Эш

18 июля 1855.

С самого утра после завтрака меня вооружили капором, шалью и зонтом, отправляя «в добрый путь». Мама дала мне сто наставлений, пока я туже завязывала ленточки на туфлях. Главное она от меня хотела, чтобы я ни в коем случае не пыталась жеманничать с мистером Александром, не смеялась перед ним и вела себя прилично. Подумать можно, что я была какой-то распутной девкой и теперь нуждалась в подобном совете. Далее от меня требовалась тысяча и одна мелочь: нельзя трогать лиф платья, нельзя останавливаться, чтобы завязать шнурки (а шнуркам запрещено развязываться), нельзя заламывать пальцы и горбиться, много хмуриться и так далее… Под конец маминой тирады я даже словила лёгкое чувство дежавю: десять лет назад она так же муштровала меня перед первым балом. — Я всё это конечно знаю, мама. Мне не нужно особых напоминаний, — я уже не выдержала, когда стояла на веранде внизу, в последний раз поправляла причёску. — Как показал мой опыт — нужно. Поэтому прислушайся ко мне и покажи себя с хорошей стороны. Я сумела спрятать тяжёлый вздох — мама давила на больное, напоминала, что когда-то я повела себя недостойно. Мне стало так гадко, что я еле сдержалась, чтобы не поставить ей что-то в упрёк. Но, как я знала, меня уже ждал Александр, задерживаться больше и тратить время на ссоры я не могла. — Мисс де Бонье, я надеюсь, вы не будете против пешей прогулки? У кабриолета слишком большая скорость, чтобы проникнуться атмосферой города; впрочем, если вы устанете, непременно говорите, и мы поймаем какого-нибудь извозчика, — он стоял, оперевшись на перила лестницы и крутил в руках золотые часы на цепочке. Когда я поравнялась с ним, он их спрятал в карман и тут же взял в руки стоящий рядом… мой чемодан со сломанным замком! — Ой, а это откуда у вас? — я потянулась к чемодану, но Александр не дал мне его взять. — Это я вам собрал вещи и веду вас обратно в порт, — с совершенно спокойным лицом выдал он. Я не растерялась. Чувства юмора у меня было достаточно, чтобы не воспринимать всерьёз сказанное им и посмеяться: — Вы шутите. А серьёзно? — А если серьёзно, то Адам сообщил, что при погрузке у вас сломался замок в чемодане, вот я и хотел его починить для вас. Позволите мне? — Почему нет? Спасибо. Не знаю, оценил ли он мою открытость к шуткам. Как по мне — это не такой пустяк, учитывая, что большинство юных леди оказываются просто не восприимчивы к чужому юмору, особенно к мужскому. Конечно девушки могут сколько угодно хихикать между собой, но сколько раз я видела, как подобные кокетки воспринимают всерьёз всё, сказанное их кавалерами, даже откровенную чепуху. Это всё неправдивый стереотип о том, что мужчины больше говорят по существу и не тратят слова попусту. Его легко разрушить, если начать относиться к мужским речам проще и перестать искать смысл в бессмысленной болтовне. Чемодан перекочевал в руки Адама, доля которого состояла в том, чтобы тенью нас сопровождать. Я же взяла Александр под локоть и, так сцепившись руками, мы наконец-то решили идти. Александр умело и красочно рассказывал о Нью-Йорке, уместно используя исторические факты и не скупясь на обратные вопросы и отсылки к литературным произведениям. Он оказался отличным рассказчиком, а я и не заметила этого вчера. Говорить ему было легко, и даже когда речь мельком задевала политические вопросы, он разъяснял их мне понятно и не смотрел на меня свысока из-за моей неосведомлённости. Мне нравилось слушать его речь — во всех ее безыскусных интонациях было то, что я называю искренностью и открытостью. В его манере говорить было нечто удивительно привлекательное, хотя он почти не употреблял никаких высокопарных оборотов, которые многие считают синонимом красивой речи. Я слушала Александра с искренним интересом, часто оглядываясь по сторонам: Нью-Йорк привёл меня в восторг благодаря его рассказу. — Сейчас мы с вами идём по Бродвею, мисс де Бонье, по главной театральной улице Соединённых Штатов. Вы любите театр? — спрашивал он меня. — Уверен, вам стоит посетить что-нибудь из нового репертуара у нас. По другую сторону от нас — Ван Кортланд парк, между прочим, третий по величине в Нью-Йорке, — он говорил про парк так, будто его внушительный размер был личным его достижением. — Если мы будем идти дальше, то выйдем к берегу реки Хадсон, названной в честь мореплавателя из Англии. Не находите занимательным, что земли американского народа, с таким трудом отвоевавшего свою независимость, до сих пор носят имена колонизаторов? Возможно, это и справедливо по отношению к первооткрывателям, но какой был толк от маниакальной гонки за нанесением на карту того, что всё равно было бы нанесено? До берега реки оказалось действительно недалеко. Здесь находилась просторная рыночная площадь с трёхэтажными «лавочными» домами со стороны города, которые как крепость отделяли её от остального города. Я не устала ходить и слушать, но мы всё равно остановились на пару минут, чтобы передохнуть. Погода