Эш

19 июля 1855.

Меня абсолютно не интересует архитектура или природа в изобразительном искусстве. Я была в лувре много раз и видела там экспозиции, где выставлялись разные картины, многие из которых искренне меня поражали. Но никогда это не было что-то из пейзажного жанра. Насколько бы искусными не были голландские мастера, рисующие пейзажи, к их картинам я всегда оставалась равнодушной. Прекрасных навыков мало для того, чтобы произвести сильное впечатление, я искренне в это верю. Нужна идея, желательно подкреплённая сюжетом, а где этому взяться в простых городских мотивах? Пейзажи любят люди, покупающие их с одной целью — заполнить пустующую стену видом города или природы, чтобы вечерами вздыхать и повторять «а я там был…». К тому же картины голландцев всегда славились своими демократичными ценами, а пейзажи легче обыграть в интерьерах, чем что-либо ещё. Другое дело — портрет человека. Смотря на склонившуюся Жозефину на «Коронации Наполеона» я почти задыхалась, поражённая её спокойным величием и грацией. Скульптуры рабов Микеланджело заставляли меня трепетать: сколько чувств может поместить талантливый художник в человеческий облик; сколько всего можно прочесть на этих неживых, холодных лицах! Человеческий портрет — вот способ рассказать историю, донести идею. Жаль, что я не умею рисовать людей достаточно хорошо, чтобы хотя бы немного приблизиться к уровню произведений лувра. Мама всегда говорит, что даже если я не смогу овладеть художественной анатомией когда-нибудь в будущем, у меня всё равно есть талант. А это очень резонно, его не выбросишь, не закопаешь в землю. Талантом мама называет умение находить в человеке изюминку, благодаря которой портрет получается узнаваемым. Я правда это умею, у меня от природы намётан глаз. Ну и что с того? Что даст мне этот талант, когда мои навыки сами по себе никак не развиваються? От него нет никакой пользы, если я никогда не занималась живописью или рисунком с учителем. Не знаю как по мнению мамы я должна развивать талант без грамотного обучения. Всегда склоняюсь к мысли, что она просто считает всех великих художников такими себе дикими фруктами, которые при удачной погоде сумели вырасти спелыми и сладкими. Хотя я не люблю думать о том, что моя мама глупая — это обижает меня, ведь я её дочь. Короче говоря, не давать развития таланту — всё равно, что закапывать его. Вот и я копала ему яму, используя рисование только как способ коротать время. Сегодня с утра я рисовала в саду цветными карандашами. Я действительно очень люблю рисовать людей, но долгое время единственной возможной для меня натурой была моя семья. И сейчас рисовать людей означало позвать сюда маму и миссис Бенджамин, ведь они единственные, кто захотел бы быть нарисованным мной. Это не плохо, совсем наоборот. Только во время рисования я предпочитаю тишину безсодержательным беседам, а у них рты не закрываються ни на секунду. У меня был ещё один вариант — Бетси, которую я почти уговорила позировать. Но она в последний момент вспомнила про какие-то дела на кухне, когда узнала, что я не собираюсь вырывать из альбома лист с портретом, чтобы отдать ей его. Ну что поделать, сегодня моя судьба была одиночесвом. Но я не была против. Бездумно вырисовывая цветочки гортензии, я думала о событиях прошедших дней и успокаивалась, когда мне удавалось хоть немного структурировать свои чувства и мысли. Новые знакомства не давали мне времени подумать о самой себе. Это хорошо, что пару часов меня никто не трогал и не нарушал мой спокойный пленэр. Маме и миссис Бенджамин ближе к обеду надоела обстановка дома. Перевалило за полдень, ещё был солнцепёк, но они всё равно решили выйти. Паника настигла меня, когда я заметила, что они идут прямо ко мне. Я быстро начала складывать карандаши и альбом. Они бы заставили меня показать им свои зарисовки, а я опасалась этого. Мои свои сегодняшние работы были недостаточно хорошими для того, чтобы их вообще видел кто-либо. Я ненавидела, если кто-то настойчиво желал посмотреть мои рисунки когда я этого не хотела. И хоть миссис Бенджамин поймёт мой отказ, то маму ничего не остановит. Я вообще не хотела с ними гулять. Это была не та компания, которая понравится молодой девушке. Они ужасно сплетничали, а ещё к тому же, если среди них окажусь я, боюсь завяжеться странный диалог, главной темой которого будет Александр Бенджамин, или, не дай бог, я сама. Но скрыться от них мне всё равно не удалось, так что хватит об этом. Я только надеялась, что их не привлечёт мой альбом для рисования. Потом я увидела, как за ними идёт мистер Александр Бенджамин со складным столиком, и поняла, что либо меня хотят ввязать в какую-то настольную игру, либо навязать чаепитие. Даже с некоторым нетерпением я смотрела на него и ждала, когда же он подойдёт. Наша вчерашняя прогулка была прервана и нам не удалось поговорить, так что я надеялась наверстать упущенное, насколько это было возможно сейчас. Скоро Александр, ступая размашистой ходьбой, опередил матерей и оказался рядом со мной. Что ж, я уже была более благосклонна к такому времяпровождению. С Александром мне бы не было скучно. — Мы будем играть в кости, сэр? — весело начала я. Это был идеальный момент, чтобы заговорить с ним: матерей не было рядом, а следовательно они не могли слышать о чём идёт речь. Я почему-то боялась, что они воспримут мою веселость за кокетство, хотя при этом меня не особо волновало, что подумает сам Александр. Он махнул рукой, выровнялся, оглядываясь в поиске места для столика. Долго искать не пришлось, ведь живописная полянка, где сидела я, была ровной, словно специально предназначеной для пикников. — Не люблю кости. Там ведь только на случайности всё держится. Я не долго думала над ответом: — Тогда карты вы тоже не любите? Он нахмурился, а потом вдруг улыбнулся. Мне показалось, что до этого момента он был немного угрюм, а сейчас расшевелился. — Тушé. Вообще я не собирался ни во что играть, матушка попросила вынести столик для будущего чаепития. Предупрежу ваш вопрос про то, почему она игнорирует существование