Эш

17 июля 1855, вторник, 10:40 после полудня.

Сегодня было жарко, хотя не в такой степени, как вчера, позавчера и все минувшие дни этой недели. За завтраком отец вновь попросил меня по освободиться пораньше, чтобы вся семья могла в положенном виде встретить его гостей. Он очень волновался, как бы мы все произвели правильное впечатление на французов, и я пошутил тогда, что, должно быть, он уже наверняка придумал приветственную речь для каждого и составил список тем, на которые можно будет поговорить за столом. Ответом мне послужили поджатые в улыбке губы и многозначительное молчание, что означало – я был прав. Как и ранее, я не собирался бросать работу раньше положенного времени без особой необходимости, пусть и приезд гостей связан с моей скромной персоной самым непосредственным образом. За такую форму протеста меня можно было бы обвинить в предвзятости к предстоящему визиту и назвать моё пренебрежительное отношение юношеским дурачеством. Я тогда, конечно, вспылил бы на такое и стал оправдывать себя, полностью повторяя содержание гневного пятистраничного трактата, изложенного здесь месяцем ранее, с причинами, по которым мой дражайший отец проявляет ко мне крайнюю степень неуважения, навязчиво заводя со мной тему женитьбы и даже подсовывая под нос объект для сего. Впрочем, сейчас мне стоит принести свои извинения перед мисс де Бонье за написанные ранее в её адрес строки, поскольку знакомство наше на данный момент уже произошло, и я понимаю, что она совсем не причастна к делам наших отцов. Однако обо всём в порядке повествования. В тот момент я записывал показания Джона Сильвервуда по делу ограбления его мастерской, когда в кабинет постучался Джекки и сообщил, что гости моих родителей, наконец, прибыли. Я тотчас же отослал его обратно, попросив известить, что направлюсь домой сразу, как скоро покончу с самым неотложным из дел. После этого покой мой был нарушен, мысли мои были не в лучшем порядке. Сейчас мне уже гораздо легче судить себя за это, ведь только один я виноват в том, как тогда я сам нагнал на себя мыслей по причине предстоящих событий и приготовился к худшему. Тогда в голове у меня была полнейшая путаница; я не представлял, как мне стоит себя вести с гостями, в особенности с мисс де Бонье. Вернее, понимал, как будет положено воспитанием, но не знал, позволит ли мне это мой характер. Быть может, мне стоило бы сразу показать, что я человек новых нравов, который с неодобрением относится к ситуации, подобной нашей? Или сразу и во всë остальное время показывать незаинтересованность отрешённым поведением? Это совсем не устроило бы моих родителей, и таким поведением я бы обидел ни в что не виновную девушку и её родителей. Я не исключал и того, что, быть может, буду очарован мисс де Бонье с первого взгляда, и это тревожило меня, поскольку я не считаю такое для себя возможным. Мне так и не удалось составить конкретного плана действий, поэтому я пришёл к выводу, что буду действовать по ситуации и опираться на свои чувства. Но любопытство перед встречей всё же взяло верх надо мной, потому я заторопился домой тогда же, едва притронувшись дальше к бумагам мистера Сильвервуда. Сразу, как я объявился на пороге дома, мне сообщили, что все уже собрались в столовой. Я толком не успел проверить, как выгляжу, однако поправил воротник на всякий случай и пригладил волосы, пока взлетал по лестнице. Я успел оценить обстановку в гостиной и едва пробежался взглядом по каждому из гостей, когда меня поприветствовал Адам. Стыдно признавать, однако со всеми этими переживаниями я совсем забыл о моём милом друге. Вот моя опора! Он ведь уже месяц провёл с гостями, он точно знает о них побольше моего и сможет мне рассказать что-нибудь занимательное. Я в первую очередь поприветствовал Адама: гостям стоит знать, что в этом доме он занимает равное нам положение, и если им (а в особенности мисс де Бонье) это не понравится, то, боюсь, мы не сможем продолжать путь вместе. Я уже едва ли помню, как приветствовал мистера и миссис де Бонье, поскольку те показались мне совершенно обычной парой, и было крайне сложно представить, какая гармония царит в их доме с этой суровой сдержанностью отца и болтливой простодушностью матери. Что же касается мисс Вивьен де Бонье, тут всё намного сложнее. Она была невысокой и милой в своём аккуратном туалете, хоть и не обладала тем миловидным лицом, которое принято считать очень привлекательным в окружении моих сверстников. Хотя, если бы не строгость взгляда, черты лица еë определённо казались мне мягче. Нет, я вовсе не считаю её некрасивой, её внешность приятна мне и была бы приятна многим джентльменам даже несмотря на неполное соответствие всем принятым идеалам. Я установил с ней продолжительный зрительный контакт: мне было интересно, как она отреагирует на такой откровенный жест, будет ли смущаться. Однако мисс де Бонье не смутилась, чем предоставила мне возможность поразглядывать её лицо дольше положенного. В её взгляде я увидел настырность, какую редко встретишь в таком открытом виде, и это было много лучше, чем если бы я встретил смущение. Я решил не осыпать её комплиментами (хотя определённо могу найти, что похвалить), чтобы у неё не создалось обо мне впечатление очередного лобзателя, льстеца. На протяжении всего обеда я наблюдал за мисс де Бонье. Она держалась холодно, отстранённо, и мне казалось, если бы в тот момент я совершил