была жаркой и очень солнечной, но я забыла про свой зонт. — Честно говоря, я поражаюсь вашей выдержке, — неожиданно начал говорить Александр. — Вы держитесь как настоящая леди, спокойная и размеренная во всём, но у вас такой голодный взгляд. Голодный до жизни, конечно, и не надо иметь какой-то сверхнавык, чтобы увидеть это. Удивительно, как в строгом французском воспитании вы не усмирили этот голод, — он даже не смотрел на меня, как будто разговаривал сам с собой. — Как долго вы ещё сможете удерживать его в себе и что с ним будет, если вы не успеете встретить достойного спутника? Будет неимоверно грустно, если весь ваш потенциал вместе с семейным имуществом перейдёт в собственность вашего брата. Я не ожидала, что он коснётся чего-то подобного, но уже очень скоро ответила: — Что вы этим хотите сказать? Мой брат — прекрасный человек и я… так глупо говорить об этом, по умолчанию связывая всё с браком… ведь жизнь бывает очень разной, — я не хотела говорить вспыльчиво, но почти сразу с языка хотели сорваться злосчастные искры и мне было трудно сказать то, что я думаю. Только спустя несколько минут я смогла начать снова: — В обществе десятилетиями, веками строятся убеждения и моральные законы. Мы должны быть благодарны Богу за то, что почти каждый человек знает заповеди и, даже не читающий Библии, назовёт то, что грешно. Однако, как мне кажется, в мире есть очень много вещей, какие нельзя окрасить в белый или чёрный цвет, как бы люди не старались. Есть одна правильная женская судьба — выйти замуж, а остальное для дурных старых дев, больных и сумасшедших. Но то, что плохо для одной, для другой — как раз. Как же удручающе, что для мужчины естественно искать себя, а для женщины расклад един. Я хочу, чтобы вы знали: меня не пугает та судьба, о которой вы говорите. Я была по-настоящему рада наконец-то вступить диалог. Моё тщеславие желало поощрения, хотелось, чтобы Александр узнал — я тоже умею отлично говорить (для меня это важно, так как его красноречие я уже уважала). Сколько вопросов я хотела ему задать, о стольком поговорить. Например, о том же отношении к религии… — А где же Адам? — спросил Александр, оставив без ответа мою речь. Оказалось, что наш провожатый отстал от нас. Мы постоянно говорили и шум рыночной площади ушёл на второй план. Теперь мы обратили на это внимание: Адам не мог сдвинуться с места. Он смотрел в сторону непонятной заварушки, и некоторые излишне занятые горожане пару раз даже толкнули его, не желая изменять траекторию своего движения. Александр быстро заметил отсутствие друга и вернулся к нему. Адам почувствовал, как он буквально повис на ним, пошатнулся под его весом, но так и не нашел в себе сил отвести взгляд. Тогда Александр выпрямился и глянул в ту же сторону, что и Адам. Мгновенно понял, что происходит, посерьёзнел, после чего выпрямился и чуть наклонился ко мне, когда я подошла: — Меня привлекает ваше стремление к таким смелым разговорам, мисс де Бонье, — заговорческим тоном зашептал он мне, — но давайте пока отложим их. Мне кажется, Адама сейчас удар хватит, — слегка улыбнулся, будто прося прощения и понимания за заботу о друге. Я застыла. Адам смотрел на толпу в центре площади и я тоже против воли посмотрела на всех этих людей, совершенно не ожидая увидеть то, что увидела. Тучный низкий мужчина тыкал в нос зевакам сложенным вчетверо куском бумаги, одновременно при этом размахивая наручниками. Позади него стоял рослый темнокожий мужчина, смотрящий себе под ноги невидящим взглядом. Возле этого бедняги вился полицейский, пытающийся выяснить причину, по которой они должны были его задержать. — Он сбежал от своего хозяина! — кричал толстяк. — Он беглый раб! Его купил господин аж за восемьдесят долларов. А он сбежал! Сэр, ну где это такое видано! Толпа загудела не то порицанием, не то одобрением. Полицейский что-то быстро заговорил толстяку и тот бешено замахал головой. Видимо, он был из тех людей, которых нанимают рабовладельцы для того, чтобы ловить беглецов. Именно большая цена раба вынудила его продолжать поиски даже в Нью-Йорке, по крайней мере впечатление у меня сложилось именно такое. Меня глубоко тронула одинокая фигура негра: он стоял тихо и не выказывал никакого сопротивления, даже не пытался оспаривать своё задержание. Неужели он не знает, что Нью-Йорк давно свободен от пут рабства? Неужели думает, что его прямо сейчас могут вернуть к его хозяину и это вполне законно? Я взглянула на Александра, желая узнать его мнение, а он в тот момент заговорил к Адаму: — И как вообще кому-то в голову пришло устраивать подобные сцены в центре Нью-Йорка? На месте этих зевак я бы не сдержался и закидал его содержимым своей корзинки. Мы обязательно избавимся от этого, Адам, — он взял друга за плечи, заставляя посмотреть на себя. — Послушай меня. Мы избавим нашу державу от этого прогнившего пережитка прошлых веков. Ты и твои люди больше не будете носить кандалы, у нас будут равные права. Мы