беседки: здесь среди гортензии сидеть милее. Она мне так сказала. Я только успела улыбнуться ему, когда к нам подошла миссис Бенджамин с моей мамой. Они тут же вовлекли его в бессмысленную беседу, а я сделала вид, что собираю карандаши, потому что мне не хотелось говорить. Футляр то и дело выскакивал у меня из рук, когда я прокручивала в голове сладостный момент, когда Александр сказал «туше». Наш пикник получился довольно милым. Столик накрыли кружевной салфеткой, для нас вынесли сервиз, и миссис Бенджамин была счастлива каждому налить чай и положить щипцами сахар. Всё было обыграно с изяществом, как на открытках из Англии, где изображали толпу аристократов на подобном пикнике. И хотя нас было всего четверо, не считая приходящих и уходящих слуг, миссис Бенджамин не переставала подмечать данное сходство раз за разом. В итоге мы всё-таки сыграли с мистером Александром, но не в карты или кости, а в шахматы. Мне очень жаль, но я являюсь недостойным соперником в шахматах, и поэтому ему было неинтересно со мной играть. Это та игра, которая требует выдержки и тактики, в чём я слаба. Гораздо приятнее мне было бы сыграть в вист, но у нас не было компании, да и мама этого точно не одобрит. Она всегда высказывала мнение, согласно которому приличной леди не стоит играть в карты. Хотя я не понимаю в чем проблема, я же не делаю ставки. Всю игру у Александра было очень озабоченное и задумчивое лицо. Взглянув со стороны, можно было подумать, что я играю гениально, а он ломает голову над тем, как бы меня разбить. Но играла я как профан, а он, следовательно, думал о чем-то не связаным с игрой. Только о чём? Обидно, что я не смогла его отвлечь своими попытками завязать беседу. Это только усугубило мой нелепый интерес к его мыслям. Вчера был странный день и всё сложилось так, что я не могла не связать скандал на площади с задумчивостью Александра. Но что же случилось там, когда мы с Адамом ушли? Драка? Это вряд-ли, на нём ни царапинки. А может была назначена дуэль? Я бездумно переставляла фигуры на доске, быстро перебирая догадки в голове. Когда мы играли во второй раз мне начало везти, поэтому я упростила все свои раздутые догадки в пользу шахматной партии. Возможно освобождение того негра повлекло за собой бумажную волокиту, а Александр просто думает как побыстрее с ней разобраться. Эта версия была менее страшной, но более правдоподобной. Я остановилась на ней. Тем более я не хотела отвлекаться, ведь в тот момент мне показалось, что я вот-вот выиграю. Но Александр не дал мне этого сделать. В самый последний момент, когда его король вот-вот был бы загнан в угол, он походил конём и скоро поставил мне мат. Ненавижу проигрывать, ей-богу. Я всегда ожидаю насмешек надо мной в случае проигрыша. Они меня действительно задевают, ведь я знаю, что могу отлично играть в карты, например, а не в шахматы. И вот я подняла глаза, ожидая увидеть на его лице ухмылку. Он имел полное право потешаться надо мной, такой дурёхой. Но его взгляд был устремлён всё так же вниз, как будто мыслями он был далеко не здесь. Это ещё больше меня взбесило. Мне захотелось ударить его шахматной доской по голове, чтобы привлечь внимание. Получается, играя на автомате, не задумываясь, он всё равно выигрывает. В отличие от меня, хотя я так вдумчиво подходила к второй игре. Мой второй проигрыш перечеркнул весь настрой к игре. Александр всё равно был слишком озабочен своими мыслями. В дальнейшем, даже когда к нему обращалась миссис Бенджамин, он позволял себе отвечать односложно. Что же за день такой скучный? Вторую его половину я провела совершенно бесцельно, поэтому позволю себе остановиться.

Запись подчеркнута

Сейчас далеко за полночь и я снова взяла в руки дневник. Нонсенс? Не сказала бы. Жаль, что я не делаю пометок о точном времени всех записей, теперь не могу отследить во сколько обычно пишу. Сегодня я писать уже не хотела, но пришлось, ибо если я не выскажусь сейчас, то до утра умру от волнения. Ничего не предвещало беды и я, переодевшись ко сну, легла на пол, потому что на самом деле ждала начала наших с Адамом занятий. Я очень люблю сидеть или лежать на мягких коврах. Конечно, во всех гостиных, в которых я побывала, всегда находилось для меня приличное место, развалится на полу было бы не кстати. Но когда я оставаюсь одна, например во время своих ежедневных занятий историей, об этикете можно было забыть. Или ночью перед сном, когда кринолин уже устранён, я растягивалась на полу и лежала молча, рассматривая лепнину на потолке в спальне. Должно быть служанки, заходившие ко мне в такие моменты, только укоренялись в мысли, что я весьма распущенный субъект. По крайней мере мне хочется думать, что это так: если есть люди, у которых в глазах я упаду из-за такой привычки, то я готова к падению. Сегодня я легла на пол по веской причине: мне не хотелось ненароком соснуть, что скорее всего случилось бы, легла бы я на кровать. Нет, я не была сонной или уставшей, но всё равно опасалась этого, желая быть особо бодрой на уроке письма. Как раз постучали в дверь и я отрывисто спросила «Кто там?», на что Адам представился. Наконец-то он пришёл! Мне было скучно, и я была бодра, так что это был идеальный момент, чтобы начать наши с ним уроки. В спешке я поднялась с места, одернула рубашку и попыталась привести себя в приличный вид, если ночной туалет можно вообще назвать приличным. — Здравствуйте, — поздоровалась я, когда открыла дверь. — Доброго вечера, Вивьен, — он уважительно склонил голову. — Я хотел извиниться перед вами. Сэр Александр только что… — его голос так задрожал, что я склонила голову, раздумывая о том, что же могло послужить причиной его тревоги. Возможно его смутил мой внешний вид? Так вчера вечером я выглядела так же, и всё было нормально. Наступила небольшая пауза, потом Адам прокашлялся, чтобы исправить свою интонацию. Не очень помогло. — Сэр Александр только что подходил ко мне, попросил сейчас идти к нему, помогать с документами. Мы не сможем сейчас с вами встретиться, я очень сожалею… Но у нас ведь будет шанс ещё