попытку завести с ней разговор, то непременно услышал бы в свой адрес грубость. В любом случае, пообщаться нам так и не удалось: наши матери отлично справлялись с этой задачей самостоятельно. Предполагаю, что им будет легко найти общий язык, ведь, судя по всему, о своих детях говорить они могут до бесконечности. Мисс де Бонье, видимо, именно этим и была недовольна, а я, в свою очередь, испытал маленький укол совести, когда речь зашла про её увлечение географией. Кажется, она была не совсем удовлетворена им, а именно, смею предположить, отсутствием плодов её изучения. Сам я не питаю большого интереса к географии, потому мне сложно представить что-то более тяжёлое чем заучивание названий рек и ландшафтов определённой территории. Возможно, с этой же проблемой столкнулась и мисс де Бонье. Тогда я задался вопросом, чем вообще ей положено заниматься целыми днями. Наверняка у неё есть более творческое увлечение, но, отбросив его, что ещё доступно ей для изучения? Я сомневаюсь, что её матушка одобрила даже разговор о моём первом деле, который пошёл дальше, леди не пристало слушать такие жестокие подробности криминального мира. Я бы, конечно, мог подобрать и более нейтральные слова, но желание произвести впечатление одержало надо мной победу. Я ожидал встретить хоть какую-нибудь реакцию со стороны мисс де Бонье, однако не увидел вообще ничего, кроме неизменной отстранённости. Это расстроило меня и только укрепило впечатление, что с мисс де Бонье не всё так просто. К счастью, мне тут же предоставили возможность узнать её получше. Моя матушка, да благослови её непосредственность, быстро организовала нам совместную прогулку на завтра. Я не был уверен в том, хорошо ли относятся к таким уединениям во Франции, поэтому посмотрел на мисс де Бонье. Она сразу же оживилась и дала согласие, будто ей действительно будет интересно узнать больше о Нью-Йорке. Что же, надеюсь, это действительно так, хотя мне гораздо приятнее думать, что она хотела бы пообщаться без окружения родственников. Не буду скрывать, мне и самому интересно побольше пообщаться с ней, ведь на данный момент я мало что связного могу сказать о её персоне. Я надеюсь, что завтра у нас выйдет толковый диалог: в таком случае я не буду сожалеть, что мой отец вообще затеял женитьбу. Конечно, я ещё хотел расспросить Адама. Он быстро покинул нас после обеда (как и мисс де Бонье), поэтому я не стал донимать его. Я увидел его на балконе, прежде чем сел писать эту запись перед сном, поэтому незамедлительно решил составить ему компанию в созидании кустов гортензии. — Всё отходишь от французского воздуха? Адам вздрогнул от неожиданности: — Нет, я просто правда рад вернуться, — он скрестил руки на груди. — О да, этот камень на твоём лице прямо-таки светится от счастья, — я легко ударил его по плечу. — Но действительно, где восхищение от посещения другого континента? Это же такая свобода для тебя! Только не говори, что жаждал возвращения, потому что соскучился по мне! Это слишком тешит моë самолюбие. — Но ведь я не мог оставить тебя, и твою матушку, и сэра Маркуса… — Думаешь, мы бы не справились без тебя? — вдоволь насладившись тем, как Адам вспыхнул на это, я засмеялся: — Ну-ну, я знаю, что ты сейчас скажешь, никто не сомневается в твоей верности. Просто хотел тебя расшевелить. Адам фыркнул: — Ты подловил меня, — он потёр двумя пальцами переносицу, — отвык от общительных людей. Почти месяц никто не давал длинных монологов. — Да неужели? А как же мисс де Бонье? Мне показалось, ей есть что сказать, особенно, когда рядом нет родителей. Расскажи мне о ней больше, ты должен был сделать какие-нибудь выводы. Вы разговаривали? Как она отнеслась к тебе? Мне ужасно интересно. — Да, мы разговаривали пару раз… но не так много, — он задумался, подбирая слова. — Она предпочитала не выходить из своей каюты. Мы поговорили немного перед высадкой в порту. Это было очень неожиданно, она спросила меня о смерти. — О смерти! Друг мой, ты не шутишь? Если нет, боюсь даже представить твоё смущение в этот момент, — я заметил, как он прикусил язык и, чтобы он не пожалел о рассказанном, заверил его: — не бойся, я не смеюсь над мисс де Бонье, я только представляю, как проходил этот разговор. Что ещё ты мне расскажешь? — Я мало говорил тогда, но она меня слушала и задавала вопросы… ещё интересовалась Нью-Йорком. Мисс де Бонье была очень мила ко мне и не хотела смущать, поэтому быстро перевела тему. У меня отлегло от сердца. Конечно, с такой душкой, как Адам, сложно не поладить и оставить у него плохое впечатление, но при излишнем количестве высокомерия это не было бы проблемой. У мисс де Бонье, похоже, оно отсутствовало, значит, скорее всего, мы сможем вести диалог. — Ещё, во время погрузки у мисс де Бонье сломался замок на чемодане, — продолжал Адам. — Я починил его как смог, но стоит отнести к мастеру или купить новый. Думаю, ей будет приятно, если ты предложишь помочь с этим. — Понял тебя, — я усмехнулся его заботе о таких мелочах и ещё немного порасспрашивал о приезжей семье. Как я и предполагал, старшие оказались малоинтересными для меня персонами, чего не скажешь о мисс де Бонье. Адам укрепил мои предположения о том, что она может быть интересным собеседником. Окончательный вывод об этом я сделаю завтра, и поэтому сейчас я нахожусь в предвкушении прогулки. Будет ли она и меня спрашивать о смерти?

19 июля 1855, четверг, 1:15 до полудня.