построим лучшее общество, где не будет страха, вызванного одним происхождением. Ты слышишь меня? — конечно, то воодушевление, с которым говорил Александр, заставило-таки Адама отвести взгляд от страшного зрелища, но, увы, ненадолго. Если меня тронула эта ситуация, боюсь представить какие чувства вызвала она у Адама. Он выглядел подавлено и потерянно, как завороженный смотрел на происходящее, будто всё остальное уже не имело значения. — Кто этот человек? — спросил Александр, когда понял, что Адам явно наблюдает за беглецом. — Ты его знаешь? Я не ожидала, что он попал в точку. Тем не менее это было именно так: — Это… — он сглотнул и облизал пересохшие губы, — это человек из деревни, откуда я родом. Он живёт недалеко от моих родителей… жил раньше. Но я не знаю, почему он здесь! Он был свободным человеком, когда я видел его в последний раз! Адам взволновался ещё больше, а я подумала, что поняла причину. Конечно, если это его знакомый, всё становится на места! Теперь понятно, почему для него это такое потрясение: видеть своего старого знакомого снова, но уже закутого в кандалы — это зрелище, которое разбивает сердце. — Чёрт! — Александр с искренней досадой выругался. — Система иногда жестоко поступает с твоими людьми. Человек ни за что не вернулся бы в оковы добровольно… Послушай, Адам. Давай я обругаю этого сыщика! Я его пристыжу, вся интеллигентная общественность меня поддержит, и этот жирный примат сам добровольно откажется от идеи опять надеть на твоего знакомого кандалы. — Нет!!! — громко воскликнул Адам и почти истерично вцепился в локоть своего господина. Он говорил с запинками и медлил, я списала это на слишком возбуждённое состояние: — Понимаешь, он очень горд… а с моей семьёй его связывали ужасные отношения… по крайней мере они были такими. По его принципам он скорее задушит себя цепью, которой скован, чем примет помощь от врага. Он ужасно оскорбится, если узнает, что к его освобождению причастна моя семья. — И как же он узнает об этом? Я ни словом не обмолвлюсь о тебе! — Пожалуйста…! Я не хочу рисковать. Александр долго смотрел на него, словно пытался выяснить по глазам, врёт ли ему друг. Адам мог выдохнуть: — Не волнуйся ты так, — он похлопал его по плечу и даже по-доброму посмеялся, — небось сейчас весь свой словарный запас на день израсходовал. Поверь мне, я буду так осторожен, что даже своего имени не назову, чтобы он ничего не заподозрил… Ты знаешь меня, я не могу пройти мимо, когда такое твориться. Александр снял шляпу, жестом прощаясь с Адамом, но тут его взгляд упал на меня. Он словно только-только вспомнил, что я вообще-то тоже тут стою и всё слышала. Мне конечно не нравилось, когда обо мне забывают. Но, с другой стороны, если бы мои спутники помнили о моём присутствии, я бы вряд ли услышала этот разговор. Александр невозмутимо повёл бровью и кашлянул в кулак: — Адам, позаботься о мисс де Бонье, не дай ей заскучать. Я не обещаю закончить быстро, лучше идите без меня домой. — Конечно, сэр, — с какой-то излишней радостью выпалил Адам, после чего Александр быстро ушёл, не дожидаясь, что же скажу я. Я была расстроена. Мне совсем не хотелось идти домой! Александр поступил плохо, бросив нас обоих ради конфликта, который возможно сам по себе решился бы. В злом иступлении я осталась стоять на месте, не сдерживая своего недовольства, которое выражалось в нахмуренных бровях и плотно сжатых губах. Адам скорее всего заметил, что я сержусь: — О, Вивьен, прошу меня простить. Я не должен был так вести себя рядом с вами! Быть может вы хотели бы ещё погулять по Нью-Йорку? Из меня плохой рассказчик, но вы можете идти куда вам нравится, а я потом отведу вас в дом Бенджаминов. Я хорошо знаю город, так что мы не заблудимся. Я подняла взгляд — он опустил глаза и стал рассматривать брусчатку, как будто это самое интересное зрелище в мире. Кто я такая, чтобы злиться на него? Адам ни в чём не был виноват. В некотором роде я сама обидела его: он так искренне пытался угодить мне, сгладить остроту случая, а я даже не попыталась сдержать приступ раздражения и придержать своё недовольство перед ним. — Не тревожьтесь, прошу, — я почувствовала себя провинившейся девочкой, которая случайно ударила котёнка, а тот в ответ заскулил и заплакал. Адам был так взволнован неожиданной встречей и тем, что ему пришлось объясниться перед Александром, что теперь я уже не могла пуще его волновать. — Вы будете меня развлекать, чтобы я не заскучала? Ну-с, это не сложно, я редко скучаю даже в одиночестве. Мне было жарко и душно. Солнце било в лицо и даже капор от этого не спасал. Адам тоже страдал от жары и постоянно жмурился, а у него даже шляпы не было. Я вспомнила про свой летний зонтик, на который опиралась всё время, как на трость. — Вам жарко? Давайте пойдём вместе, рядом, — я распахнула зонтик над нами, не дожидаясь его ответа. Признаюсь, в какой-то момент я уже перестала воспринимать Адама как одного из слуг. Бенжамины, а в особенности