Эш

17 июля 1855(продолжение)

Пожалуй, никто не любит, когда дома настаёт день сборов в долгое путешествие. Мама от волнения за наши вещи не могла присесть ни на минуту, постоянно проверяла и контролировала всех. Ей не было свойственно слишком пылко выражать свои чувства, но видя, как нервно вздымается её грудь, я старалась лишний раз не попадаться ей на глаза, чтобы нечаянно не стать причиной истерического срыва. Наши слуги просто бездельники, многих из них я не выношу. Не знаю, почему отец с мамой их терпят. Если бы я была здесь хозяйкой, то в первый же день рассчитала всех тех, кто предпочитает игру в карты собственным обязанностям (то есть, добрая половина). Моя служанка только под вечер собрала мой чемодан, громко возмущаясь, что если бы я привыкла держать в чистоте собственные наряды, то справилась бы гораздо быстрее. Хотя дело состояло даже не в чистоте, а ей просто было трудно складывать уже накрахмаленные юбки: мама любила, когда платье "держит форму'', поэтому вся моя одежда проходила эту процедуру. Мне правда бывает сложно держать собственные вещи в порядке. На письменном столе у меня зачастую бардак, а чулки по вечерам я снимаю, не выворачивая. Но для чего тогда нужна прислуга, упрекающая в бардаке, вместо того чтобы бороться с ним, между прочим, исполняя свои обязанности? Гостя я видела только мельком, мы не разговаривали. Подойти и просто завести диалог с ним я не могла, как бы ни хотелось заговорить о вчерашней ночной встрече. Как это могло выглядеть? Ведь наверняка и он тоже руководствовался теми же побуждениями, да и справедливости ради, и о чём нам говорить? Мне казалось, мы не сойдемся в темах. Он вёл себя тихо, старался не попадать на глаза лишний раз, но когда требовались его объяснения насчёт дороги, он вдруг мгновенно оказывался рядом и давал исчерпывающий ответ. Говорил по-французски не идеально, но достаточно хорошо, что меня удивило. Вряд ли хоть один человек из нашей прислуги мог так же изъясняться на иностранном языке. А ещё меня снова поразил цвет его кожи: он не был таким тёмным, как показалось мне вчера ночью, и я предполагаю, что, скорее всего, один из его родителей не темнокожий. Я не встречала никогда людей с настолько явным смешанным происхождением и мне было очень интересно замечать на его лице черты, свойственные белым людям. Наверное, его родителей жестоко осудили за эту связь. Всё-таки, думаю, ни один человек, заметив это, не удержится от подобного рода рассуждений. Все приготовления отдаляли меня от прежней жизни. Каждую вещь, которую я не брала с собой, я оставляла дома с мыслью, что, возможно, ещё долго её не увижу. Однако я не чувствовала ни грамма сентиментальной тоски, когда в последний раз взглянула на свой дом. Всë, что когда- то было мне дорого и любимо, окружало меня теперь лишь тусклым, неясным пятном. Я не могла сказать точно, почему вообще мне нравился родной дом. Нравился ли вообще? Может быть, тогда я слишком устала, чтобы ко всему прочему ещë и грустить. В те минуты мне было попросту не до этого. Мне не получится забыть ни широкие окна собственной спальни, ни розовые занавески с золотым узором, ни древний клён в парке, в тени которого я любила отдыхать. Но только мне кажется, что вряд ли я буду скучать... Может только, через десять лет вспомню всё это с лёгким чувством ностальгии, но не более. Человек может найти и обустроить для себя уютный уголок где угодно, и мне точно не выпадет участь исключения. Предстояла долгая дорога в неизвестность. В день Х мы рано-рано встали, и теперь я клевала носом всю дорогу до порта. Даже мама не старалась заставить меня говорить, увидев, что я совсем не в настроении сносить приступы её общительности. Отец даже не поинтересовался насчёт моего самочувствия. Очень хорошо, что все молчали. Я наблюдала сельские пейзажи в окно, не отпуская грёз об Америке. Чудесно было бы родиться мальчиком в небогатой купеческой семье, думала я, зарабатывать собственным трудом, чтобы однажды осуществить свою мечту – стать путешественником. Чудесно курить тонкие папиросы, носить сапоги со шпорами и уметь седлать даже самую непокорную лошадь. Я бы только ради интереса объездила весь континент, помогала бы людям взамен на еду, нашла бы себе компаньона по жизни... Всё это детские мечты, их невозможно осуществить. Я девушка и ношу белый шёлк. Я привыкла сидеть в дамском седле на кроткой лошадке и проводить досуг в светлой гостиной. Предстоящая череда балов должна волновать мою