Возможно ли предугадать предательство, особенно если это предательство близкого друга? Я редко делаю записи в столь поздний час, и, возможно, мне стоило повременить с этой, однако, даже если бы я предпринял попытку успокоиться и лечь спать, я уверен, она бы не увенчалась успехом. Быть может, потом я пожалею о словах, которые напишу ниже, но на то это и личные записи, чтобы прочитать их была возможность только после моей смерти. День с самого утра выдался погодистый, поэтому уже известной прогулке с мисс де Бонье ничего не могло помешать. Она действительно проходила неплохо, я пускал в ход всё своё обаяние, а мисс де Бонье оказалась благодарным слушателем и питала искренний интерес скорее к Нью-Йорку, нежели ко мне. Это удовлетворяло меня, и я наслаждался её живостью, которой мне не посчастливилось застать вчера. Она поддерживала диалог и задавала вопросы, а я не требовал от неё большего, пока проводил экскурсию. Когда же мне это наскучило, я решил пойти на рискованный шаг и высказать свои предположения об её уме, больше с целью узнать о её отношении к женитьбе, но и в какой-то степени, чтобы помочь ей разговориться. К моей радости, она разразилась тирадой о том, что её удручает, что у неё нет возможности реализовать себя, и ничего кроме статуса жены ей не предстоит, пусть её и не пугает эта судьба. Касательно последнего я питаю большие сомнения, и я хотел уже высказать ей их, но не смог больше игнорировать разворачивавшуюся на площади сцену и моего милого Адама, отставшего от нас и заворожëнно наблюдавшего за ней. Я подошёл посмотреть поближе и завидел вопиющий ужас: в нашем свободном Нью-Йорке прямо посреди дня какой-то мелкий жирный господин смел требовать ареста взрослого негра и даже привлёк к этому делу полицейского, только пытавшегося выяснить ситуацию. Быть может, мне стоило избавить мисс де Бонье от этого зрелища, но я считаю, что её разум достаточно окрепший и взрослый, чтобы видеть проблемы современного американского общества. Поэтому вместо того, чтобы безмолвно увести моих спутников подальше, я стал успокаивать Адама, что стоял, как замороженный, и не мог отвести взгляда от бедного негра. В этот раз мои доводы, на удивление, не сработали на него, хотя ранее в подобных случаях он находил в себе силы закрыть глаза на происходящее и идти дальше. Сейчас же он меня будто совсем не слышал, словно от того, как решится данный конфликт, решится и его дальнейшая судьба. Тогда у меня возникло смелое предположение, и я спросил его, знает ли он того человека, и неожиданно попал в точку. Адам стал ужасно волноваться и объяснил, что это его знакомый из деревни, в которой он жил до того, как попал к нам, но, когда я любезно предложил освободить этого господина, стал отпираться и умолять меня не делать этого, якобы у бедного старика обострённое чувство гордости, и если он узнает, что к его освобождению причастен Адам (чья семья, по его словам, находилась в ужасных отношениях с семьёй этого негра) то невероятно обозлится. Я мало знаком с общественными порядками темнокожих, потому не стал спорить на месте, хоть и посчитал это подозрительным уже тогда. Ну как человек может прийти в ярость от искренне доброго поступка, пусть и со стороны своего недоброжелателя? Отбросить свои идеалы я не мог, поэтому успокоил бедного Адама, пообещав ему полную анонимность освобождения. Я отправил его и мисс де Бонье домой. Я понимаю, что с моей стороны это был далеко не самый учтивый поступок, и очень возможно, что она теперь обижена на меня, но я не смею осуждать её. Однако тайна Адама взволновала меня, и я не позволил бы себе упустить такую редкую возможность узнать о нём побольше. Мне тогда подумалось, что я действительно знаю о моём лучшем друге недостаточно много, как обычно знают друг о друге друзья. В этом, конечно, была и моя вина, поскольку я всегда был более сосредоточен на своих переживаниях, а Адам всегда оказывал мне поддержку и помогал разобраться в себе глубоко и основательно, не спеша рассказывать о том, что чувствует сам. Я и подумать тогда не мог, что раскрою нечто слишком ужасное и невообразимое, чтобы не перенести этого, и я надеялся, что я даже помогу ему, например, выяснив адрес его родителей, чтобы мы смогли написать им когда-нибудь или вовсе организовать встречу. Адам уже более десяти лет не виделся с семьёй, и это непременно должно тяготить его. Может быть, он действительно боится негра, так неожиданно появившегося в его жизни спустя такой большой промежуток времени? — Доброго дня, джентльмены, — я решительно выступил из толпы, в приветливом жесте приподнимая шляпу и привлекая к себе внимание. — Рад вас видеть, офицер Шип, что произошло? — Здравствуй, Александр, — полицейский, хороший знакомый моего отца, устало выдохнул. — Господин утверждает, что этот темнокожий сбежал от своего хозяина и настаивает на его аресте. — Я не настаиваю, а требую этого в соответствии с правами моего нанимателя! Ну чего же вы стоите, сэр, доставьте его в участок! — жирный человек подбоченился и стал впихивать полицейскому наручники. Увидев, как нерешительно тот их принял, я решил вступить в спор: — Постойте, сэр, давайте не будем нервничать, — я сделал шаг к нему, но тот отскочил от меня, как от прокажённого. — Подскажите, в каком штате мы находимся? — Что вы себе позволяете, юноша?! — он взвился и вскинул руки. — Будьте добры, не суйте нос не в своё дело! — Александр Бенджамин, приятно иметь с вами знакомство. Занимаюсь юридической и адвокатской деятельностью, — я представился и оглядел толпу, примерно представляя, сколько знакомых лиц вижу и какую поддержку получу. — Доношу до вашего сведения, сэр, что мы находимся в великом штате Нью-Йорк, в котором в тысяча восьмисотом году был издан указ об отмене рабства, что делает всех находящихся в нём темнокожих свободными людьми. Или я ошибся, офицер Шип? — Нет, вы не ошибаетесь, — полицейский замялся и развёл руками. Думаю, он подчинился авторитету моего отца. — Повторюсь: этот негр — беглый раб! — заверещал толстый и вскинул кулак. — И в моих обязанностях заключить его под стражу и доставить к хозяину! Я обратил внимание на листок бумаги, который он сжимал в другой руке. — Сэр, как вы можете говорить так смело, — я не собирался отступать и обратился к негру: — Господин, вы можете предъявить нам свою вольную? Темнокожий мужчина не сразу