Александр, с таким уважением относились к нему и считались с его мнением, словно он давно был полноценным членом семьи. Для меня он стал больше другом, чем слугой, поэтому моё предложение разделить тень зонта было естественным, словно было обращено к человеку равного со мной положения. Он сконфужено взъерошил волосы, невнятно поблагодарил меня и стал рядом, говоря о том, что нам нужно идти. Желание побыстрее увести меня отсюда не оставило место большему смущению. Леди не должны были видеть эту возмущающую сцену, как и продолжение в виде намечающегося скандала. Адам понимал это и хотел «уберечь мою нежную психику». — Я очень волнуюсь, как бы разборка Александра не закончилась дракой, — тихо протянул он, но тут же спохватился: — Вы не подумайте! Он сам драку начинать не будет, но, если придётся, отстающим точно не будет… Узнав время в ближайшей лавке, мы решили возвращаться в Н., чтобы успеть к обеду. Дорога обратно лежала через тенистый парк, где солнце уже не пекло, поэтому скоро я сложила зонтик. Мы всё равно шли с моим другом довольно близко. Я даже словила себя на мысли, что хочу взять его под руку, как шла до этого с Александром. Площадь оставалась позади. Я была отходчива в обидах и уже забыла, что только что обижалась на Александра за его уход, но интерес к ситуации не потеряла. Более того, Адам, шедший рядом, только усугублял всё. Ведь он знал беглеца. Этот несчастный человек с площади был живым воплощением прежней жизни моего друга. — Кто ваша настоящая семья? Адам всё время смотрел вниз. Мы почему-то немного торопились, а тропа так извивалась под нашими ногами, что я даже подумала, как у него до сих пор не закружилась голова. — Кем были ваши мама и папа? Быть может у вас есть сестры или братья? Это довольно личное, так что можете не отвечать… но если ответите, я тоже расскажу что-то о себе. Я же ваша должница, Адам, ведь вы меня уже однажды не выдали, так что уж лучше мне с вами дружить, коль вы знаете мои секреты. Я очень надеялась, что моё предложение возымеет хоть какой-то эффект. У меня не было никакого права надеяться, что Адам удовлетворит моё любопытство, однако оно было вполне естественным. После увиденного на площади, я с улыбкой ждала его рассказ, надеясь услышать драматическую историю любви, существовавшей вопреки осуждающему обществу. Это должно быть очень интересно, даже если он расскажет в общих чертах. Какое-то время мы шли, не разговаривая. Вокруг почти не было людей, что неудивительно, ведь в будний день люди работают, а не прохлаждаются, как я. — Я давно уже не видел свою семью и не могу сказать как обстоят дела сейчас. Когда я был с ними, мы жили в небольшой деревне в Новом Орлеане. Мою мать выгнали из обеспеченной семьи за связь с моим отцом, поэтому осесть где-то и начать вести быт было довольно сложно для них, — он не смотрел мне в глаза, как бы я не старалась держать зрительный контакт. По своему опыту общения с ним я уже поняла, что не стоит этого делать, если я хочу услышать внятный рассказ. Но по своей привычке я всё равно продолжила таращиться на него, хотя в конце концов спохватилась. — Матушка говорила, что когда я только родился мы жили в комнате под потолком у её двоюродной тётки. Чуть позже отец смог купить небольшой дом в примыкающей деревне, и мы поселились там. Дела тогда пошли лучше, но денег всё равно не хватало. Сколько я его помню, отец всё время работал не по силам, чтобы отдать долг за дом. Мне было четырнадцать, когда я оставил их. Я покачала головой: — Но почему? Почему вы их оставили? — Вы можете осудить меня, мисс Вивьен, но я видел, что им будет легче, если не нужно будет содержать и меня. Темнокожих мальчиков не хотели брать на работу… я был бы рад приносить им пользу, но мне не давали возможность. Мне стало по человечески жаль Адама. Он считал себя обузой для родителей и поэтому сбежал от них. Я никогда не почувствую такого: у моей семьи всякого добра было в излишестве, а сейчас меня хотят выдать замуж и поселить в точно такой же среде. Но что поделать? Никто из нас не выбирал кем и где родиться. Кому-то больше повезло, а кому-то пришлось рано повзрослеть. Я не ослепла от своей обеспеченности, не лишилась человечности, а это, думаю, самое главное. Сейчас мне хотелось как-то его утешить, но я не могла: какими были его родители я не знала, не мне об этом судить. — Я не буду вас осуждать, не имею на это право. Спасибо, что рассказали мне историю. Скажите, а вы в церковь ходили? В школу? Я желала подробнее узнать особенно об отношении Адама с Богом. Александр так и не позволил мне развить эту тему, теперь упущенное грызло меня. Но мне показалось это будет не кстати в такой момент, я придержала язык. — Матушка раньше водила меня в церковь несмотря на неодобрение других прихожан. Она научила меня молиться и побуждала жить по заповедям. Я не понимал ничего, но всё запомнил, — он посмотрел на меня, словно проверял реакцию. — Потом меня всегда брали с собой миссис