встретиться, верно? Завтра, например, — от волнения он начал почти что тараторить, отчего мгновенно смутился. Как оказалось его волнение связано всего-навсего с Александром. Я даже почувствовала лёгкое разочарование — мне не очень были интересны разборки с документами. И из-за них наш с Адамом урок отменяется? Что же мне сейчас делать? Неужели просто лечь спать? Досуг перед сном снова отказался пустой дырой в моём дне, а спать я совсем не хотела. — Конечно, мы можем начать завтра, — я попыталась улыбнуться, хотя действительно расстроилась. — Завтра? Хорошо. Завтра… — я всё сильнее хмурилась, пока не сообразила, насколько Адам был взволнован. Он был чутким и даже тревожным человеком, но, как мне показалось, сегодня его волнение перешло все границы. Его лицо приобрело настолько скорбное выражение, а губы дрожали от страха, словно через несколько минут ему вот-вот сообщат весть о чей-то смерти. — Адам, что случилось? — с искренней тревогой проговорила я. — На вас лица нет. Ответом мне послужило учтивое прощание. Он очень торопился к Александру, а я не нашла слов для того, чтобы его задержать. Мне пришлось попрощаться. Я уже хотела потянутся к дневнику, чтобы дополнить сегодняшний день такой удручающей деталью, но взволнованое лицо Адама не выходило у меня из головы. Я не могла перестать думать о причинах его тревоги и почти сразу связала всё с ситуацией на площади. Все события сегодняшнего и преведущего дня хорошо соответсвовали друг другу, особенно задумчивость Александра и волнение Адама. А ведь негр с площади был его знакомым. Александру удалось с ним поговорить? И он узнал нечто и готов поделиться этим с Адамом? Мне не давало это покоя и волновало любопытство. Меня не особо мучила совесть, когда я решила подсулашать о чём они будут говорить. Я почему-то подумала, что имею право узнать всё, даже такой ценой. Накануне я стала сведелетелем ужасной сцены на площади, с которой косвенно был связан Адам. А Адам — уже мой друг, хоть я не знаю, считает ли он так же. Хочу я пошутить, что между друзьями нет тайн, только, боюсь, это будет слишком инфантильно. Поэтому своё желание подслушать разговор я оправдываю своей грешной, развращённой душой, всегда стремящейся к зрелищам. За окном кричали какие-то птицы, и Бетси не было рядом, когда я решила осуществить свой замысел. Он был до смешного прост: я хотела, прижавшись к двери спальни Александра, послушать чем они будут заниматься. У меня было несколько опасений: во-первых, они могли говорить достаточно тихо, что помешало бы мне услышать всё; во-вторых, они с большой вероятностью могли действительно разбирать документы, лишь мельком обмолвившись про ситуацию на площади. Первое меня пугало больше, чем второе, хотя я раздула в своей голове всю эту историю до таких масштабов, что теперь мне было бы непросто смириться с мыслью, что это всё мои глупые додумки. Конечно, я ещё боялась быть застуканой кем-то из слуг, или, не дай Бог, кем-то похуже — хозяевами или моими родителями. Но я уже знала, чем обычно занимается прислуга в это время суток и где сидит, а своим родителям и Бенджаминам я пожелала спокойной ночи ещё полтора часа назад. Я была почти уверена, что они уже спят и будут оставаться у себя, как люди бывают уверенными в фактах, которые невозможно ни доказать, ни опровергнуть. Мне на руку сыграло расположение спальни Александра. Она находилась в западном крыле, недалеко от моей, но возле лестницы, под которой я могла бы переждать опасность, если услышу чьи-то шаги. Западной лестницей почти никто не пользовался сейчас: я знала, все комнаты в этом крыле, кроме моей и Александра, были пусты. Так что подняться через эту лестницу могла только Бетси, которая явно не имела привычки навещать меня перед сном. Не хочу останавливаться и описывать в подробностях то, как аккуратно я шагала, как аккуратно прижалась ухом к запертой двери. Мне всё ещё стыдно за всю эту проделку, хотя это действие не может даже близко сравнится с проделками Адама, о котором далее пойдёт речь. Или мне уже стоит называть его иначе? Боже, я просто в бешенстве, честное слово. Как же начать? Сначала была тишина. Не знаю сколько времени я вслушивалась в скрип пера. Мне показалось ничего интересного не происходило очень долго. Александр в конце концов опрокинулся на спинку стула (судя по характерному скрипу) и хлопнул себя по коленям. Затем медленно начал разворачиваться диалог, который дословно я не смогла запомнить, ибо пока они говорили я удивлялась и негодовала, плакала и бесилась — в общем чувства меня одолевали сильные. Можно сказать я потеряла голову от той информации, что узнала. Речь Александра не была монотонной и постоянно меняла свои интонации. Из-за этого меня качало из стороны в сторону, я не могла понять его настроения. То он был удивлённым, то тихо негодовал, то вообще, понизив голос, говорил слишком осторожно, как будто боялся сказать лишнего. Возможно, увидев его, я смогла бы всё понять. Но это было невозможно. Смена интонаций сперва не очень способствовала разгоранию моего интереса. Я внимательно вслушивалась в слова. «Они с женой оплакивали потерю единственной дочери.» — фраза, которую я запомнила дословно. Именно в этот момент я поняла, что все мои надежды насчёт раскрытия старых тайн не только оправдались, а переплюнули сами себя. Александр говорил много, и с каждым новым словом моё сердце билось всё сильнее. Всё свелось к тому, что человек на площади оказался Адаму отцом. Но почему тогда он не сказал об этом? Почему так соврал? Разгадка заключалась в вопросе: «А кем на самом деле был Адам?» Скажу честно — я оцепенела на месте. И не только благодаря раскрытию этой тайны. Просто Александр так мастерски нагнетал обстановку, что я уже мысленно готовилась к будущему скандалу. Да и другого варианта развития событий я сначала не видела: раскрывшаяся правда оказалась настолько ужасной и непоспостежимой, что только громкая ссора с последующим изгнанием Адама могла стать логическим завершением всей заварушки. Мне стало страшно, я по-настоящему испугалась злости