сообразил, что вопрос адресован ему и только поднял изумлённый взгляд. — Да что вы его спрашиваете? — тут же влез уполномоченный по охоте. — Откуда у него будет вольная?! — Она была у меня, господин, — низкий голос пленного прозвучал отчётливо, пусть его взгляд снова был обращён к своим ступням, — этот сэр забрал её у меня, когда я показал ему её, — и он кивнул на толстого. — Ах вот оно как? — я улыбнулся. Дело разворачивалось очень легко. — Мистер Шип, быть может, стоит в таком случае взглянуть на неё? Если этот человек говорит правду, нельзя позволить, чтобы подобное беззаконие творилось на улицах Нью-Йорка. Полицейский кашлянул в кулак: — Господин, будьте так добры, — он принял из рук раскрасневшегося от злости охотника листок, развернул его и зачитал вслух: — Вольная выдана господином Эдвардом Тендером в тысяча восемьсот двадцать девятом году, штат Луизиана, город Новый Орлеан. — Двадцать шесть лет назад! — воскликнул толстяк, предпринимая попытку вернуть на свою сторону толпу, которая уже неодобрительно переговаривалась. — Новый Орлеан! Где это видано, сэр, чтобы на юге раздавали вольные?! Да и как у раба в Нью-Йорке может оказаться вольная из Луизианы? Никак, увольте! — Смею вас огорчить, сэр, — меня начала ужасно раздражать его крикливость, поэтому тон мой мог стать грубее, чем обычно, — как свободный человек, этот господин имеет право самостоятельно передвигаться по штатам имея с собой вольную, а вольная у этого человека, как выяснилось, имеется. Офицер Шип, есть ли ещё основания для задержания этого человека? — Полагаю, что нет. — Как так можно, джентльмены?! — уполномоченный взорвался в крике и замахал кулаками. — Чтобы какой-то белый мальчишка негра защищал! Я обязан доставить его хозяину! Мне заплатили! — Значит, вы не отработали эти деньги, раз смогли нагнать предполагаемого беглеца только в Нью-Йорке, — я холодно усмехнулся, осознавая победу, — или едва не лишили самого главного невиновного человека. Офицер Шип, примите мою благодарность за вашу осмотрительность и отзывчивость, — я поклонился ему, и он ответил рассеянным кивком. — Не стоит больше привлекать внимание к такому досадному конфликту, как считаете? — Вы правы, юноша, — мистер Шип наконец собрался, поправил свой пиджак и направился к уполномоченному, на ходу отдавая темнокожему его вольную. Охотник стал верещать что-то невразумительное, а мужчина, получив заветный листок обратно, так и стоял на месте, должно быть, не осознавая, что ему удалось сохранить свободу. Я подошёл к нему. — Храни её лучше, друг, здесь каждый может её отобрать. Как тебя зовут? Он выпрямился. Вблизи он оказался гораздо выше и крупнее. — Джордж, господин, — во взгляде его читалось недоверие. — Зачем вы мне помогли? — Считай меня идеалистом, Джордж, — я протянул ему руку, и он удивлённо пожал её. — Александр Бенджамин. Ты давно ел, Джордж? Пообедай со мной, я плачу. — Что вы, господин! — он в изумлении сделал шаг назад и стал оглядываться, наверное, чтобы никто из прохожих не услышал такой вздор. — Я уже в большом долгу у вас и не могу никак отплатить, я не смею ещё больше обременять вас… — Всё хорошо, друг, — я только снова сократил дистанцию между нами, — давай не будем обращать на нас ещё больше внимания после произошедшего, что скажешь? Выпьем, поговорим, и ты расскажешь мне, как тебя занесло так далеко на север. Он согласился. Не могу сказать, что после всего у него была возможность отказать мне, и я видел, как неудобно ему принимать моё приглашение. Однако с другой стороны я добился своего: знакомый Адама оказался в моём распоряжении, и я мог расспросить его, тем более что он совсем не казался мне человеком, который может прийти в ярость, узнав, кто его освободил. Я сопроводил его в дальнюю от центра часть Нью-Йорка, чтобы не смущать его ещё больше. Всю дорогу мы практически не говорили, и я видел, как он напряжён от этого. Так всегда напряжены бедные люди проявлением интереса к их жизни со стороны богатых. Я относился к этому с пониманием и не спешил заводить разговор, рассчитывая сначала увеличить его доверие ко мне через кормёжку. Я привёл его в закусочную, куда обычно вожу подобных случайных собеседников, — тихое и уединённое место, где столы расположены достаточно далеко друг от друга, чтобы посетители не стеснялись разговаривать и выдавать свои секреты друг другу. Мы сели в углу, я заказал ему свиное рагу с бобами и несколько кружек пива себе и ему. Поначалу я практически не ел, что смутило его ещё больше, поэтому ко всему прочему я взял себе ещё и пивную закуску. Он ел очень осторожно и всё не решался говорить, но в конце концов подал голос: — Господин, если я могу как угодно отплатить вам, скажите. Вы заново даровали мне свободу, это самое ценное, что у меня есть. — Прошу тебя, наслаждайся едой, Джордж, — я старался говорить с ним успокаивающим голосом, — я уже озвучил свою просьбу. Скажи мне, как ты оказался в Нью-Йорке? Ты ведь жил в Луизиане, да? – Верно, господин, – он кивнул и выдохнул, – я уже жалею о том, что отправился сюда. Я живу со своей женой и сыном в деревне в ста милях к северу от Нового Орлеана. Мы думали найти себе новый дом севернее, где нам было бы проще обустроиться, и я отправился по штатам. Не нужно мне было их оставлять… – Не вини себя, Джордж, – я подал ему вторую кружку пива, – ты делаешь это для семьи. Ты ведь уже давно свободен, неужели белые до сих пор не успокоились и так злы к своим темнокожим соседям? – Не в этом дело, господин, – он покачал головой, – им было бы проще, если бы не моя жена… – он сделал паузу, подбирая слова. – Понимаете, господин, моя жена Маргарет – белая. Я не смог сдержать удивления, и Джордж это заметил. Он вздохнул, жалея о сказанном: – Да, господин, это сложно представить, и если бы мы оба были чёрными, возможно, нам было бы легче, но моя жена и мои дети… я вижу, как сложно им выдерживать взгляды и осуждения, едва ли с ними кто-то вообще хочет говорить… Я пойму, если вы больше не захотите иметь со мной дела, господин. Я собрался, переборов своё недоумение. Мысли в моей голове завертелись так бешено, что я не знал, что и думать. Я прикоснулся к руке Джорджа, желая его поддержать. Он вздрогнул и посмотрел мне в глаза, наполненные то ли страхом, то ли изумлением. Тогда, когда я вгляделся в его чёрные глаза и изогнутые крупные брови, выражение лица его показалось