Лизбет и мистер Маркус Бенджамины чтобы Александр меньше сопротивлялся. Мне стыдно признать: я мало что понимаю в вопросах религии, но стараюсь молиться за близких мне людей. Хочу надеяться, что это им помогает. Что касается школы: в нашей округе она была только одна на несколько приходов, до неё было трудно добираться. Да и меня туда не приняли. Но когда десять лет назад я начал работать у Бенджаминов, я почти постоянно был с Алексом в Гарвардском университете. Конечно лекции я не посещал, но в свободное от занятий время он научил меня читать, а позже понимать и говорить по-французски. Это очень хорошо, правда! В Н. вот, к примеру, этого не умеет никто из прислуги, кроме меня. — Вы молодец, — я заулыбалась, мне выпала возможность подбодрить его. Он устал от своего монолога и теперь поинтересовался, как обстояли у меня дела со школой и церковью. Я рассказала ему всё, что думаю про католичество. Наверное ещё нет на земле человека, который остался бы равнодушным к нарядности и изяществу, с которым проводяться служения в церкви, где так ценят Божью Матерь. Яркая красная парча всегда заставляла меня трепетать, когда священник проходил рядом. Ею же украшались курильницы в алтарях, с которыми изображались сцены мучений Иисуса. И всё время, наблюдая иллюстрации Библии или слушая очередную проповедь, я мало думала над смыслом Божьего Слова, больше восхищаясь красотой земного убранства. Я так и сказала об этом Адаму. Его откровенное признание насчёт непонимания веры развязало мне язык. Я больше не старалась подобрать слова и говорить благочестивыми цитатами — я стала самой собой. — Поэтому мне импонирует протестантство. В нем нет ничего лишнего, что отвлекает от самой Божьей сути, понимаете? Я хотела бы больше узнать о Боге, стать добрее и благочестивей, а шикарная скорлупа католичества сбивает с толку. Но я бы не хотела менять веру, ни в коем случае. В моей семье этому придают большое значение. Боюсь, если я когда-то решусь на эту дерзость, даже когда уже буду замужем, со мной перестанут общаться. Странно, скажите! Подумать можно, что я стала Сатане поклоняться. А на деле просто перейду из одной ветви христианства в другую. Адам оказался из тех людей, кто больше любит слушать, нежели говорить. Когда я его просила рассказать что-то, он отвечал сконфужено. Но теперь, когда настала моя очередь вести монолог — он внимательно слушал и даже с интересом поглядывал на меня, не перебивая ход мысли. Мне всегда не хватало такого терпеливого слушателя, который не будет пытаться впихнуть своё мнение везде и всюду. Я рассказала про свои занятия с гувернантками в детстве, да и в общем про то, как мне жилось дома. Подруг у меня почти не было, зато я имела доброго брата и книги, которые заполняли весь мой свободный досуг. Другие девушки, с которыми мне приходилось водить знакомство, не очень меня жаловали, да и я их тоже. Не знаю почему. Всё началось с детства: ребёнком я была странным и не очень послушным, мне было трудно найти общий язык со сверстниками, а те не тянулись ко мне. А так как круг общения не менялся, я вынуждена была юность просидеть с девушками, которых я кошмарила всё детство. — Дома конечно хорошо… у нас очень красивое имение, мне оно нравится. Но иногда однообразие душит меня. Дошло уже до того, что каждый званый вечер кажется мне одинаковым и скучным, чего говорить про занятия историей или географией. Всё приедается. Поэтому я очень рада приехать сюда и увидеть новую страну, узнать новых людей. Я уже думать забыла про Александра и скандал на площади, так легко мне было гулять с Адамом. К сожалению, мы уже решили идти домой к обеду, поэтому обстоятельства снова не дали нам закончить разговор на логичной ноте. В Н.-ской гостиной сидела Лизбет Бенджамин, которая, как только мы с Адамом пересекли порог дома, начала нас обхаживать. — И как прошла ваша прогулка? Вам всё понравилось, мисс де Бонье? — она подхватила мой капор и шаль, приглашая немного посидеть с ними, в то время как будут накрывать на стол. Не помню уже, что я говорила. Я только смотрела то на Лизбет, очарованная её персоной. Да, у неё язык без костей, но лёгкость, её естественное обаяние очень располагали к себе, так что этот недостаток можно назвать «милой болтливостью». Её платье дышало свежестью, вытянутое лицо имело что-то от античных богинь и смотрелось бы чудесно в паре с греческими косами. Она заражала своим хорошим настроением, рядом с ней словно становилось легче дышать. Мне хотелось проверить, не потеряет ли она своё очарование из-за плохой вести? Слова о назревающей драке всплыли в голове, я хотела уже открыть рот, но Адам меня опередил: — Мы гуляли когда Алекс вспомнил о каком-то очень срочном деле, связанном с его нынешним клиентом. Он не сказал, что это, но попросил не ждать его к ужину, — Адам бросил на меня взгляд и я кивнула, подтверждая эту версию. Вскоре он покинул нас, но я осталась с чувством, что меня ввязали в непонятный заговор.

