Эш

20 июля. 1855. 9:23 после полудня, ясно.

Нет смысла мне сейчас начинать с того, как прошёл сегодняшний день, ибо я не закончил описывать события ночи. У меня просто не было возможности снова взять в руки перо, чтобы описать всё, что случилось. После разговора с Эш мы оба едва могли стоять на ногах, настолько буря пережитых и вылитых эмоций выжала нас. Утром и днём я более всего хотел провести больше времени с ней, я отчего-то чувствовал, как остро скучаю по нашим ночным разговорам, однако вместо этого я первую половину дня провёл с отцом, составляя пригласительные письма к моему приближающемуся дню рождения, а после моя матушка, посчитав, что я был излишне утомлён последние дни, продержала меня в саду до самого вечера. После него мне также не удалось её выловить — видимо, у неё были другие планы — поэтому мне пришлось смириться с сегодняшним одиночеством. Нет, я не обижен. Могу только предположить, что Эш, раскрывшись мне как женщина, будет испытывать смущение и неловкость в диалогах наедине, по крайней мере, первое время. Я не смею винить её ни в коем случае — своё личное смущение я скрываю любопытством и энтузиазмом. Мне бы стоило попросить прощения за такое долгое вступление, особенно после того как я пообещал перейти сразу к повествованию, но просить мне не у кого, а, значит, не буду. Свободный вечер оставил мне сколько угодно времени для этой записи, и мне нужно было каким-то образом собрать все свои мысли воедино, поэтому сейчас с новыми силами я начинаю писать с момента, где закончил.

19 июля 1855, четверг, примерно 11 часов после полудня.

Когда я закрыл дневник и взглянул на Эш, она всё так же стояла передо мной. Я подумал, были ли ещё моменты, когда она подозревала, что кто-то мог раскрыть её тайну? Переживала ли она когда-нибудь хоть раз, полагая, что своим неосторожным словом или жестом посеяла во мне или ком-либо ещё сомнения касательно её личности? Основываясь на моих наблюдениях за Адамом на протяжении десяти лет, я мог предполагать, что да, и едва ли не постоянно. Для подобного обмана требуется большая концентрация внимания и осторожности, каждый шаг должен быть осмысленным и продуманным, а вероятность, что тебя раскроют, есть в каждой секунде. Как в такой обстановке можно сохранить рассудок? Сейчас я считаю, что она хорошо скрывалась, ведь, вероятнее всего, если бы я не встретил её отца, тайна была бы сохранена до самой её смерти. Или же просто я — слепой дурак, который, как и всё моё окружение таких же дураков, не замечал этого. Сейчас уже нет толку гадать, что и как было. Эш стояла передо мной с озабоченным видом, и мне даже на пару секунд показалось, что, если я не заговорю в ближайшие пару минут, она сорвётся и сама во всём признается, настолько мучительным было молчание. Я постарался избавить её от этого и пригласил присесть на кровать. Далее — опять молчание. Признаюсь, мне самому было сложно начать разговор. Обычно перед разговором со свидетелями и подозреваемыми у меня не бывает в груди настолько сильного метания и мои колени не дрожат. Разве что так было в мои первые рабочие дни. Тогда же передо мной сидела совершенно безобидная и даже беззащитная девушка. Я не глуп и догадывался, что она понимает, зачем я позвал её после вчерашнего происшествия, потому и плохо скрывает волнение. Я поймал себя на мысли, что ужасно боюсь испугать её слишком сильно. — Хотел поговорить с тобой о вчерашних событиях, — наконец начал я. — Я вижу, как ты волнуешься, поэтому скажу сразу — я освободил того мужчину. На лице Эш мгновенно сменились эмоции: озабоченное лицо тут же приобрело радостный вид. Но было заметно, как натянута эта радость. — Правда? — от всплеска эмоций она вскочила, — Алекс, спасибо, я… — Он оказался довольно милым, на самом деле, — со стороны мой голос прозвучал так холодно, что Эш, напуганная этим, присела обратно, а я, заволновавшись, стал медленно расхаживать по комнате. — Совсем не таким, каким ты его описывал, к слову. — Должно быть, многое изменилось, я помню его другим… — медленно пробормотала она, однако я видел, как поджались её плечи. — Он очень хотел меня отблагодарить, но не знал, как, — осознав, что мои движения становятся более дёрганными, я присел на подлокотник