мне таким знакомым, что я испугался своей внезапной теории. Она показалась мне бессмысленной. Зачем подобное может быть? Он сказал «мои дети», но ранее упомянул только одного сына. О чём это может говорить? Я невольно всё больше сомневался в словах моего дорогого Адама, как бы не хотел того, но оставить его так уже не мог. Я не понимал, что это всё может означать и зачем ему было так скрываться, но опасался делать ранние выводы без доказательств. Я убрал руку и как можно спокойнее заговорил: – Всё хорошо, Джордж, я не осуждаю тебя и твою семью, – я подумал, как аккуратно подступиться к интересующей меня теме. – У вас совсем не было поддержки, да? Я уверен, будь в деревне другие темнокожие семьи, вам не было бы так одиноко. – Увы, господин, – Джордж опустил взгляд, – мы были совершенно одни такие. За прошедшие годы на свободе других рабов мы видели только в подчинении у белых. Мы не можем вести с ними знакомство, им запрещают хозяева. Так моя догадка подтвердилась, но вместе с этим возникло ещё больше вопросов. Зачем Адаму было скрывать своего отца? Я сразу отмёл мысль о страхе: я надеялся, что он достаточно мне доверяет, да и если бы он сказал сразу, что это его отец, всё обошлось бы куда радостнее. Я понимал, что всё далеко не так просто, и, быть может, Адам не хотел встречаться с ним? Почему? Не по той же причине, по которой он ни разу за прошедшие года ни разу не просил писать им? И всё же я не мог представить себе того конфликта, который не может решить семья, тем более за десять лет. Тогда я подумал, что смог бы вполне помочь им и запланировал либо предложить Джорджу переночевать у нас, либо пригласить его завтра к себе. Я предложил ему закурить, и мы вышли на улицу на некоторое время. Он рассказал мне ещё о жизни в деревне и о трудностях, с которыми им приходится сталкиваться ежедневно. Джордж говорил обо всём невозмутимо, по делу, и я не мог не поразиться его стойкости и мужеству, самоотверженности. Я убедился в том, каким хорошим он оставался мужем и отцом несмотря на множество давящих внешних обстоятельств. Это так же дало мне время подумать о том, как вывести его на откровение об Адаме. Когда мы вернулись за стол, я заказал нам рому и спросил, пусть и слишком открыто: – Джордж, а как же родители Маргарет? Я могу предположить, как они восприняли вашу связь, но неужели они полностью отказались от дочери? Он горько усмехнулся: – Именно так и вышло, господин. Едва они узнали о беременности Маргарет, они пришли в ярость, и её отец, мой бывший хозяин, выписал мне вольную и велел нам более не появляться на пороге его дома. Он выдал нам едва ли малую часть её приданого, и это всё, что у нас было тогда. Я ни за что не простил бы себе, если бы бросил её тогда… «Едва узнали о беременности… выписал вольную…» – это идеально накладывалось на возраст Адама, кого в начале мая этого года я поздравлял с двадцатипятилетием. Поэтому я продолжил: – Ты поступил как настоящий мужчина, мне не хватит слов, чтобы описать моё уважение к тебе. Знаешь, Джордж, я лично верю, что семья – это главная сила и опора человека. Я вижу, с какой любовью ты говоришь о жене, а сейчас у вас вырос взрослый сын, и я уверен, что он берёт пример с тебя и является сильной опорой для своей матери. Он посмотрел на меня, и совершенно неожиданно я увидел, как блестят от слёз его глаза. Он опустошил свой стакан. – О нет, господин, – в его голосе я услышал столько боли и любви, что моё сердце сжалось, – моему Мэтью всего одиннадцать. Он ещё совсем ребёнок, хотя, вы правы, он – наша поддержка. – А как же ваш первый ребёнок? – в моей груди всё больше разрасталось волнение по мере того как я понимал, что вот-вот все мои предположения либо подтвердятся, либо будут в крах разрушены. Джордж опустил голову на ладонь: – Первый ребёнок… Моя Эш, моя маленькая девочка… Мы потеряли её, господин. Меня будто окатило холодной водой. Что значит «потеряли»? О чём вообще идёт речь? Какая Эш? Поражённый, я очень отстранённо переспросил: – Потеряли? Мне очень жаль… – Нет, господин! – он вскинул голову. – Мы все очень хотим надеяться, что она жива, хотя это и невозможно… – Что же произошло? – Жить нам было очень тяжело, как вы знаете, – он выпил ещё, – и моя Эш это видела лучше всех, она была очень понимающей и никогда не требовала ничего. Мы души в ней не чаяли, о, как её любила Маргарет! Я очень хорошо помню ту весну, господин. Маргарет была беременна, но мы ещё не знали об этом. Тогда она не могла даже подняться с кровати, и мы думали, что она больна. Денег на врача у нас не было, недавно мы потратились на новое платье для Эш к её дню рождения, и теперь она ужасно убивалась из-за состояния матери, а мне не хватало решимости, чтобы убедить её, что она поправится. Эш говорила мне вечером, что чувствует вину из-за денег, потраченных на платье, и теперь не может никак помочь. Я старался ободрить её, поделился, что наутро пойду просить помощи у соседей и я видел, как тяжело ей сдерживать слёзы, понимая, что никто не окажет нам помощи просто так… Утром Эш уже не было. Она едва ли взяла с собой что-то, только оставила на кровати платье, чтобы мы могли его продать. Я помню, как сначала мы подумали, что она ушла искать работу, пусть она и никогда не ходила никуда без дозволения, но она не вернулась ни к полудню, ни к вечеру. Я искал её в нашей деревне, в соседних, спрашивал, но она будто испарилась… Мы так и не смогли продать то платье, господин, - его голос дрогнул, и он замолчал. Можно ли представить, какие эмоции одолевали меня в тот момент? Адам, мой дорогой и самый близкий друг, оказался женщиной. В моей голове не укладывалось, как это возможно, как можно провернуть такой обман? Если её младшему брату одиннадцать, то, когда она сбегала, ей было четырнадцать. Когда я встретил Адама впервые, он был такого же возраста… Я не хотел верить в это. Я также видел состояние Джорджа. Он едва держался, чтобы не заплакать. Мне было больно смотреть на него, и, клянусь, это был первый раз, когда я видел у мужчины такие сильные эмоции. Я не знал, что мне делать, что сказать, спросить. Что я теперь хочу знать? Хочу ли я вообще знать что-то ещё после того, что уже открылось мне? Но прежде чем я сказал что-то, Джордж сам продолжил: – Простите меня, господин, – его плечи были покорно опущены, словно на них сейчас опустилось всё, через что он прошёл, – не