Запись подчеркнута

Было уже темно, а летом темнеет всегда позже. Дома во Франции ко мне всегда кто-то заходил перед сном, не столько чтобы пожелать доброй ночи, а скорее удостовериться, что я в постели и нигде не шастаю. Но Бетси, которая днём проявляла бурное желание во всём мне услужить, навязываясь везде и всюду, сейчас куда-то исчезла. Возможно она и вовсе не будет заходить? Уже одиннадцать ночи, как-никак. Но я её упрямо ждала, лёжа в постели с открытыми глазами. Когда лунные блики легли на пол, я всё-таки поняла — никто не прейдёт. Я поднялась с кровати, одёргивая ночную сорочку и смотрю в стеклянные двери на балкон, а потом и на сад. Пару кустов гортензии цвели огромными красными гроздями и единственные из своих сестёр благоухали в пыльце; другие кустики пестрили розовым или белым цветом. Как же всё-таки как же чудесно приехать сюда в середине июля и знать, что цвести гортензия будет ещё месяц так точно. Ночной сад казался мне волшебным местом. Простояв так пару минут, я уже решила лечь спать, но жажда заставила меня оглянуться в поиске графина с водой. Его нигде не было. И Бетси уже не прейдёт. У меня появился повод прогуляться перед сном. Запалив свечку на блюдце и накинув на плечи вязаный пенюар, я двинулась в сторону кухни. Точно где она находится мне не было известно, но дома я очень любила сидеть в этом месте и теперь надеялась интуитивно её найти. Один раз я всё-таки ошиблась дверью и наткнулась на кладовку, но во второй раз нашла то, что искала. Я очутилась в небольшой комнатке с посудой, где как раз находилась невысокая негретянка в белом фартуке. Она натирала тарелки полотенцем, когда заметила меня и вопрошающе подняла брови. — Что-то случилось, мисс? — Я хотела бы воды… можно? Она взволновано кивнула и бросилась к шкафу, где на последней полке стояли стаканы. Неловко подпрыгнув, она попыталась задеть хоть один и схватить его, но ничего не вышло. Мне захотелось как-то ей помочь, но я тоже была низкой, и не получилось никакого толку. Тут с широкой улыбкой на лице в небольшую комнату почти ввалился Адам, занося в холодное помещение жар с кухни. Он был в хорошем настроении, однако, увидев меня, посерьёзнел и стал впопыхах поправлять распахнутый воротник рубашки. Его лицо показалось мне необычным и странным, как будто с ним произошла какая-то перемена, которую я уловить не смогла. — Здравствуйте, Адам! — весело начала я. — Добрый вечер, мисс Вивьен. Вам что-то нужно? — О, Адам! Ты очень кстати, — девочка, которая искала для меня стакан словно выдохнула, потому что уже не была со мной наедине. Позже я узнала, что её зовут Лили. — Помоги достать стакан для мисс де Бонье. Она захотела пить. Мне казалась забавной мысль, что я застала Адама здесь, таким весёлым. Он пытался держаться со мной иначе всё время, я это предполагала, но мне неожиданно захотелось, чтобы он наконец-то скинул маску. Не знаю, наверное это невозможно учитывая разницу в наших положениях. А всё-таки может получиться? Он не закрыл дверь на кухню. Уже скоро оттуда послушалась возня и низкий женский голос прокричал: — Адам, что там такое? — Тут мисс де Бонье, — он бросил виноватый взгляд на меня, неловко перебирая пальцами стенки стакана, — она просит воды, всё хорошо. — А у меня как раз готовы оладьи! — крикнула уже другая, более молодая женщина. — Да, пригласи мисс де Бонье, накормим её оладьями с молоком, — в низком голосе послышались приказные нотки. — О, мисс, у нашей кухарки Гвен всегда получаются просто чудесные оладьи! — Лили внезапно оказалась рядом, теперь уже с графином воды и немного детской улыбкой на лице. Такое простое предложение для дома Бенджаминов! Воспитанные без страха перед теми, кому служат, темнокожие люди тепло принимают меня. Я так обрадовалась тому, что меня хотят пригласить, что еле дождалась, пока Адам скажет: — Вивьен… вы хотите? — Хочу. Домочадцы на кухне встретили меня весёлой суматохой. На удивление, с моим появлением на кухне не стало тише. Наоборот, все будто оживились с приходом нового человека. Даже шёпот горничных о делах насущных стал громче, чем был раньше. На столе как-то сами собой появились два стакана с молоком и тарелка с оладьями. На другой стороне стола взгромоздился какой-то мальчишка, недалеко присели мужчины с другими закусками. Никто никого не сторонился и даже не пытался держать дистанцию. Все слуги чувствовали себя здесь в безопасности и не видели смысла надевать маску кротости, которая должна быть присуща всем темнокожим в Америке. — Вы же хотели пить, госпожа, — обратилась ко мне обладательница низкого голоса. Я узнала в ней управляющую экономку. — А Бетси, дурочка, забыла зайти перед сном. Чего ты хихикаешь?! Про тебя говорим! — горничные, сплетничавшие в углу, притихли ровно до момента пока управляющая не отвела взгляд. — Ох, простите её, уже девка взрослая, а энергии — как у дитя малого. Не уследишь за всеми! Вы кушайте, госпожа, а то остынут же! Вам если нужно что-то, сюда приходите. Спросите Дарлу, я помогу вам сразу. Хотя, стало быть, Адама вам проще найти — он всегда рядом с господами нашими, в отличие от этих болтушек. Я взялась за вилку, хотя то и дело поглядывала на сидящего рядом Адама. Что с ним сегодня такое случилось? Он остался всё тем же тихим, несколько стеснительным парнем, всё так же смотрел на меня, так же говорил… Я уже съела все оладьи, когда поняла, что дело в причёске. Из-за того, что его мама была белой, у него получилась красивая структура волос: они не кошлатились, а закручивались в блестящие кудряшки. Это выглядело очень мило, но сегодня он постригся. — Вы сменили причёску, — сразу