своего стула. — В общем, я пригласил его выпить. Прости меня, я всего лишь хотел расспросить его о твоих родителях, правда, ведь ты никогда им не писал и это могло порадовать тебя… Смотря на Эш, я всё больше понимал, какой большой ошибкой было бы провести то уверенное и энергичное разоблачение, идея которого преследовала меня в первые часы после раскрытия правды. С каждым новым словом я видел, что она полностью понимает происходящее. Какой исход этого разговора она видит? Предполагает ли, что сейчас, возможно, пролетит последний её час в Н.? Моя любовь и привязанность к ней была гораздо больше всяких обид, и от этого я ощущал своеобразное чувство вины, когда видел её страдания. Желание вести этот разговор таяло, захотелось просто забыть все события последних двух дней и просто предложить ей выехать завтра с утра на охоту или просто прогуляться в лес или на озеро. Чтобы как раньше мы свободно говорили обо всём без секретов, кормили лошадей и соревновались, у кого камень отскочит от воды большее количество раз. Теперь же я стал для неё врагом, угрозой спокойной жизни, и осознание этого резало моё сердце. Ещё больнее было от того, что я не мог замолчать на полуслове, да и понимал, что не успокоюсь, пока не узнаю всю правду именно от неё. Пришлось снова собраться, но, прежде чем это произошло, Эш подала голос: — И что он тебе рассказал? Я оживился, наконец получив ответ, вздохнул, собираясь с силами, хлопнул себя по коленям и резко поднялся. — Мы с ним полночи разговаривали, я был ужасно восхищён его силой, — чтобы занять чем-то руки, я закурил трубку и стал снова ходить по комнате, нервничая, решая, как правильнее подступиться к теме, — даже не физической, моральной, понимаешь? Он рассказал мне про жизнь на юге, как сложно там приходится таким как он и ты. Рассказал, с каким трудом ему удалось приобрести землю, и как долго его семью не могли принять в деревне, где они поселились. Я тогда спросил у него про тебя, мол, как жили другие темнокожие семьи? На что он очень удивился, сказал, что других темнокожих семей у него в деревне не было, — я сделал глубокий вдох, подводя свою речь к неизбежному. — Я несколько раз уточнил, но он упорно твердил, что за всё время, что он жил там, кроме них не было ни одной темнокожей семьи, тем более с сыном… Зато после он рассказал, как они с женой переживали потерю единственной дочери, в которой души не чаяли. Клянусь, я тогда видел, как он готов был расплакаться, — я замолчал, внимательно вглядываясь в лицо Эш, ожидая её реакции. Не знаю, что она думала в этот момент. Я видел, что кроме прочих эмоций на её лице можно было прочесть искреннее непонимание. Она уже должна быть уверена, что я всё узнал, но, скорее всего, теперь не понимает, почему же я молчу, почему не разбрасываюсь обвинениями. Она не спешила нарушить тишину чистосердечным признанием, а я, видя это, в последний раз вернулся к мысли, что всё происходящее просто нелепая путаница, Адам сейчас просто ждёт продолжения моей истории и быть такого не может, чтобы он оказался девушкой. Но это было действительно так, нечего сомневаться. Впрочем, это натолкнуло меня на мысль, как добиться признания, и эту мысль я тут же стал воплощать: — Адам, прости меня за мою паранойю, — стараясь добавить в свой голос как можно больше мягкости и понимания, продолжил я, — меня просто очень тревожит эта ситуация. Я бы ни за что не стал подозревать тебя в чём-либо, если бы не начал сопоставлять факты. Но подумай сам: в университете ты никогда не ходил с нами в баню, всегда сторонился других юношей. Я тогда списал это на твою застенчивость и даже пресекал шутки моих приятелей, ты знаешь. И ладно бы только это, я уже перестал обращать внимание на твои странности, но вчера я понял ещё одну вещь: я никогда не видел твоей щетины. Конечно, ты всё время бреешься, однако на твоих щеках ни разу не было и намёка на волосы! — я судорожно вздохнул, положил трубку на стол и поднял руки в безоружном жесте. — Адам, я никогда не просил тебя что-то доказывать, но сейчас я слишком растерян и не знаю, что мне думать. Мне не нужно многого, — запнулся, понимая, насколько смущающую просьбу мне предстоит произнести, и мне показалось, что мой голос задрожит, едва я