нужно вам переживать так… – Не вини себя, Джордж, – я не представлял, к чему мне стоило вести разговор дальше. – Едва ли я могу представить, что ты чувствуешь сейчас и как тяжело тебе, – я заказал ещё выпить, а отом продолжил: – Сколько было Эш, когда она ушла? Четырнадцать? Ей не занимать отваги, особенно для молодой девушки. – Да, господин, – Джордж через боль улыбнулся. – Я дал ей африканское имя – Эшуа, гордое и живое имя, а Маргарет всегда нежно сокращала его до Эш. Но подумайте, господин, что может статься с чёрной девочкой без крова и средств? Тогда я понял. Я понял всю замкнутость Адама, всю мягкость его характера, всë его понимание и поддержку, которые он давал мне. Он сам проходил через многие испытания и скрывал непозволительное как только мог, постоянно был в напряжении, чтобы не выдать себя лишним словом или действием. Я понял, почему я не могу пригласить Джорджа к нам, почему Адам так пытался оградить меня от своего отца: это разрушило бы его жизнь, которую он так терпеливо выстраивал заново. Я понял, что должен разобраться с ним самостоятельно, не привлекая к этому ничьих родителей. И всё же я не мог поверить, что был так глупо обманут. Должно быть, Джордж заметил мою растерянность: – Не пытайтесь придумать лучшего исхода, господин, – он посмотрел на меня и придвинул мой стакан ближе ко мне. – Мы стараемся не думать о том, что могло с ней случиться. Маргарет молится за её благополучие каждый день, мы живём дальше, пытаемся отдавать всю нашу любовь Мэтью, не имея больше надежды увидеть Эш. Мэтью хороший, славный и отважный мальчик. И пусть я не могу обещать ему лёгкого будущего, господин, но я сделаю всё, чтобы жил он как возможно лучше. – Ты – хороший человек, Джордж, – я наконец нашёл в себе силы заговорить, – и жизнь к тебе ужасно несправедлива, ты и твоя семья достойны лучшего. Для меня честь знать такого человека, как ты, – не осознавая этого, я вложил в последнюю фразу огромный вес уважения, и Джордж посмотрел на меня, и снова в его лице было видно изумление. Я не стал его более задерживать. Напоследок мы опять вышли покурить, после чего я оплатил ему ночь на втором этаже той же закусочной и отдал все имеющиеся с собой десять долларов. Я не могу описать ту признательность и благодарность, которая отразилась тогда на его лице. Он пообещал мне на следующий день сразу же отправиться домой к семье и оставил свой адрес на случай, если я когда-нибудь окажусь в округе Нового Орлеана или мне понадобится что-то от него. Прощаясь с ним, я не знал, что чувствовать. Этот человек уже смирился с потерей дочери и даже не подозревал, как близко от него она сейчас находится. Как бы он отреагировал, если бы заметил её в толпе сегодня днём? Солнце уже давно зашло за горизонт, когда я, оставленный наедине с раскрывшимся секретом, шёл домой. Я думал, стоило ли мне вообще так забираться в тайны Адама, и пришёл к выводу, что заслуживаю знать о нём больше того, что он сам позволяет знать о себе. В самом начале я и не предполагал, что всё это время рядом со мной вместо моего милого и дорогого друга Адама была какая-то Эш. Кто она такая? Что я знаю о ней? Какие у неё мотивы, цели, мечты? Так же ли она прикрывает рот рукой в те редкие моменты, когда смеётся от души? Так же сильно ли любит лошадей? Так же ли заламывает пальцы, когда волнуется и смущается? Жгучая обида стала поглощать меня. Как мог Адам так обмануть? Зачем он это делал? Я стал вспоминать нашу первую встречу. Я и подумать тогда не мог, что тот мальчишка, которого я встретил на берегу Джеймс-ривер в Ричмонде, на самом деле был девчонкой в мужских одеждах. Я помню, как очень быстро проникся к нему, как разбушевался от несправедливости, с которой к нему отнеслись, как защищал его, как мы убегали от его обидчиков по закоулкам, и как потом я упрашивал родителей забрать его с собой. Это я учил его читать, доверял ему все свои тайны, чтобы в конце концов выяснить, что всё это время мне прислуживала девушка. Это немыслимо. Я объявился дома, когда все уже давно спали, поэтому мой приход не привлёк внимания. Я едва удержался, чтобы не разбудить Эш прямо сейчас, и всё что меня остановило – знание своей вспыльчивости и понимание, что таким образом мы не избежим скандала с участием всей семьи. Этого я точно не хотел, особенно, когда у нас дома гости. Поэтому прежде всего прочего я сел делать эту запись, чтобы заново пережить все свои чувства и обдумать их лучше. Это значительно охладило мой пыл, по крайней мере, теперь я не хочу вытрясти признание из Адама прямо сейчас. Плохо то, что я до сих пор не знаю, как поступить в этой ситуации. Я не смогу делать вид, будто ничего не произошло, да и Адам не позволит мне этого. Он точно будет ждать моего рассказа о произошедшем, но что мне ему сказать? «Адам, я очень разочарован и потерян той вестью, что ты не Адам, а Эш»? «Адам, твои отец, мать и брат считают тебя погибшей»? «Между делом, да, Эш, было очень глупо покидать своих родителей таким образом, а ещё ты пропустила рождение брата»? Как же так получилось, что за десять, даже за одиннадцать лет, никто не раскрыл Эш? Все только подшучивали над замкнутостью и стеснительностью Адама, а он неловко улыбался в ответ. Мои друзья в унивеситете говорили ему, что своим поведением он едва ли привлечёт внимание какой-нибудь темнокожей девушки, а я защищал его, говоря, что они все ещё могут понабраться у Адама уроков по обращению и уважению к ним. Адам вообще всегда был рядом в университете, и теперь, когда я понимаю, что все эти годы мне прислуживала девушка, я не могу не возмутиться определённым ситуациям. Он всегда отказывался ходить с нами в баню, иногда было такое, что он помогал мне одеваться… Я более не смогу просить его о чём-то настолько личном. Я чувствую усталость. Эш, я правда не знаю, что мне с тобой делать. Мне казалось, что я знаю тебя, ты стала мне братом. Так больше не может продолжаться. Я не смогу при тебе делать вид, что всё как раньше. Почему ты испугалась сказать мне, кто ты есть, ещё тогда, на берегу Джеймс-ривер? Я уверен, мои родители не оставили бы тебя так, и никто не был бы обманут. Матушка всегда хотела дочь… Стал ли я для тебя братом? Если и стал, боишься ли ты меня сейчас? Боишься, что тебя опозорят и выгонят из дома, или боишься, что я более не захочу знать тебя? Нет, Эш, я не могу это оставить так.  