сказала я, когда заметила суть перемены. С улыбкой протянула руку к его голове, словно пыталась наощупь удостовериться в своей правоте. Наверное, если бы я всё-таки коснулась его волос, он отшатнулся бы от меня. Но я этого не сделала. — Зачем? Вы с длинными кудряшками выглядели романтичнее, да? — Что вы. Не мне об этом судить. — Кому же, как не вам? Он пожал плечами, а я продолжала сидеть и улыбаться. Вдруг что-то укололо мою руку. Это оказалась маленькая девочка. Возможно ей даже не было двух лет. Она с поднятой головой и не без интереса смотрела на меня, как бы пытаясь угадать что это за новый человек. В руках у неё была маленькая лошадка, вырезанная из дерева — та вещь, которой она меня уколола. Признаюсь, мне особо не нравятся дети, особенно такие маленькие. Их можно сравнить с маленькими щеночками: они достаточно взрослые, чтобы ходить везде и бегать, но ещё слишком малы, чтобы говорить предложениями. Мне сложно обходится с такими малышами, ведь зачастую я не понимаю чего им нужно, если они начинают без повода лепетать и плакать. Я теряюсь, если мне велят присмотреть за чьим-то ребёнком. Но эта девочка сама потянула ко мне руки. Что мне оставалось сделать? Не могла же я её оттолкнуть. Конечно я усадила её к себе и просидела с ней пару минут. Она тыкала своей маленькой лошадкой, стучала ею о стол, а потом, заметив Адама, принялась показывать ему свою игрушку. — Ох, Диди, ты и сюда добралась! — управляющая вернулась к нам сразу же заволновалась. — Вы простите её, госпожа, это дочка нашей кухарки Гвен. Я заберу её, а то мамка у печки стоит, следить за ней не может. Вы кушайте, кушайте… Она протянула к малышке свои большие, загрубевшие от работы руки. Я даже вздохнула с облегчением, понимая, что мне не прийдётся больше быть нянькой. Но, к моему удивлению, маленькая Диди вцепилась в мою ночную сорочку и громко запротестовала. Она хныкала, ясно выражая недовольство из-за нашего расставания. — Она хочет побыть с вами! — воскликнула управляющая, умиляясь странному детскому поступку. — Вы посмотрите на неё, ну и капризница Диди…! Иди ко мне, нечего отвлекать госпожу. — Мне несложно посидеть с ней! — сказала я и тут же прикусила язык. Девочка действительно не хотела оставлять меня, в нашей с Адамом компании ей было гораздо интереснее. Она, когда к ней не протягивала руки управляющая, не кричала и не хныкала, а я не была извергом, чтобы отвергнуть такое проявление детского интереса. Управляющая махнула на меня рукой, но не отходила от нас. Мне стало не по себе. Она думает, что Диди будет капризничать? Или что я по своей неопытности причиню ей вред? Чтобы хоть как-то развеять неловкость я обратилась к Адаму: — И часто вы сидите здесь, на кухне, по вечерам? Чем вы вообще занимаетесь? — Я обычно помогаю сэру Александру с поручениями и письмами. Знаете, его работа требует получать и отправлять много бумаг. Иногда я помогаю по дому кому-нибудь, обычно горничным с тяжёлой работой. Не могу сидеть без дела, понимаете…? — Адам усмехнулся, как будто пытаясь оправдаться. — Ох, да, этому мальчишке лишь бы пристроить себя куда-нибудь, — снова заговорила управляющая. — Как работать так первый, а как остаться отдохнуть вместе так убегает к себе. Вот бесстыжий, взгляд он отводит! — она не видела ничего плохого в том, чтобы так прилюдно обсуждать человека, но делала это настолько по-доброму, что вряд ли кто-то на неё обижался. — Но знаете, госпожа, хорошо, что он такой, он господина Александра хотя бы усмиряет. Когда господин был маленький, ещё до того, как Адам у нас поселился, он был уж очень неугомонным. Неугомонным, но таким умным! Его спать укладываешь, приходишь сюда — а он тут же, на стол уже забрался и стихи читает! Или песни поёт, а мужики наши ему хлопают! И ведь не прогонишь его, понимаете, госпожа? Мистер и Миссис Бенджамины не запрещали ему так беситься, вот у него и было раздолье аж пока его в университет не отправили! Вот и, казалось бы, нет теперь шумного мальчишки, ан нет, тихо у нас тут никогда не бывает, всегда сидит кто-то. У господ часто гости разные, а иногда и они сами заходят, если заснуть кто не может или компании хочется. А потом уже господин Александр с колледжа с Адамом вернулся, и они по ночам теперь в спальне заседают. Иногда, конечно, приходят ещё, господин Александр вот любит поесть поздно ночью. Приходит сюда, но всегда со сладостями некими, детям раздаёт. Уж очень он детей любит! Сказки им рассказывает, возится с ними вечно, хотя сам недалеко от детства ушёл. Хорошим он папкой будет, я знаю. — Да, это очень важно, — согласилась Лили, которая, как оказалось, уже какое-то время сидела напротив меня. Она чего-то ждала и мяла в руках жёлтый конверт. Значит все уже ждут-недождуться свести меня с господином Александром, подумала я, раз ради меня управляющая разразилась такой речью. Делая вид, что незамысловатая игра с ребёнком занимает меня куда больше всяких разговоров, я ненадолго смогла остаться нетронутой. Не знаю, смотрел ли на меня Адам в тот момент, но, я уверена, выглядела я не самым лучшим образом. Конечно было очень неделикатно говорить со мной об Александре, но что я могла ждать от управляющей? Она была простым человеком и не могла предугадать мои чувства. Лили тем временем ерзала на стуле, как будто села на шило. Она погладила голову малышки, которую я держала на руках, и даже пару минут показывала ей какие-то фокусы с пальцами, пока не коснулась предмета, что держала в руках: — Простите, госпожа, — обратилась Лили сперва к ко мне, — у меня просьба к Адаму. Адам, господин Бенджамин передал мне сегодня письмо, я хотела