начну, — просто подними рубашку, пожалуйста. Если я не прав — буду ужасно виноват, проси, что хочешь. После моей глупой попытки сгладить свои предыдущие слова Эш выглядела так, как будто её ударили по голове чем-то тяжёлым, но ей удалось остаться в сознании: невидящий взгляд в одну точку, поднятые в удивлении брови. Неужели она потеряла дар речи и ничего мне не скажет? Это было бы плохим для меня исходом. Я совсем не хотел вытягивать из неё слова, как из какого-то преступника. — Нет, — только и смогла выдавить она, и это нет было таким тихим и твёрдым, будто этим словом она подводила итог всей нашей дружбы. Никогда я не слышал её такой суровой и опустошённой. Я не находил слов: — Нет? Что значит «нет», Адам? Объясни мне, пожалуйста, я совершенно перестал тебя понимать! И тут произошло совершенно неожиданное. Эш вскочила с кровати и посмотрела мне прямо в глаза. Кажется, впервые я увидел, насколько они близки к горькому шоколаду. Они были так отчаянны и в то же время впервые так открыты мне, что тогда я вспомнил, что Адам действительно редко мог удерживать зрительный контакт со мной на долгое время. — А что тут понимать?! Я не могу тебе ничего доказать, и ты уже это давно понял, ведь так?! — её голос дрожал, грудь неравномерно вздымалась, и она бесцельно взмахивала руками. — Ты хотел лично услышать, что я — не мужчина?! Зачем? Чтобы вывести меня? У тебя получилось, ты добился своего, Алекс! Тебе всё это время прислуживала женщина! Давай же, выставляй свои обвинения, тебе не нужно больше притворяться! — она судорожно вздохнула и прикрыла рот рукой, испугавшись своего голоса, почти что сорвавшегося на крик. Воцарилась тишина. Такая тихая, что можно было услышать её звон, протяжный и напряжённый. Я поражённо смотрел на Эш, которая, видимо, осознавала всё только что сказанное ей. А я не знал, как мне говорить с ней теперь. Было сразу очевидно, что наш разговор получится довольно эмоциональным, но я никогда не видел своего друга таким нервным и разбитым, поэтому сам растерялся на пару минут. Конечно, для меня никогда не было особой сложностью воздействовать на чувства других, и даже в детстве знакомые моих родителей в шутку называли меня манипулятором. Мне не было трудно расположить к себе человека, но в тот момент я совершенно не представлял, что мне делать. Я хотел успокоить её и обнадёжить, но не мог пересилить вид глаз, отдающих лихорадочным блеском, и дрожащих губ. Возможно, так трудно мне было, поскольку это состояние было вызвано непосредственно мной. Едва ли я уже имел дело с женскими истериками, да ещё и Эш являлась совершенно необычной женщиной. В конце концов, всё, что я смог сделать, это попытаться улыбнуться. Но улыбка на моих губах задрожала и почти сразу исчезла. — Ладно, хорошо, успокойся. Хотя, кого я, блять, пытаюсь успокоить… — я потёр лицо, собираясь с мыслями. — Хорошо, хорошо, прости меня, я переборщил. Конечно, я обо всём догадался, и мне не нужно было тебя доводить, прости меня ещё раз, пожалуйста, — я просил прощения раз за разом, не находя других слов, и не зная, как оправдать себя дальше, чтобы разговор продолжился. — Я просто хочу знать теперь всё, — встретив её опешивший взгляд, я присел обратно на подлокотник стула и теперь исподлобья глядел на неё. — Кто ты? Что заставило тебя бежать из дома, переодеться мужчиной? Расскажи мне, — я старался говорить как можно мягче, и это мне давалось трудно. Издав совершенно безэмоциональное: «О…», Эш в растерянности упала на то же место, где сидела раньше. Она смотрела в пустоту, и я стал тревожиться, что настолько травмировал её, что дальше без помощи доктора будет не обойтись. Я терпеливо ждал и только уповал на то, что она теперь понимает, что смысла скрывать что-то и недоговаривать не было. — При рождении отец дал мне имя Эшуа, но матушка всегда звала меня Эш, ей было трудно выговаривать африканское имя, — после долгого молчания наконец начала она, и я заметно этому обрадовался. Она говорила сбивчиво, будто пересказывала и заново погружалась в ночной кошмар, от которого проснулась в холодном поту: — Я говорил… говорила раньше, что мою мать выгнали из дома за связь с негром, это правда. Мой отец уже рассказал тебе про то, как мы обрели дом в