Александра, которая вот-вот должна выйти наружу. Я не верю, что пишу это: Адам — женщина. Я сильнее прижалась ухом к двери, насколько это вообще было возможно, пытаясь уловить каждое слово. Господи, неужели это правда? Неужели это возможно в этом мире? Глухим гулом отдавал у меня в висках голос Александра. Он просит Эш поднять рубашку, а та отказывает и признаётся во всём. Её обычно тихий голос становится громким, и в нём я безошибочно угадала нотки истерики. Оказалось Александр тоже не знал об обмане, никто не знал. А случилось всё из-за юношеского максимализма: сбегая от родителей, Адам не видел другого способа найти работу, кроме как прикинуться мальчиком. Вернее сказать не Адам, а Эш, ибо своё теперешнее имя она придумала себе сама. Мысль, что всё это время Александру прислуживала женщина, показалась мне аморальной. А он не стал устраивать сцен, и это казалось невероятным. Он принял всё спокойно! Его голос зазвучал мягко, почти трогательно. Этот мужчина и эта женщина оказались в по-настоящему непристойном положении. А он обращался с таким сочувственным тоном, что я даже испугалась, точно ли всё будет оставаться в рамках приличия. Не верю, что всё на самом деле случилось так. Такой огромный обман я бы вообще никогда не простила, насколько чувство обиды перекрыло бы все позитивные моменты. А Александр смог! Мне оставалось только негодовать внутри и вспоминать нравоучения своей «высокодуховной» матери и прочих родственников, которые прикрывают католичесвом свои закостенелые взгляды. Но, признаться, тут было чему удивляться, из-за чего негодовать. Разве происходящее не есть просто каким-то извращением? Когда мысли вертелись в голове, и накатившие эмоции глушили меня, я паралетно пыталась вспомнить лицо Адама, которое раньше рассматривала. Как глупо было считать его мужчиной. Черты Адама уж слишком юношеские, плечи уж слишком узкие, а голос мягкий и совсем женский. Я бы поняла все эти особенности, если бы ему было не больше восемнадцати: аккуратные черты, мягкая кожа, отсутствие щетины. Но нет, раз его с Александром связывают дружеские отношения ещё со времен университета, и если Эш появилась в Н. в четырнадцатилетнем возрасте, они погодки. И как я не заметила все особенности Адама сразу? Как остальные этого не замечали всё это время? Эш очень повезло с окружением: люди относились к ней без капли подозрения и никогда не сомневались насчёт её пола. Это неудивительно, ведь весь обман выглядит так безумно, что мне никогда бы не пришло в голову подозревать кого-то в подобном всерьёз. Я слышала многое: и печальную историю Эш, и её горячие просьбы прошения, и само прощение, которое дал ей Александр. Оправдания её поступкам нет: я просто уверена, что Бенджамины дали бы ей работу и без этого маскарада. А обман держался столько лет на добром слове и ловкости Эш, которая как-то умудрялась скрываться и даже не вызывать сильных подозрений. Возможно она не думала, что задержиться у Бенджаминов настолько долго, поэтому и не планировала неловкие признания в начале их знакомства? А по истечению времени о таком признаваться ещё более стыдно. Как там не было, а Эш очень жалела о том, что ей приходилось поддерживать свою легенду столько лет. И у меня сжалось сердце, когда я услышала её плачь. Однако это была минутная слабость, словно ты жалеешь плачущего ребёнка, которого справедливо наругали за его провинность. Я тогда стояла под дверью и повторяла про себя, что это всё глупости, что незачем было идти на этот риск, обманывать столько лет всех близких людей. Опомнилась я только когда солёные слезы уже скатились по моему подбородку и капнули на пол. И почему вдруг я заплакала? Всё это так неправильно. Сквозняк, гуляющий по коридорам, коснулся моих лодыжек. Стоять посреди коридора мгновенно стало неуютно, даже невыносимо. Я бы в тот же момент ушла плакать к себе в постель. Я узнала слишком много, мне необходимо было лечь и обдумать всё. Не знаю даже, как справлюсь со всей этой информацией. Правду говорят, что в неведении крепче спится. Но здесь виновата только я. Не нужно было подслушивать. Разговор коснулся меня напрямую совсем неожиданно и заставил собраться с мыслями. Александр рассказывал, как именно Эш должна признаться обо всём его родителям, и тут было упомянута скорая женитьба. Я вытерла глаза и снова стала слушать. Уж лучше бы ушла, честное слово. Это тоже было своего рода потрясением узнать, что Александр не заинтересован во мне, как в своей будущей жене. Более того, он вообще не хотел жениться из-за своих политических замашек, приступить к реализации которых он хотел в неопределённый день. Мне хочется выть от досады. В какой позор меня втянули! Бенжамины даже не поинтересовались хочет ли Александр жениться, а я уже тут как тут. Я чувствую, как всё внутри у меня сжимается при мысли о том, что же будет, если я упущу Александра. Позорное возвращение домой, бесконечные серые будни, отречение от светского мира и клеймо старой девы, которое наконец-то станет чётче, определиться на моём лбу. А я ведь совсем не против свадьбы. Если такой человек, как Александр, будет уважать меня и ценить, я без раздумий сказала бы да. Таким мужем действительно можно было гордиться: красивый и богатый, идеалист со своими принципами, борец за справедливость. Я бы ни в коем случае не стала бы препятствовать развитию его карьеры. Сколько ж мне времени надо? Достаточно даже, чтобы он просто приходил домой на ночь. Я ведь привыкла развлекать себя сама. Но он говорит, цитирую: «если бы можно любить без женитьбы, детей, тогда…» Как это гнустно! Как гнустно желать любить приличную женщину, но не желать жениться на ней. С какой-нибудь потаскушкой не так приятно спать, как видно. Вот если мистер Александр хочет любить леди, пусть и относится к ней соответствующе. Ни одна приличная женщина не допустит отношений с мужчиной до брака. Вот так и Александр разочаровал меня, и я теперь имела полноценный повод осуждать его и злиться. Но в тот момент у меня уже не было никаких сил. Звуки его голоса и тихий говор Эш сливаливались