попросить Эндрю его прочитать, но не успела. Я уверена, оно от Вильяма! Прочитай его для меня, пожалуйста, я что угодно сделаю! — и она порывисто протянула жёлтый конверт. — Конечно, я прочитаю, не волнуйся так, — Адам осторожно взял письмо в руки. Он нахмурился, когда взглянул на подпись, — Какая-то госпожа Шелли Никкель. — У хозяев Вильяма фамилия Никкель, я так и знала! — воскликнула Лили. — Читай дальше, пожалуйста! Адам осторожно вскрыл письмо и я наклонилась ближе к нему, пытаясь заглянуть в написанное. Если уж он собрался читать всё в голос, то что здесь такого? Почерк и правда оказался странным: буквы были крупными, дрожащими, но специально украшенными разными закорючками, строчки скакали то вниз, то вверх. У меня возникло предположение, что той Шелли Никкель не больше десяти лет, и это предположение тут же подтвердилось. — Письмо написала для Вильяма дочка господина Никкеля. Точнее, она написала его от лица Вильяма. Он передаёт хорошие новости, Лили, — Адам немного волновался, когда читал вслух, и это было заметно, — он пишет, что его господин доверил ему очень важное дело: он должен сопроводить мисс Шелли Никкель в Коннектикут к её бабушке. За это ему хорошо заплатят, а так как он несколько лет откладывал деньги, уже по его возвращению он хочет поговорить с тобой, Лили, о свадьбе и о том, как вы будете жить дальше. Ещё пишет, что, кхм… — он запнулся, никак не решаясь сказать следующие строки, — очень скучает и очень ждёт, когда наконец сможет прижаться к тебе и забрать с собой… вот, это вс… — он не успел договорить, как Лили налетела на него с визгом и объятиями и от радости расцеловала в обе щеки. Малышка у меня на руках занервничала и захныкала, когда бурная радость Лили вышла наружу: — Ох, я тааак рада! — Лили едва не плакала от счастья, принимая поздравления подруг. — Адам, ты просто чудо, спасибо тебе! Мы так давно не виделись, он очень много работал. Я… я хочу тоже написать ему! Он же должен знать, что я получила письмо, а как он узнает, если не получит ответа? — тут она расстроилась, понимая, что для этого нужно. — Только вот госпожа Лизбет очень занята в эти дни, не знаю даже, не стоит её отвлекать, наверное… И господина Александра дома часто нет, а Эндрю только подписи писать умеет… — Ты ещё успеешь написать ему. Хочешь, я сам попрошу Александра? Я же часто с ним вместе. Боже, они не умеют писать! Никто, даже Адам, так образованный на фоне другой прислуги. Я почувствовала, как будто владею какой-то магией, хотя всего-навсего знала буквы и могла писать их на бумаге. — Хотите я напишу? Не могу сказать, что у меня разборчивый почерк, но я очень постараюсь написать хорошо. — Вы? Ах, ну если вам не сложно… — Лили сделала вид, что готова отказаться, но улыбнулась краешком губ, плохо сдерживая свою радость. — Мне совершенно не сложно. Только нужен лист бумаги и перо. — Дайте кто-то бумагу! — тут же начала голосить она. — Перо! Нет пера? Ну давай карандаш. Наверное чудесно иметь такого человека, ради которого ты будешь бегать по всей кухне на ночь глядя и искать письменные принадлежности. Диди, не без визга протеста, была передана в руки управляющей, так как с ней на руках мне не очень удобно будет писать. Лили очень скоро нашла всё, что нужно и устроилась подле меня. Она диктовала медленно, обдумывая каждое слово и часто кусала губы, явно смущаясь того, что её любимому пишу я, такой малознакомый ей человек. В свою очередь я старалась не улыбаться и равнодушно отнестись к тем деталям, в которые меня посвятили. Лили не удержалась добавить пару предложений, полных нежностей, на какие горазды влюблённые люди. А я не повела бровью, как будто мне сказали что-то совершенно обычное. Закончила я вполне довольная тем, что получилось. Это в дневнике я могу писать как хочу, но такая важная задача требует понятного почерка. Внизу я подписала «от Лили», не оставляя ни слова о том, кто на самом деле писал письмо. Мне же не десять лет, в самом деле. — Адам, слушайте, — Лили уже ускакала мастерить конверт и я снова заговорила. — Неужели у вас никогда не было желания записать свою мысль? Вы читаете книги? Художественную литературу? Когда я была подростком, мне было трудно разобраться в себе, вот мне и посоветовали писать всё на бумаге… с тех пор я постоянно писала дневники, читаю и записываю собственные впечатления от книг. Так со всем: и с людьми, и с различными ситуациями в жизни. — Алекс обычно даёт мне свои книги. Он часто скупает художественную литературу, но редко читает её. Мне конечно хотелось бы научиться писать, только не было случая. — Вам научиться писать по-английски ничего не стоит. Вы говорите и читаете на этом языке. Вы знаете слова и буквы! Это дело каллиграфии, вот и всё. И вы сможете писать письма тем, кто не умеет… хотите я вас научу? По вечерам мне скучно, да и я тут надолго. — Я не знаю, Вивьен… — Адам отпустил взгляд, украдкой поглядывая на меня. — В смысле, я бы с радостью поучился у вас! Но вы уверены, что вам нечем заняться? Я не хочу отнимать ваше время! Но если вам и правда несложно, мы можем встречаться здесь… по вечерам… Простите, это конечно, только если вам удобно! Вы можете выбрать и другое место! — Мне удобно. Можем завтра же и начать, — я обрадовалась. Научить Адама писать было для меня вызовом, хоть, как подсказывала мне интуиция, сделать это будет не сложно. Уж он постарается, чтобы наши уроки не прошли зря. Уже скоро ко мне прибежала Бетси с вопросом, не нужно ли мне уже спать, и мы распрощались с Адамом. Я помахала рукой ему, Лили и ещё управляющей, прежде чем уйти, а моя служанка убежала за мной хвостиком.