деревне. Нам… приходилось очень тяжко, едва хватало на проживание, но нужно было ещё и выплачивать долг за землю. А потом матушка заболела, она едва могла встать на ноги, её всё время рвало. Нужно было оплатить поход к доктору, но таких денег у нас не было. Я пыталась помогать отцу заработать, но кто будет платить девчонке, ещё и наполовину чёрной? — Эш поджала губы. Её всю трясло. — Мне казалось, что я просто занимаю место, и тогда я… — ей не хватило сил, чтобы договорить. — Решила сбежать, да? — едва слышно подсказал я. Эш только кивнула. — Я решила притвориться мальчиком, потому что надеялась, что меня примут на работу хоть куда-то. Я потом ужасно жалела обо всём, — её голос с каждым словом становился тише, и я с каким-то ужасом подумал, что она с минуты на минуту разрыдается. — Я оставила их, когда им было тяжело… Я даже не знаю, что теперь с моей матерью. Бросила… — она подняла голову, и я увидел её большие глаза, наполненные слезами. Я совершенно не хотел, чтобы она плакала, почему-то это вызывало у меня искреннюю панику и чувство беззащитности. Поэтому собрал остатки своей решимости и дал ответ на её историю: — Значит, вот, что мы сейчас сделаем, Эш, — меня едва не передёрнуло, когда я услышал со стороны свой голос, зовущий её по настоящему имени, пусть и в мыслях я уже давно обращался к ней так. — На людях этого разговора между нами не было. Ты — всё тот же Адам, а я ничего не знаю про Эш, и так будет до отъезда гостей. Но после этого мы поговорим с моими родителями. Они тебя любят, и неправильно от них скрывать то, кем ты являешься на самом деле. Будет сложно, но я помогу. Я сглотнул ком в горле. Больше всего я хотел убедить её в том, что она не останется одна в такой тяжёлый для неё момент. Положив ей ладонь на дрожащее колено, я заключил: — Я — твой друг, Эш. Я буду на твоей стороне, слышишь? — Алекс… — только и смогла выдавить из себя она. Это было последней каплей. Напряжение этого вечера и все чувства, копившиеся на протяжении многих лет, подавленные эмоции — всё это не могло исчезнуть бесследно. Наконец-то она позволила им выйти наружу. У меня сжалось сердце, когда я услышал тяжёлый всхлип и увидел, как крупные слёзы сами полились из её глаз. Мне показалось, если я продолжу на неё смотреть, то заплачу сам. — Так, иди сюда, — я мягко потянул её на себя и обнял. Конечно, мы не раз обнимались с Адамом, однако сейчас это выглядело и ощущалось совершенно по-другому. Она почему-то мгновенно показалась мне такой миниатюрной и хрупкой, что я полностью обхватил Эш двумя руками, а она вжалась в меня, словно хотела войти мне под кожу. Мой жест не мог сразу её успокоить, да я и не хотел этого. Эш, как мне показалось, начала плакать с новой силой уже не столько из-за своего обмана, сколько из-за трогательности момента. Но я её понимаю. Мне казалось, что если бы кто-нибудь сейчас случайно или намеренно нарушил наш момент единения, я бы не раздумывая послал его ко всем чертям или даже ударил только чтобы потом вернуться к Эш и снова спрятать её ото всех в своих руках. Мы так и сидели на полу, и долгое время только сбивчивое дыхание нарушало тишину. — Прости меня, пожалуйста, прости, — только и могла делать Эш, что извиняться в перерывах между всхлипываниями и плачем. Чувство вины за обман всё время преследовало такого доброго и нежного человека, как она, а теперь, когда всё вскрылось, её сердце просто разрывалось. — Ну, ну… — приговаривал я тем временем, — наконец я вижу, что ты и правда не бесчувственный камень, каким иногда хотел казаться Адам, — я взъерошил её кудри. Эш пахла мукой и древесиной. — Поплачь ещё, я хоть буду доволен тем, что всё время правильно думал, что ты на самом деле очень сентиментальный человек. Ты, наверное, очень долго держалась, да? Не каждый бы смог так кардинально изменить свою жизнь, как это сделала ты. Я даже не уверен, что сам смог бы так. Уже поздно винить себя, ты поступала так, как считала нужным. Ничего же страшного не произошло, так чего теперь сокрушаться? — Я же обманывала тебя, Алекс…! — она вскинула голову, чтобы посмотреть на меня. — И не только тебя, всех. И твоих родителей, и твоих друзей, и всех домашних, и других… — Ты знаешь, — я прервал её, опуская её голову обратно себе