для меня воедино. Наверное это было истощение, потому что голова от плача заболела, а сама я почувствовала желание лечь в постель. На такой ноте я решила, что с меня достаточно потрясений. В конце-концов, Александр с Эш начали говорить про прошлое, а я не могла рисковать далее из-за их воспоминаний, разговоры про которые могли растянуться на неопределённый отрезок времени. Я кинула взгляд на лестницу и, прежде чем увидеть стройный девичий силуэт, услышала мечтательное тихое пение, которое принадлежало моей Бетси. Как же вовремя я собралась идти к себе! Не представляю, как бы объяснялась перед ней. А выглядела я действительно странно: подслушивала под дверями спальни мужчины, брак с которым мне так активно навязывают. Бетси остановилась и выпучила глаза, увидев меня: — Чего вы тут ходите, мисс де Бонье? Хотела бы я сказать, что снова пошла за водой, но это было неправда. Наполненный кувшин уже стоял у меня в спальне. — Я не могла заснуть, — улыбнулась я, едва соображая, что говорю. — Может посидишь со мной? Мне было так скучно и я хотела с кем-то поговорить. Мы вместе вернулись в мою спальню. Не смотря на короткий путь, Бетси успела споткнуться о ковёр и чуть не упасть. Я тут же пожалела, что обременила себя её обществом. На самом деле с ней мне не интересно. Например, меня ещё бесило, что она, уложив меня в постель, даже не думала уходить. Бетси мельтишила перед глазами, бесцельно поправляла занавески, переставляла флакончики на туалетном столе. Что такое с ней? Чего она не уходит? В другой день я бы списала всё на то, что бедная девочка в силу неопытности просто не понимает, что в такой момент уже следует оставить свою госпожу в покое, пожелать ей спокойной ночи. Но сегодня моя совесть была не чиста, поэтому я и думала, что она увидела как я подслушиваю, или, ещё хуже, сама подслушала разговор Александра и Эш каким-то образом. — Что случилось, Бетси? — как можно непосредственнее сказала я, забывшая о своём придуманном желании поговорить. — Чего ты мельтешишь здесь? Тебе не хочется спать? — Ах, мисс де Бонье! — залепетала она так быстро, что я аж испугалась столь резкому ответу. — Мне кажется, я так влюблена! — Вот как… — растеряно ответила я, не ожидая, что разговор завернёться в такое русло. — И что же ты будешь делать? А твой возлюбленный влюблен в тебя? — Конечно да, — простодушно заулыбалась Бетси. — Но мне всего шестнадцать лет, подружки говорят немного повременить с женитьбой хотя бы ещё два года. Но если он предложит мне выйти замуж, я хоть завтра пойду под венец! Я очень люблю свадьбы, знаете ли. Мне даже на одной посчастливилось побывать, когда кузина сэра Александра выходила замуж. Это было аж десять лет назад, но я всё помню! Всё так красиво, особенно платье невесты… Как бы было чудесно, если бы вы поскорее вышли замуж за сэра Александра! Будет такая чудесная свадьба! Знаете, все девочки об этом говорят. Бетси засмеялась, но мне было не до смеха. Как теперь реагировать на все эти напоминания о свадьбе, когда я знаю правду? Меня хотят устранить, отослать отсюда, как ненужную обузу. Ни о каком торжестве не может идти и речи. — Скажи девочкам, что это происходит очень долго. До помолвки ещё далеко, а сам период помолвки длиться минимум несколько месяцев. Бетси немного поникла, но не растерялась: — Но всё равно… это так чудесно! Вы думали над своим венчальным платьем, мисс де Бонье? Я не хотела ничего отвечать. К глазам снова подступили слезы, поэтому я отвернулась и укрылась одеялом с головой. Не знаю, что там подумала обо мне Бетси. Мне вообще на неё плевать.

20 июля 1855.

Сегодня начались приготовления к балу, который должен состояться на будущей неделе в Н. Наверное моя мама не отнеслась бы так серьёзно ко всему, если бы не повод торжества — у Александра день рождения. Поэтому она думает, если он именинник, я должна блистать. Не понимаю такой логики, я ему же не цирковая обезьянка, которую можно нарядно одеть по случаю праздника и ожидать весёлого представления. Я обычный гость, пускай и повод моих гостин такой незавуалировано особенный. События прошлой ночи оставили на мне свой след, и всё произошедшее сильно грызло меня по утру. С самой первой минуты пробуждения я чувствовала себя уставшей и мысли о будущем дне у меня были не очень оптимистичные. Мне предстояло увидеть Эш за завтраком и взглянуть на неё совершенно новым взглядом. Это казалось мне немыслимым мучением. Только мама не дала опомниться и объявила, что мы едем к модистке и будем завтракать раньше, чтобы всё успеть. Ужас соразмерный вчерашнему сразу же охватил меня. Походы к модистке у нас с мамой постоянно заканчивались крупными ссорами. В последний раз, ещё во Франции, я категорично была не согласна с фасоном рукавов очередного платья и поспешила сказать об этом ей. Каюсь, нужно было бы подбирать выражения и интонации, но и меня можно понять: мне не требовались чьи-то советы и консультации в составлении собственного туалета. В итоге я возвращалась под звуки всхлипов и вынуждена была созерцать её заплаканое лицо. Я обещала себе быть спокойнее в этот раз. Не хочу, чтобы кто-то в Н. видел, что я довожу собственную мать до слёз. Миссис Бенджамин ехала с нами в одном экипаже, но не пошла к модистке. У неё было в планах посетить другие лавки, и я с облегчением выдохнула, понимая, что у нашей будущей ссоры не будет свидетелей. Лавки модисток здесь мало чем отличаются от французских. Мы оказались в небольшом помещении, которое казалось ещё меньше из-за всящих то тут, то там кринолинов, которые сразу показались мне до смешного огромными. Хотелось бы мне увидеть того законодателя моды, который каждый год делает обручи кринолинов всё шире. Сейчас они не создают особых неудобств для дам, но если со временем всё усугибиться, боюсь представить как мы будем садиться в экипаж. И нет, я не ненавижу кринолины. Есть что-то особенное, почти соблазняющее в том, как красиво покачиваеться кринолин на бёдрах подобно колокольчику. Но он, как и любое яркое модное изобретение, всё-таки имел свои недостатки. В лавке