия, и внимательно посмотрел на меня.       - Убийство, говоришь? – он усмехнулся, окидывая мальчика взглядом. – Ты слышала все сама: он уже мертв, Вики. Все, что его здесь держит, это вот этот аппарат, - он провел рукой по поверхности машины, на которой не менялись цифры, информирующие о давлении и сердечном ритме уже давно. – И эгоистичная мать.       Я сжала челюсти на последней фразе, метнув на темноволосого взгляд серых глаз, которые внизу давно уже стали красными.       - Эгоистичная мать просто любит своего ребенка.       - О, нет, Уокер, - он протянул каждую гласную, проходя по палате словно кот. – Она же понимает, что все, что осталось от него это - плоть, за полтора года клетки мозга умерли, а она не хочет его отключать, потому что боится. – Люцифер говорил непринужденно, словно растолковывал теорию нерадивому студенту. – Боится, что останется крайней; боится своих чувств, которые ей придется пережить, похоронив этого малыша. Она боится за себя, не более того. Ведь, он – красноглазый показал рукой на пациента, - уже давно ничего не чувствует, а ей с этим еще придется столкнуться.       Я качала головой, понимая, что в какой-то степени он прав. Люди плачут не за другого, а за себя. Ведь, они никогда больше не смогут прикоснуться к умершему; никогда не посмотрят с ним очередной глупый фильм или никогда не поспорят о какой-то незначительной вещи. Они плачут не по тому, что ему придется пройти в небесной жизни, а потому что им больно. Они оплакивают свою боль.       - Да, давай, оставим все, как есть, - Люцифер не успокаивался, прищуривая глаза и наблюдая за мной. – Пусть она дальше ходит сюда каждый день, изливая душу, а потом у нее не станет денег, чтобы платить и его просто отключат. Пусть дальше винит каждую минуту, что ее отпрыск мучается вместо того, чтобы дать ему возможность освободиться.       Люцифер поднял руки в знак капитуляции, когда я судорожно выдыхала скопившийся углекислый газ, которым сама была готова вот - вот задохнуться.       - Умирать это не страшно, тебе ли не знать? – он внимательно посмотрел на меня, когда его голос стал хриплым и почти осязаемым. – Страшно мучиться каждый раз от боли и запирать душу своего ребенка в теле, которое никогда больше не встанет.       Я задрожала, беззвучно кивая на его слова и смахивая из уголков глаз скопившиеся слезы. О, нет, Вики, продержись хотя бы до Небес, сейчас совершенно не место чувствам. Учеба учебой, а душевные изливания исключительно у себя в комнате.       Аппаратура издала монотонный писк, датчики истерично осветили палату красным светом, а лицо гостя этой палаты приобрело особенно умиротворенный вид. Щелчок пальцев был отрезвляющим и, вот, я уже посреди авеню, не слыша визг сирен и завывающий рев матери мальчика, испытавшей одновременно ужас утраты и облегчения от конца.       Мой напарник уже шел вдоль аллеи по другую сторону дороги прогулочным шагом, пока мне ничего не оставалось, как поспешить за ним. Нельзя возвращаться по отдельности, водоворот никогда не примет одного, если на задание попали оба.       - Значит так, да? – вырвалось у меня, когда я поспешно поравнялась с Люцифером, закуривающим красный Мальборо и блаженно прикрывающим глаза от едкого привкуса табака на кончике языка.       - О чем ты? – Люцифер мельком скосил на меня карие глаза, истинный цвет которых проблескивал только при попадании на солнце.       - Эгоистичная мать? – повторила я свой вопрос, заданный в больнице, чувствуя, как внутри снова закипает вулкан негодования.       - Уокер, - он выдохнул табачный дым, вновь закатывая глаза, будто я надоедливая муха, которая никак не может отвязаться от него.       - Интересно, - я усмехнулась, принимая непринужденный вид и осматривая многовековые ели. – Ты также говорил про моего отца, когда отключал меня от аппарата? – я перевела взгляд на него, замечая на его лице заигравшие желваки.       Темноволосый остановился, прищуривая взгляд и переводя его на меня. Его лицо не выражало определенных эмоций или чувств, только алое пламя зрачков давало убедиться в его злости и раздражении от моего вопроса. Совладав с собой и договорившись с собой в голове, он вновь натянул непричастный вид.       - Нет, Уокер, в той ситуации я жалел тебя, а не его, - он выделил слово «тебя» особенно четко, дабы показать мою никчемность и как ни в чем ни бывало продолжил свой путь.       Веки прикрылись, а с моих губ сорвался истеричный смешок. «Жалел тебя» отдавалось в ушах еще пару минут, пока я не покачала головой, отгоняя это словно наваждение.