на грудь и укладывая щёку ей на макушку. Мне было сложно видеть её покрасневшее от слёз лицо, — когда я услышал рассказ Джорджа, то и правда злился, поначалу. Злился на тебя за обман всей моей семьи, на себя за то, что позволил себе стать обманутым. Думал, как буду стыдить тебя за предательство моего безграничного доверия и едва удержался, чтобы не прийти к тебе с разоблачением прямо посреди ночи. Потом вспоминал наше знакомство, годы, проведённые вместе, как быстро я сам впустил тебя в близкий круг доверия. И ты ведь никогда не навязывалась, только делала то, что от тебя требовалось, и в том, что я так привязался к тебе, нет ничьей вины. Порой людям просто случается стать друг другу друзьями, семьёй. А раз оно так получилось, то зачем разбрасываться обвинениями в порыве эмоций? Мне нужно было немного времени, чтобы свыкнуться с этой мыслью, принять тебя, поэтому я и затянул так с разговором, не хотел сорваться. Эш в изумлении выбралась из моих объятий и уставилась на меня. Я даже сам удивился, как правильно прозвучали мои объяснения. Поступив определённым образом, я особо не задумывался над тем, достаточно ли в этом благородства. То, что я ей сказал, просто было правдой. А правда оказалась такой трогательной, что губы Эш задрожали, и она готова была снова плакать. — Так, ну, прекращай! — я моментально определил её состояние и легонько ударил её по плечу. — Не смей думать, что я такой святой, юристы — самые большие грешники из людей, помнишь? — я пытался её как-то развеселить, заставить улыбнуться, поскольку не переносил излишне долгих сентиментальностей. — Между прочим, твоя заслуга тоже в этом есть. Подумай сама, стал бы я сдерживаться ради какого-то чужого человека? У меня никогда не было друга вернее тебя, и я не один такого мнения. Сколько раз уже ты могла бросить нашу семью и устроить себе тихую и спокойную жизнь, и ты этого не сделала! Наоборот, на протяжении десяти лет упорно работала для нас, никогда не жаловалась и делала всё, что в твоих силах. Когда я осознал это, то понял, какой ужасной несправедливостью будет разрушить всё наше доверие из-за такой мелочи как тело. Если обобщать, то какая разница, кому я рассказывал все свои секреты и задумки? Какая разница, кто меня поддерживал: Адам или Эш? Твоё тело никак не повлияло на то, через что мы прошли вдвоём, верно? — Верно, наверное… — ещё не до конца осмыслив то, что сказал ей я, согласилась Эш. — Да я точно тебе говорю! Ну, расслабься ты уже! Тебе уже нечего от меня скрывать! — Это верно, — Эш усмехнулась и вытерла тыльной стороной ладони остатки слёз. — Во-о-от, так уже лучше, — я опёрся руками на пол позади себя. Теперь я хитро разглядывал Эш, когда она сама заговорила: — Алекс, вот только… — она встретила мой вопрошающий взгляд и продолжила, — ты сказал, что мы будем молчать до отъезда семьи де Бонье. Но ведь они… — Да-да, я знаю, — я отмахнулся. — Сама как думаешь, нужна ли мне сейчас женитьба, дети? Нет, ты не подумай, Вивьен де Бонье очень милая девушка, и я хотел бы с ней пообщаться побольше, завести дружбу, может, даже поработать вместе, если бы это было возможным, но не жениться. Да и каким мужем я буду, представляешь? Меня с работы не вытащить, какая семейная жизнь? Если бы можно было любить без женитьбы, детей, тогда… Кто знает? А так, мне бы ещё поработать, ты же знаешь, я в сенат попасть хочу. — Да, я помню… — Эш кивнула. Я рассказывал ей ещё давно, что хотел бы уйти в политику. — К тому же, — продолжал я, — мне кажется, мисс де Бонье и сама не горит желанием выходить замуж. Конечно, наверное, в силу возраста она уже куда более сдержанна, однако, интуиция мне подсказывает, что упрямства и гордости ей всё ещё не заменить, — я попытался представить свою семейную жизнь с мисс де Бонье и сделал вывод: — Не сживёмся мы с ней — ещё разругаемся из-за имени ребёнка или цвета тарелок, или вроде того. Оно нам надо? Я так не думаю. Может, меня бы такое порадовало, будь я старше… Сейчас меня вытерпит только кто-нибудь более спокойный, а ломать горящую натуру мисс де Бонье? Я не такой изверг. Ей тоже было бы замечательно встретить кого помягче… человека с творческим духом и доброй душой, жизнь которого не была бы обременена постоянно изматывающей