не было изобилия тканей и кружев, но при желании нам могли достать что угодно, о чём намекала женщина за прилавком: — Вы не расстраивайтесь, если не найдёте что-то подходящее, — протянула она, поражённая сильным французским акцентом мамы. — Вы только расскажите мадам Руссе и она сделает для вас специальных заказ. Мадам Руссе была низкой женщиной с землистым цветом лица, коренастая, не имеющая от природы хоть намёка на красивую фигуру. Должно быть поэтому она так затягивалась в корсет, что её силуэт напоминал осиный, а груди почти вываливались из глубокого декольте. И это модистка! Я засмеялась про себя. Во Франции модисткой у нас была стройная и изящная мадам, действительно имеющая свой подходящий стиль, приписаный ей работой и положением. Как только мадам Руссе протянула своё «Чего изволите?» я поняла, что Францией от неё даже не пахнет. В дальнейшем её перешептывания с женщиной за прилавком только подтвердили это, ведь, отбрасывая придуманный французский псевдоним, её называли просто «мисс Рендфли». Впрочем, эта ситуация с псевдонимом никак не повлияла на мою маму, и она советовалась с мадам Руссе в вопросах моды с такой серьёзностью, словно та действительно была француженкой. Я не прерывала их и даже не слушала. Моя мама никогда не позволяла мне самостоятельности в выборе нарядов, а я не хотела перечить ей сегодня, боясь, что модистка как-то перескажет нашу ссору Бенджаминам. Я на самом деле не злобная и не люблю ссоры, но что поделать, если меня выводят из себя? Когда я злюсь, мне трудно остановиться. Мама энергично беседовала с модисткой приблизительно минут двадцать. Я уже подумала, что мне удалось избежать участи примерки, которую я так ненавидела. Но оказалось то платье, что выбрала мне мама, вообще не имело аналогов и примеров. На столе лежала страница журнала, на которой красовались две леди в вечерних платьях. На одной было светло голубое в жёлтую полоску, выглялевшее нормально, хотя и слегка безвкусно. Именно на подобный наряд я рассчитывала, но никак не на тот, в котором стояла леди справа. Это было платье, похожее на свадебное, с кучей торчащих кружев на лифе, имеющее бант спереди и висящие сзади длинные батистовые ленты. Рукава выглядели неоправданно большими, что напоминало мне о моде двадцатилетней давности, а юбка… такое ощущение, что кринолин под ней был шире моего на дюймов двадцать. — Маман, я надеюсь это не серьёзно, — я почувствовала, как по моей спине пробежал холодок. Мама тыкала пальцем в белое платье. — Это даже не безвкусно… вульгарно, сказала бы. Я старалась говорить как можно тише, но она воскликнула во весь голос, привлекая внимание модистки: — Да что ты говоришь! Милая моя, во Франции все так ходят, или ты забыла? Я видела девушку в подобном. — Что-то не припоминаю, чтобы дома женщины наряжались как воланчик для бадминтона. — Ну вы только представьте, как вам будет красиво! — начала энергично поддакивать мадам Руссе. Подозреваю это был один из самых дорогих заказов у неё за последнее время. Она не могла его упустить и старалась любой ценой уговорить меня: — Посмотрите на рукава, а затем на ваши руки. Нет ничего прекраснее, чем тоненькая ручка, которая будет смотреться ещё изящнее с таким рукавом. А декольте! Наденьте ещё на шею жемчуг, он ещё больше подчеркнёт сияние лица. — Боюсь, я полностью сольюсь по цвету с этим платьем. Ко мне уже начала подступать истерика. Мадам Руссе не унималась и я чувствовала, как становится тяжелее моё дыхание с каждой секундой. Что она вообще о себе возомнила? Что возомнила о себе моя мама? Я уже хотела подчеркнуть их хвалебные оды одной едкой фразой, когда мама схватила меня за руку: — Поговорим на улице, — сдавлено прошептала она, а затем оставила залог за пошив платья. — И что это было, мама, почему вы не хотите прислушаться ко мне?! — мы только-только оказались на улице, и я ещё не заметила стоящего рядом экипажа. — Погромче покричи, — мама поджала губы и кивнула в сторону. Из окошка экипажа показалось светлое лицо миссис Бенджамин, которая уже вернулась с покупками. Губы у меня дрожали, глаза жгло, а я изо всех сил старалась держаться по-прежнему, чтобы не выглядеть дурочкой. Плакать из-за платьев. Ерунда да и только. Так сказали бы люди, которым не приходилось одеваться так, как предстояло мне. Я была так расстроена, так подавлена, что не смогла проводить время со всеми. Сославшись на головную боль по приезду в Н., я оставалась в своей спальне. Как же я могу уговорить маму не заказывать мне такое платье? Кто бы подтвердил мои слова о вульгарности подобного наряда? Я знаю, что не смогу просить подобное у кого-либо, но сегодня днем я серьёзно рассуждала о том, чтобы попросить защиты у миссис Бенджамин. У женщины, которую я едва знаю. Просто смешно! Бетси принесла ужин в спальню, и я поняла, что стресс отбил всякий аппетит, поэтому кушать не захотелось. Поковыряв вилкой мясо с овощами, я переоделась ко сну и умылась, чтобы поскорее лечь спать. Может проблемы уйдут утром и завтра меня будет ждать уже другое, изящное и красивое платье? Хотелось бы, чтобы всё было так просто. Сидя на кровати, расплетая причёску, я почти уверила себя в том, что всё будет в порядке, чтобы хоть как-то избавиться от тревоги. Тюль у окна надувалась от сквозьняка, становилась похожей на ненавистное плате. Когда в дверь постучали, я крикнула, чтобы вошли. Это должна была быть Бетси, которой следовало забрать посуду. Я поднялась к ней на встречу, ожидая, что она сменит мне одеяло (вчера я попросила сделать это, потому что под моим пуховым спать просто невозможно — я постоянно задыхалась от жары). Но в дверном проёме не было Бетси с новым одеялом. Это оказалась Эш. Господи, я чуть не упала! У нас же с ней уроки! — Извините, мисс Вивьен, если я вас потревожил. Я вас не видел весь день и не мог уточнить, в силе ли наши занятия. Я взглянула на неё и не знала, что сказать. Правильно было бы сослаться на плохое самочувствие и отменить всё? А что же сказать завтра? Я совсем забыла про наши уроки! Нехотя пришлось проговорить: — Да, я весь день