кровь больше, чем возможность увидеть "новый мир", узнать жизнь людей, такую отличную от моей. Над нами стояло жухлое небо, когда мы остановились. Отец вышел и начал отдавать громкие распоряжения. Мама схватила меня за руку: — Там очень пыльно. Посиди тут, пока нам не разрешат подняться на борт. — Мне плевать на пыль! Ничего не случится, если я выйду. Пару возражений последовало после, но невзирая на них, уже скоро я, расправляя объёмные юбки, вышла из экипажа. Вокруг суетилось достаточно людей, так что моего появления никто не заметил. Неподалёку кричали и гадили чайки, гремели чужие чемоданы и всё это в огромном облаке пыли. Не понимаю, почему здесь, при таких столпотворениях, не сделать мощёной дорожки. По правде говоря, мне не хотелось гулять. Вышла я только ради того, чтобы успеть достать из собственного чемодана дневник (тогда я думала, что смогу писать в дороге). Я увидела нашего провожатого, что с вниманием и старательностью в каждом своём движении разбирался с багажом. Впервые мне пришло в голову, что я до сих пор не знаю, как его зовут. – Привет, — я обратилась к нему. — могу я кое-что взять у себя в чемодане? – Как я могу ограничивать вас, госпожа? Я кивнула в знак благодарности и опустилась на землю, пытаясь расстегнуть замок. Он всё это время был возле меня, перевязывая веревками другой багаж. Не знаю почему, я вдруг почувствовала себя смущённой его присутвием и старалась справиться как можно быстрее, поскорее уйти. В одно мгновение мне показалось, что всё вот-вот получится, ведь замок как будто ослаб и поддался. Но это было не так: вместо того, чтобы по-человечески открыть, я его сломала. — Вот же черт! – непроизвольно вырвалось у меня. Я достала дневник и ещё сжимала детали замка в руке, когда заметила, что провожатый всё слышал. Он опустился на колени, тут же ловко протянул верёвку под несчастный чемодан и, надавив на его верхнюю половину, обернул верёвкой полностью. — Я могу попробовать починить замок... – предложил он. Его взволновала моя ругань, что очевидно. Леди не должны говорить такое. Я вдруг рассмеялась, закрывая рот рукой. Думаю, всему виной нервное напряжение, ему срочно надо было дать выход. Смех у меня громкий, немного неприличный. – Простите меня! — и всё ещё хохотала. — Я такая неуклюжая, простите, должно быть, выгляжу дурой! Вытерев рукой подступившие слезы, я увидела его озадаченное лицо. – Если вы почините, я буду вам очень благодарна. Скажите только, как вас зовут, чтобы я знала, кого благодарить. – Меня зовут Адам, госпожа... Вивьен, – он слегка запнулся. – Вот как! Ну, Адам, не обращайтесь ко мне на "госпожа", можно по имени, хорошо? Я перед вами теперь вдвойне в долгу. Сейчас вы согласились чинить мой замок, а вчера... вы застали меня на кухне, где мне запрещено бывать. Вы же не расскажите моим родителям, так? – Не расскажу, конечно. Вы можете не переживать! Я улыбнулась Адаму, и мы попрощались.

Запись подчеркнута

Мой младший брат, наследник нашей фамилии и нашего дома, на данный момент был на службе в море. Очень часто он писал мне красивые и красочные письма про быт моряков и про опасности, которые ему приходится преодолевать если не каждый день, то каждую неделю точно. Мне честно всё равно, выдумывает ли он себе подвиги или нет, но стоит сказать, что его письма я привыкла читать только как художественный вымысел. Это было увлекательное чтиво. Я с нетерпением ждала, когда мы наконец-то отправимся в плаванье. В своих романтических мечтах я в особом морском наряде ходила по борту судна, пока ветер развивал мои волосы... случиться этому было не суждено. В первый же час мечты разбились о суровую реальность: я чувствовала ужаснейшее недомогание. В первые дни, когда морская болезнь уже отпустила попривыкших людей и мне, к сожалению, не посчастливилось войти в их число, я не могла ничего есть и меня постоянно рвало. Маменька всё сидела подле меня и гладила мои волосы, словно от этого мне непременно должно стать легче. Но ничего не помогало. Я была разбита. Только под самый конец мне стало несколько легче. Чувство тошноты не проходило, но я к нему уже привыкла, а значит, достаточно окрепла, чтобы выйти из каюты. Моя морская мечта полностью провалилась и оттого чувствовала я себя ужасно, но только первое время, потом мне стало лучше и я перестала совсем отчаиваться. Гуляя с утра в последний день до прибытия в Нью-Йорк, я была даже весела. Возле меня стояла невысокая вдова с зонтиком, изредка бросающая на меня