19 июля 1855, четверг, 10:10 после полудня.

Погода стояла приятная, в меру солнечная, сопровождалась лёгким ветром с моря. С самого пробуждения я не находил себе места. Я мало спал, всё думая то ли об Адаме, то ли об Эш, и, когда я увидел его за завтраком, понял, что чем больше я буду видеть его сейчас, тем скорее своим поведением выдам, что знаю больше положенного. Сколько бы я ни пытался игнорировать его, воображение моё пыталось нарисовать его в юбках и с причёской, и выходило это совершенно неправильно, словно я пытаюсь воплотить что-то незаконное и аморальное. Сейчас я заметил, как она была похожа на отца. Если не упустить возможность и сравнить её с мисс де Бонье, можно заметить, как она высока и подтянута. У Эш совсем не было мягких черт лица, её скулы и подбородок видимо выделялись, а нос был широким. Сейчас уже гораздо сложнее видеть в ней мужчину, особенно оценивая пышность её ресниц и аккуратную пухлость губ. Они, конечно, тоже присущи негроидным мужчинам, поэтому я, должно быть, не обращал на это внимания раньше. Я не мог теперь не заметить россыпь тёмных пятен у неё на щеках, должно быть, это веснушки, доставшиеся ей от матери, поскольку у еë отца таковых я вчера не заметил. Эш была удивительной помесью, и я не мог утолить свой интерес, думая, как она выглядела у себя дома. Её образ десятилетней давности уже стёрся из моей памяти, поэтому я пытался положить на неё современные представления о том, как выглядят негритянки и девушки в целом. Эш, разумеется, не могла не заметить, как пристально я наблюдаю за ней, но когда наши взгляды пересеклись, я не выдержал её обеспокоенного лица и поспешил закончить завтрак. Я решил сбежать в контору, чтобы привести мысли в порядок, но и там мне не было покоя, и я едва притронулся к бумагам. В голове моей начали зарождаться сомнения: что, если я всё надумал про Эш и зря обвиняю моего дорогого друга в обмане? Вдруг всё это – вереница невозможных совпадений? Я понимал, что по показаниям Джорджа всё складывается как надо и не мог забыть вчерашнюю тревожность и спешные отговорки Адама, но мне не хотелось верить в то, что моим лучшим другом стала женщина. Я хотел верить Адаму и боялся Эш, словно это были два совершенно разных человека. Будто стоит мне увидеть настоящую Эш и я буду разочарован, потому что идеальный образ друга окажется вымышленным. Чуть позже я пришёл к выводу, что очень маловероятно, что Эш искусно создала такой образ. Я размышлял о том, как много ей приходилось держать в голове в одно время, чтобы не выдать себя, и при всём этом создавать видимость обычной жизни. Было бы ужасно утомительно ко всему прочему ещё и отыгрывать другой характер, особенно когда тебе четырнадцать, и ты только оторвался от родителей. Значило ли это, что она была со мной искренна все эти годы? От её тёплых слов мне всегда становилось легче, и я даже почувствовал укол совести, что не уделял достаточно внимания её переживаниям. Я всё ещё не знал, как она оказалась в Вирджинии, где мы впервые встретились, и поймал себя на мысли, что крайне обеспокоен тем, как она справлялась до встречи со мной. Я вспоминал того напуганного и зажатого, подобно мышонку, Адама, которого увидел в первый раз. Тогда едва ли прошёл месяц после её побега, и мне невообразимо представить, какие страхи преследовали её в то время. По сравнению с этим, мои истерики в первые месяцы в университете – детский лепет, а ведь я был старше её, когда впервые оказался вдали от семьи. Ох, Эш, как же быстро тебе пришлось повзрослеть… Не выдержав долгого бездействия на работе, я вернулся домой к обеду, после которого остаток дня провёл в саду в компании моей матушки, миссис и мисс де Бонье. Иногда в поле моего зрения попадала Эш, и мой взор тут же невольно обращался к ней. Она помогала переносить скамью, никак не сгибаясь под её тяжестью. Я задумался: она вообще никогда не страшилась тяжёлой работы, не жалела себя и не смела высказать ни единой жалобы о сложности выполнения того или иного поручения. Такая самоотдача уколола моё сердце, и я пообещал себе, что впредь буду всячески ограждать её от излишнего перенапряжения и давать ей больше отдыха. Сколько ещё лет пройдёт, прежде чем её организм даст осечку? Меня напугала мысль о том, каким образом я могу потерять столь дорогого для меня человека, и вот я уже думал, что я могу сделать, чтобы отблагодарить её за всё то, что она сделала для меня. Из размышлений меня вытянула матушка, которая заметила, что я уже долгое время смотрю в одну точку. Точно, матушка. Как скоро мы разберёмся с семейством де Бонье, Эш сможет открыться ей, а её доброе сердце не позволит больше причинить боли. Я тогда твёрдо решил, что пора покончить с этим маскарадом: все мы, а Эш в первую очередь, заслуживаем честной жизни. – Ничего такого, мама, – я улыбнулся матушке, довольный своим добродетельным решением. – Я подумал: почему бы нам не вынести шахматы? Мисс де Бонье, вы играете? – я стал приглашать её сыграть партию-другую, желая извиниться за свой вчерашний промах. — Давайте играть в шашки шахматными фигурами, – предложила мне Вивьен. – Зачем? Это детская игра. Или вы не умеете играть в шахматы? – Умею. Просто у меня никогда не получалось хорошо сыграть, сколько бы я ни старалась Играть она правда не старалась. Первую нашу игру Вивьен ходила наобум, не продумывая ничего. Я поставил ей мат за четыре хода. Это как-то повлияло на неё, должно быть, ибо во второй раз она уже выжидала время перед каждым ходом, вспоминая какую-то стратегию, которую когда-то узнала. Видно, она уже пыталась нормально