плохо себя чувствовала… — Прошу прощения! Я не должен был вас тревожить. Извините пожалуйста… — Эш склонила голову и поспешила ретироваться. А я неожиданно остановила неё. Может я немножко люблю себя изводить, не знаю, тем не менее в тот момент я подумала, что было бы неплохо отвлечься от одного зла другим. Моментами мои страдания кажутся слишком драматизироваными, моментами я нарочно стараюсь их обесценить. Некрасивое платье давило на меня своим уродливым образом, а Эш показалась не такой уж ужасной. Я думала, что не смогу больше находиться рядом с Адамом, когда я знаю кто он такой на самом деле. Эш для меня стала непонятным монстром, которого я искренне опасалась. Целый день сегодня мы не виделись, но казалось, что стоит мне взглянуть на неё снова, как возмущение тут же разорвёт меня изнутри. Да только когда мы встретились вечером, я даже не вспомнила о чём-то таком неприличном. У меня в голове всё ещё стоял образ платья, о котором мечтает любой карикатурист — огромное белое нечто. На кухне нас снова приняли. Мы сидели всё так же у края стола возле печки, а тёплый жар заставлял пылать наши щёки. Неподалёку в углу сидела Бетси с подружками, которая, увидев нас, радостно кивнула, но в последствии я много раз ловила на себе её угрюмый взгляд. Сомневаюсь, что она переживала из-за того, что мне давно пора уже спать. Юные девушки обычно не отягощают себя подобными волнениями, оттого мне стало ещё более интересно, что заставляло её брови каждый раз хмуриться при моём виде. У меня будет время за ней понаблюдать в дальнейшем, именно тогда в приоритете были занятия. Эш подготовилась: на столе лежал блокнот, стояла чернильница, лежали перья. — Блокнот подарил мне Александр ещё в Гарварде, когда хотел научить меня писать, — объяснила она, закусив губу. — С этим не сложилось, к сожалению. Он был слишком занят. Я взглянула на старые попытки Эш научиться писать. В общем-то, это были переписаные строки из учебника по праву. Она подражала печатному шрифту книги, причём довольно точно, и написаное можно было прочесть с первого раза. — Я умею кое-как писать печатными буквами, но это никуда не годится, так никто не пишет, — Эш поджала губы и взглянула на написание собственноручно строки с выражением такого презрения, как будто это было что-то до крайности противное и ужасное. — Мне кажется, я бы смог научиться, копируя почерк Александра. Вот только это тоже не годится. Он настолько странно и неразборчиво пишет, что я не всегда могу прочесть его почерк, не говоря уже про то, чтобы подражать ему. Но это очень хорошо на самом деле! Александр говорил плохой почерк значит, что мозг работает быстрее и он не всегда успевает писать разборчиво из-за быстрых мыслей. — К мужчинам меньше требований в плане почерка. Закономерно, что он особо не переживает по поводу аккуратности. Ну, со мной та же история! Вы не сможете научиться писать, подражая мне. На пару секунд Эш удивлённо взглянула на меня, и на её лице я прочитала немой вопрос. И как она думала будет проходить её учёба? Я дам ей лист с написанным от руки текстом и скажу переписывать? Выражаясь её словами: «так не годится». — Я вам нарисую калиграфические прописи, — объясняла я. — Очень постараюсь сделать всё правильно, важно сразу приучиться к правилам написания тех или иных букв. Вы будете писать много, потом сможете делать это быстро и без ошибок, в конце-концов у вас появится собственный почерк. Эш подняла брови, словно в мои слова было трудно поверить. Возможно её просто поразила мысль, что она скоро сможет писать как все грамотные люди. — Да, — кивнула я, хотя она ничего не сказала. — Но нужно терпение, время, и постоянная практика. Только так можно получить качественный результат. Я до сих пор не могу прийти к ответу на вопрос «Кого легче научить писать? Ребёнка или взрослого?». Ребёнка, скажет любой, и будет частично прав. В возрасте пяти-шести лет дети восприимчивы к обучению, и, заинтересовав ребёнка в учёбе, хорошего результата можно достичь очень быстро. Но огромную роль играет цель обучения и сам характер ученика. Легко учить грамоте дворянского отпрыска, чьё будущее и карьера просто требует грамотности. Здесь и читающие родители, подающие хороший пример. А возьмите крестьянского шалопая и вы обнаружите, что он совершенно не поддаеться обучению. И дело не в том, что он не сможет просидеть на стуле спокойно более десяти минут, будет постоянно отвлекаться, болтать ногами. Ему просто незачем учиться. У него родители всю жизнь зарабатывали на хлеб тяжёлым трудом, и он тоже, едва ему исполниться шесть, может идти работать. Как не старайся приучить такого ребёнка к школе, он всё равно её бросит. И у меня есть два пункта: восприимчивость к обучению и его надобность. Исходя из первого, детей легче учить. Но не стоит забывать, что это дети, за ними нужен постоянный контроль, им нужно давать мотивацию, если её нет. А у меня есть Эш, у которой достаточно мотивации для того, чтобы желать научиться писать во взрослом возрасте. Мне не нужно её уговаривать, делать замечания, она прекрасно может держаться спокойно. А упорный труд сделает своё дело. Пока я писала новые страницы прописей, Эш заполняла те, что я уже успела сделать на досуге перед занятием, что должно было состояться вчера. Мне тоже требовалось много работы, чтобы дать своей ученице достаточно практики. Удивительно, что я за весь этот вечер ни разу не испытала протеворечивых чувств, глядя на неё. Наоборот, благодаря странному настроению, я воспринимала занятие как интересную забаву, которая позволяла мне отвлечься от личного горя, и серьёзная Эш казалась мне очень милой. Мне пришлось себя словить на мысли, что это всё на самом деле не план моего весёлого досуга, а важное дело, где научить Эш писать прописью поставленно за цель. Моё настроение не давало думать о том, что Адам — женщина. А эта мысль, неожиданно вспыхивающая в голове пронзительным воспоминанием, больше не приносила мне прежних отрицательных эмоций. Теперь в уме я постоянно обращаюсь к ней настоящим именем. Это