косой взгляд. Я даже хотела заговорить с ней, но увидела Адама и изменила свои приоритеты. Послушать моего недавнего знакомого для меня было бы гораздо интереснее. — Нам нужно поговорить, — сказала я, схватившись за перила. Улыбка моя исчезла: я решала, как правильнее подступить к теме, чтобы он не ответил исчерпывающе и не поспешил бы закончить этот разговор, так и не начав. Признаюсь, сначала я хотела развеять скуку и скоротать время пустой болтовнёй, не надеясь, что Адам окажется очень уж интересным собеседником. — Доброе утро, как вы? — А вы? Знаете, мне почти хорошо. Вот же! Досадно конечно, что я не одарена духом своего брата. Он служит в морских войсках, и почему-то я думала, что тоже буду любить море, но ничего, — я пыталась говорить по-английски, не теряя стиля речи, как говорила бы на родном языке. Потом, конечно, я понимала, как смешно это выглядит: знания языка мои очень посредственны, но когда мне всё-таки приходится говорить по-английски, я без труда открываю рот и говорю, ни чуточки не задумываясь над правильностью моего произношения и над смыслом отдельных слов. Конечно, оттого мне потом было много раз стыдно. Должно быть, и тогда я выглядела перед Адамом просто смешной. — Сейчас я, наверное, прозвучу страх как сентиментально, однако моя душа вся трепещет при мысли о новом континенте. Простите за такие выражения! Очень хочу, чтобы эти три часа прошли как можно скорее. — Всё в порядке, я понимаю ваше волнение... Я со вздохом посмотрела на воду, обращаясь к своим прежним мыслям. Мне показалось, что он хочет добавить что-то ещë, но прошло уже довольно времени для ответа, мне надоело ждать и я спросила: – А вы боитесь смерти? Мой вопрос поверг в шок бедную вдовушку, до сих пор стоявшую неподалëку. Она перекинула зонтик из руки в руку и поспешно удалилась от нас, не оглядываясь. Адам вновь не спешил с ответом. — До того, как вы пришли, я думала над тем, смогла бы я спрыгнуть туда, — я указала ладонью на океан. — Не разобьюсь, так покалечусь и утону. Я прыгну в одиночестве, это точно, никого не буду предупреждать, так что меня никто не вытащит, но если вытащит, то и зачем тогда? Чтобы я жила калекой? Уж лучше утонуть. Не знаю, шокировала ли я его тогда. Обычно леди не говорят таких глупостей, и тем более на тему смерти, и о калеках. Не сказала бы, что абсолютно все женщины вели себя как злые деспоты по отношению к слугам, но обычно так и случалось. Многие молодые девушки, которых я знала, пропитывались абсолютно ко всей прислуге необъяснимой злобой: они смотрели на них снизу вверх, подражая своим родителям или более авторитетному в их глазах человеку, который ведёт себя точно так же по-хамски. Ужасная традиция дворян, я бы сказала. Знатные люди, как бы добры они ни были к равным по статусу, часто бывают совершенно беспощадными к собственным слугам. Исходя из таких соображений, я в теории могла бы отнестись хуже к Адаму, но мне не хотелось, так же как и всегда, это полностью противоречило моей природе. Ненавижу, просто ненавижу подобного рода чванливость! Уж если человек хочет ненавидеть другого, пусть найдёт повод лучше. Тем временем я продолжала: – Мне пока не хочется умирать. Боли я боюсь больше, чем смерти, особенно той, что сопровождала бы меня после неудачного падения с тридцати футов в воду. И есть ещё куча всего, что гораздо страшнее. Смерти нужно бояться, но настанет время и она встанет прямо за вашей спиной. Встретьте её с достоинством и не сопротивляйтесь, когда она поднимет над вашей головой свою косу. Я посмотрела на Адама, ожидая, что же он скажет. Кратко согласиться со мной? В случае, если он действительно ответит мне скучно, я смогла бы продолжить свои рассуждения в голос, у меня даже были мысли на примете. — Моя жизнь ничего не значит, госпожа Вивьен, – мне казалось, он смутился того, что я так долго смотрю ему в глаза. Поэтому, заметив нервное заламывание пальцев, я отвернулась и снова уставилась на воду. – В практическом смысле, конечно! И по сравнению с вашей, миру нужны такие умные люди, как вы! Если умру я, то на моё место непременно поставят другого, и в этом нет ничего страшного, но если бы я мог выбирать, госпожа, я бы не хотел умирать прямо сейчас, — он замолчал, а я, несколько удивлённая таким ответом, ничего не отвечала. — В том смысле, что было бы ужасно омрачать ваше настроение прямо здесь, так и не сопроводив вас до дома господ Бенджаминов. Мы не можем решить за судьбу, не можем ничего знать. Вы простите, я говорю глупости... Я не смогла сдержать улыбки, хотя меня несколько расстроили его слова. Он говорил правильные, интересные вещи, но при этом так смущался, что мне невольно хотелось его подбодрить, как мать своего застенчивого ребёнка. — Вы правы, этого нельзя решить! Но как же вы думаете, что ваша жизнь – пустой звук? В глобальном смысле мы с вами (ведь вы преувеличиваете мою значимость) действительно просто букашки, с исчезновением которых решительно ничего не поменяется. Только вы подумайте, неужели нет человека, кому ваша смерть разобьёт сердце? Да я...  