работой, чтобы он мог уделять ей время, которого она достойна. Так что было бы неплохо как-то нейтрально разобраться с этой ужасно неловкой ситуацией, что думаешь? — Наверное, ты прав… — Эш начала говорить, но тут же умолкла, так как я вдруг рассмеялся: — Вот видишь, я незаметно опять начал откровенничать с тобой, будто ничего и не изменилось. Сам удивлён сейчас, если честно, — я поднялся с пола и опять поджёг трубку, — думал, буду чувствовать неловкость, смущение, ан нет, всё так же легко с тобой. Я почти физически ощутил некое облегчение, когда всё разрешилось. Неужели всё и правда так легко? Эш всё так же сидела на полу, кажется, не веря до конца, что у неё теперь есть союзник. По правде говоря, я и сам не верил. Я ожидал, что после нашего разговора увижу в ней что-то ещё, что-то совершенно незнакомое мне, а оттого чужое. Но нет, что внешне, что внутренне, предо мной всё ещё был мой товарищ, мой самый близкий друг. Неужели всё будет как прежде? Эш совсем не отличалась от моего любимого Адама. — А разве это не потому что ты вообще не испытываешь смущения? — шутливо подметила она, поднимаясь за мной. Я рассмеялся в ответ, и у меня возникло стойкое ощущение, что теперь последняя недомолвка сказана, последняя стена разрушена между нами. Я узнал то, что хотел знать о своём друге и ещё больше укрепился в мысли, что Эш действительно является самым близким для меня человеком. Мы ещё долго говорили на самые разные темы, начиная от событий, которые пропустила Эш, пока плавала во Францию и обратно, и заканчивая тем, на какие уловки она шла все эти годы, чтобы скрывать свой пол. Вспоминали неловкие для неё моменты в университете, и, наконец, я узнал, как из Нового Орлеана она добралась до Ричмонда. Кажется, она и правда начала чувствовать себя гораздо свободнее теперь, когда я принял её, судя по отсутствию стеснительных ужимок. А я был ещё больше доволен тем, что теперь наше общение приобрело небывалую до этого искренность. Эш чаще улыбалась и смеялась, и от этого в моей душе становилось теплее. Но вот начало светать, и она заторопилась ко сну: эта ночь выдалась уж слишком богатой на эмоции, и она чувствовала себя невероятно уставшей. Я также чувствовал себя вымотанным и, пусть и не хотел, признал, что стоит разойтись. Собираясь подниматься к себе в комнату, Эш в последний момент остановилась у двери. — Алекс, мой отец говорил что-нибудь… про маму? — Точно, как же я мог забыть… — со всеми переживаниями я совершенно забыл о таком важном для неё вопросе. — То, что ты назвала болезнью, — ответил я, развязывая галстук, — в итоге оказалось беременностью. Она протекала тяжело, но, в итоге, у них родился мальчик, здоровый, на счастье. Они назвали его Мэтью. Эш обомлела, не веря этим словам. Я немного представляю, что она ощутила в этот момент. У меня никогда не было ни братьев, ни сестёр, даже кузены навещали меня редко. В детстве я всегда хотел брата или сестру и не раз озвучивал матушке свои просьбы, которые, к сожалению, выполнить не удалось. А потом у меня появилась Эш, и заменила мне брата, поэтому я более никогда не чувствовал себя одиноко. Во взрослой жизни именно братья и сестры являются для тебя самой надёжной опорой, поэтому весть о том, что где-то в мире живёт её брат, должна была быть для Эш особенной. Она усмехнулась, глядя куда-то в пустоту, и открыла двери. — Алекс, спасибо тебе… за всё. — И тебе доброй ночи, — я проводил её мягкой улыбкой, думая о том, что зря в самом начале вечера увидел её беззащитной. Пусть она и никогда не шла на открытый конфликт, но всегда могла обезопасить себя и держалась до последнего. Прежде, чем окончательно провалиться в сон, я ещё рассуждал о том, на какие ещё меры приходится идти таким людям, как Эш. Сколько уже сказано мной по поводу жизни темнокожих в Соединённых Штатах, а их женщинам должно приходиться ещё хуже. Куда бы она попала, если бы не наша случайная встреча? Я понимал, почему она уцепилась за возможность работать на семью, пусть и сомневался, что возникли бы проблемы, раскройся она с самого начала. Да, в таком случае, наша дружба не укрепилась бы так быстро в стенах университета просто потому что Эш никогда бы его не увидела, но кто бы нам мешал общаться на каникулах?