играть. Я решил не подрывать её стремление к шахматам и дать ей выиграть. — Извините, – сказала она, перебирая в руках те фигуры, что уже были побиты. — Я прямо таки подтверждаю убеждение о том, что женщины ничего не смыслят в шахматах. Надеюсь вы не были предубеждены против меня и дадите мне шанс исправиться, а то я показываю себя не в лучшем свете. Я промолчал и ничего не ответил. Невежливо было игнорировать её попытки завязать диалог, но я слишком погрузился в свои мысли. Это был момент, когда я опять на пару минут забыл, что, вообще-то, должен держаться непринуждённо и весело, как делал это всегда раньше. Вивьен снова начала говорить: — А я вообще имею кучу предубеждений. – Да ну? И что например? — Лукизм. Знаю, это очень нехорошо, но я часто замечаю, как отношусь лучше к тем людям, которые по моему мнению имеют красивую внешность или чувство стиля. — А мне кажется, вы путаете предрассудки с первым впечатлением. Мы все встречаем по одёжке, но это только внешняя оболочка. Мне вообще показалось, что Вивьен преувеличила количество своих предрассудков. Взять хотя бы её отношения с Адамом: когда мистер и миссис де Бонье отнеслись к нему как к слуге, она почти сразу, отбросив формальности, заговорила с ним, как с близким другом. И это с человеком, который, кроме своего невысокого положения, имеет ещё и смешанное происхождение. Почему она здесь забыла про свой лукизм? Мисс де Бонье сама ещё не осознавала всей своей лояльности к другим людям. Это неудивительно, ведь в девушках её положения часто взращивают чувство собственного превосходства, а она, в сущности хего не имея, всё равно твердит обратное. — А вы сами хоть лишены предрассудков? — Вивьен наконец-то сделала ход и уставилась на меня. — Естественно, – без запинок ответил я и вдруг кое-что понял. Как я мог сейчас так свободно ответить на этот вопрос, хотя целый день ходил с огромным предубеждением в голове? Эш в первую очередь была мне другом, была добрым и надёжным человеком, а потом уже девушкой. Когда я бесился подростком и делал нехорошие вещи, она никогда не выдавала меня родителям, хотя и не всегда одобряла мои выходки. Стать шпионом моих матери и отца для неё было немыслимо. Эш всегда была рядом со мной вот уже десять лет: и в университете, и дома, и на работе. Она поддерживала меня на первом заседании в суде и перед каждым экзаменом. Не всё ли равно теперь на то, что она не была мужчиной? Я забыл про своё немое обещание дать Вивьен выиграть и почти машинально сделал ход конём. Она застыла, потом нахмурилась и с обречённым взглядом переставила вперёд королеву. Мне ничего не оставалось, как поставить ей мат. Я смотрел на то, как она сжала свои губы, пока переворачивала шахматную доску, тем самым давая понять, что это была последняя игра. Ко мне внезапно пришло хорошее настроение, будто я целый день думал над решением задачи, а оно было у меня перед самым носом. Вивьен видно обиделась на что-то, потому что очень серьёзно отнеслась к пустяковой игре, а мне захотелось посмеяться над ней и подчеркнуть, что ей незачем так дуться, ведь это всё такие мелочи. Бесспорно, она оставалась умной девушкой со своими уже сформировавшимися взглядами (что, хотя обычно и порицается, я одобряю), но при этом в ней порой играл максимализм, словно она не до конца повзрослела. Вивьен бывала живой и весёлой, много говорила и легко общалась с людьми. А бывало и так, что она словно окуналась в растопленый воск и плавала там, периодически выныривая с нахмуренным взглядом, обращённым к окружающим. Вот как сейчас прям. Пока она прятала шахматы внутрь доски, я поблагодарил её за чудесную игру. — Вы меня победили. Легко благодарить за партию, когда в руках победа. – Вы что, обиделись, что проиграли? – Нет. На вас – нет. Но всё равно обидно, когда продумываешь стратегию всю игру, но всë перечëркивает один неожиданный ход соперника. Можно заметить, что я пишу в спешке. Так и есть. Только сейчас у меня появилось время сделать запись, потому что, боюсь, дальше его не будет. Полностью убеждённый, что сегодня наконец познакомлюсь с Эш лично, я попросил её после ужина зайти ко мне, якобы помочь с работой. В доме это привычное для нас действие, поэтому оно не вызовет ни у кого подозрений, и мы сможем спокойно поговорить. Но уже по тому, как поменялась в лице Эш, когда я озвучил свою просьбу, я понял: это не будет лёгкой задачей. Она тоже много думала о вчерашних событиях и боится последствий. Вся моя уверенность начала рассеиваться, когда я понял, что не имею никакого понятия, как мне к ней подступиться. Вот она пришла. Я попросил её дать мне немного времени, чтобы я закончил запись. На самом же деле я всё ещё не знаю, как начать с ней разговор. С самого порога я почувствовал её страх и тревожность. Она чувствует, что всё, что она выстраивала долгие годы, вот-вот разрушится, и дальше будет только неизвестность. Должно быть, сейчас её стремительно нагоняют те чувства, которые она прятала всё это время, а моё молчание только усугубляет её положение. Я не знаю, как смог бы держаться на её месте, а она держится так уже долгое и очень долгое время. И вот он я, что всё никак не может сделать первый шаг к самому главному откровению, мучаю её ещё больше, после всего, что она уже прошла, после всего, что мы прошли вместе. Мы оба напуганы сейчас, я – потому что боюсь сделать ей ещё больнее, она – потому что боится меня. Это разбивает мне сердце, и я не могу больше продолжать эту пытку. Она не должна более бояться меня, своего брата. Отныне и навсегда я клянусь себе быть на её стороне. Отныне и навсегда.