Ох, если бы вы умерли прямо сейчас, я, наверное... Да вы бы мне сердце разбили! Натурально бы разбили! Моё утрирование пришлось Адаму по душе, от чего он даже улыбнулся. Я, в свою очередь, не решилась продолжать, ведь неожиданно ко мне пришла мысль, которая могла бы выставить меня абсолютной дурой. В Америке же рабство! И Адам вполне мог быть рабом! Имела ли смысл моя тирада в таком случае? Как же мне хотелось задать вопрос, сидевший на кончике языка и готовый вот-вот сорваться с места, но я боялась обидеть Адама. Мне казалось, что ответ должен быть отрицательным. Не понимаю, что заставляет свободного мужчину прислуживать другим людям. На его месте я бы поехала в Канаду и трудилась там, не покладая рук, завела бы семью и знала, что мои труды воздают мне должное. Мне не хотелось бы всю жизнь положить на алтарь удобства важненьких господ. Такая жизнь кажется мне пустой, и я с трудом могу поверить, что в таком труде люди могут найти для себя отраду. – Простите, ни в коем случае не хочу вас задеть, но мне стало очень интересно, вы – свободный человек? Адам слегка опешил от такого вопроса, но не растерялся. — Я свободный человек, разумеется. В северных штатах негры получили свободу задолго до моего рождения, хотя на юге с этим очень сложно, – он говорил так, словно извинялся передо мной. Я заметила, как его охватывает волнение, всë сильнее по мере того, как сжимает он перила перед собой. Мне стало стыдно. Я тут же пришла в себя. Боже, как же я могла это забыть! Ведь я это точно знала, но сейчас спросила, как будто вчера родилась. – Ох, простите, я такая дура, у меня совсем вылетело с головы, правда, – мы оба чувствовали себя не в своей тарелке. Я – из-за своей глупости, Адам, верно предположить, смутился моих вопросов. Тем не менее, у нас ещё было время, потому я срочно решила спасти ситуацию хоть как-то, безрезультативно ли или нет: — Забудем об этом, хорошо? Я же вообще хотела спросить у вас про Америку. Как там? В Нью-Йорке так же оживлённо, как и в Париже? — Вам понравится в Нью-Йорке, госпожа Вивьен. Он действительно шумный, что касается светской жизни, и кажется, что все обо всех всё знают. Оно так и есть, ни одно, даже мелкое событие не окажется незамеченным, но громко обсуждать никто не будет, если только это не касается политики. А ещё, поверьте мне, там никому нет дела до того, как вы выглядите и насколько прелестно ваше платье. Уверяю вас, никто вам ничего не сможет сказать по поводу внешнего вида, даже если очень будут хотеть. – Да неужели? — я знала по наслышке, что в плане моды Америка более сдержанная. Там даже знатные люди одеваются просто, но мне всегда казалось, что это только преувеличение. Жаль, что я не могла расспросить об этом подробнее. Адам был мужчиной, неправильно бы обращаться к нему с вопросами о кринолинах. — Да, вы сами в этом убедитесь. Я думаю, вам понравятся и господа Бенджамины. Они живут на окраине Нью-Йорка, так что вы не будете отрезаны от города. Да и сам дом просто очарователен, как и люди, к которым вы направляетесь. Вы можете быть немного смущены их радушием, но не стоит! Они сразу поймут, если вам неудобно, и успокоят вас... Оглушительный звон колокола оборвал наш разговор. Адам резко обернулся на кричащих в унисон чаек, потом сказал мне: – Госпожа Вивьен, видимо, команда начинает готовиться к прибытию в порт. Мне стоит заняться вашим багажом, позвольте приступить. – Разумеется. Спасибо за разговор, — махнула рукой я. — Надеюсь, у нас ещё будет возможность так поговорить. Мне действительно хотелось как-нибудь продолжить разговор, искренности в тот момент мне было не занимать. А затем, даже прежде, чем Адам окончательно скрылся из вида, я заметила маму и уже тогда искренне заскучала по своему милому провожатому. Говорить с матерью было тем ещё ''удовольствием", я всегда старалась быстрее от неё улизнуть, когда понимала, что она ляпает что попало.