меня, признаюсь, напугало. Ещё ночью я твердила об аморальности подобного, но сейчас почти примирилась с этим. А понадобился мне один день! Вот это отходчивость! — Мисс Вивьен… — Эш протянула мне наполовину пустой лист, строчки с прописями на котором я забыла дописать. — Здесь вот пустое место. — Я не увидела, — призналась я и тут же принялась восполнить пропуски. В тот момент мне требовалось собраться и перестать витать в облаках, чтобы какое-то неправильное обращение, или, не дай Бог, имя «Эш» ненароком не слетело с моего языка. Нужно помнить, пока что она — это Адам. Никто не должен узнать, что мне известна правда. Вспомнив однажды, что передо мной не Адам, а Эш, я специально напоминала себе об этом в течении вечера, как бы пробуя эту мысль на вкус, проверяя, возникнут ли у меня вчерашние противоречивые чувства хотя бы ещё раз. Для меня это стало своеобразной игрой, которая отлично меня отвлекала. Не пойму почему, но Эш снова выглядела встревоженой. Мне было непонятно это. Как казалось, после вчерашнего, когда Александр так радушно её принял, можно было целый год не ходить, а летать. А глядя на её настороженный взгляд так и не скажешь, что вчера случилось такое радостное событие. — Знаете, я бы хотела написать однажды свой рассказ и проиллюстрировать его акварельными картинками, — начала я, желая отвлечь её от тревожных мыслей. На самом деле это не помогло, она лишь перестала писать на минутку, чтобы послушать меня. — И что же вас останавливает? — спросила она, ни на секундочку не улыбнувшись, не утративши своей серьёзности. — Мне очень нравятся книжки с красивыми картинками. У миссис Бенджамин есть много таких… романы всякие. Повисла неловкая тишина. Я, если честно, немножко обиделась на неё. Мои старания разрядить обстановку не возымели успеха, а Эш никак этому не способствовала. Я бы ответила односложно ей тогда, если бы это было возможно, насколько мне не хотелось продолжать диалог. — Боюсь, что получится недостаточно хорошо, — я пожала плечами и мы снова встретились глазами. Всего на мгновение, ведь она не имела привычки держать зрительный контакт. Но мне оказалось этого достаточно, чтобы прочесть в её глазах: «Я тоже боюсь подобного». Мои рассказы и акварельные картинки не при чём, конечно. Она боялась не оправдать больших надежд. Ей казалось, что она взвалила на себя слишком много и сейчас попросту тратить моё время. Это невозможно утверждать наверняка, но я думаю — это правда, которую несложно предположить, учитывая характер Эш. — Но вам нечего бояться, — на выдохе произнесла я, и по её выражению лица поняла, что моя догадка оправлалась. Эш тут же опустила взгляд на собственноручно выведеные буквы. Это была действительно достойная работа. — Только посмотрите как у вас получается! Я немного наклонилась к ней, чтобы ближе взглянуть на её писанину. Подвигая к себе листок, наши ладони случайно задели друг друга, и я почувствовала, какая у неё влажная рука. Эш настолько сильно смутилась этого, что тут же отняла свою руку и спрятала её за спину. На её полуоткрытых губах уже возникали слова извинения. — Простите! — выдала я, прежде чем она вообще сообразила что нужно сказать. И, не давая ей извиниться в ответ, я тут же продолжила: — Вот в детстве меня спрашивала мама на каком языке я пишу, когда я писала по-французски. Представляете как обидно? Я тогда так злилась на неё, просто ужас. Мне бы вашу аккуратность. Боюсь, что если я напишу рассказ, то потом сама не смогу прочесть его повторно, не говоря уже о других читателях. Нужна печатная машинка… А вот с иллюстрациями сложнее. Я не очень хорошо рисую. Едва я остановилась и уставилась на Эш, она оживлённо спросила: — А вы покажите мне свои рисунки? Уверен, у вас они потрясающие. Я бы хотел на них посмотреть!— в её голосе было необычное задорство, и я тут же повеселела в ответ, как будто случилось нечто невероятное. — Конечно, как-нибудь покажу, — обещание само вырвалось, хотя я не знала, что именно показывать. Все этюды, которые хоть чего-то стоили, остались дома, спрятаные под стекло, обрамлённые багетами. А Эш тем временем отстранилась и ушла в себя. Улыбка сползла с её лица как только я дала своё обещание. Сперва я подумала, что мой ответ оказался грубым и неправильным. Может она хотела увидеть мои рисунки сейчас? Чушь собачья, у меня с собой ничего такого не было. А потом я взглянула на её поджатые губы, на её пристыженый взгляд, украдкой поглядывающий на меня. Ей было неловко за свой энтузиазм. Из-за этого мне захотелось ещё больше её смешить. О Господи, Эш просто умиляет меня периодами! Мне совсем не хочется, чтобы она стеснялась проявления своих эмоций. Занятие продолжало идти своим чередом, а я ничего не делала, только глупо уставилась на Эш в каком-то радостном оцепинении, пока та писала. Её неподвижная сосредоточеная поза и нахмуреный взгляд казались почти идеальным для небольшой зарисовки. Её тело одним своим очертанием излучало непонятную мне силу духа. «А это — женщина, » — повторила я и не почувствовала ни капли отвращения. Да, это женщина, которая проделала столько всего ради сохранения своей тайны, и благодаря этому она такая. Я бы никогда не смогла решиться на подобное, уж тем более скрываться столько лет. И где же в вас, Эш, эта внутренняя сила, позволяющая держаться год за годом? Как глубоко она спрятана под слоем застенчивости? Способности к письму у неё оказались отличные, как я уже писала ранее. Возможно ей сложно идеально копировать буквы и писать их так много, но её перфекционизм не дал делать иначе. Получилась отличная работа, хотя не идеальная и требующая корректировки. Когда мы закончили, я заторопилась к себе. Кто-то из домашних крикнул, что пробил второй час ночи. Но Эш не отпустила меня просто так и окликнула перед тем, как мы попрощались: — Вы меня простите, мисс Вивьен, если я сегодня был недостаточно сообразительным или недостаточно аккуратным. Я на самом деле очень стараюсь и надеюсь, — она набрала воздух в лёгкие, — что не разочаровал вас. Спасибо, что согласились учить меня… — в воздухе повисло её чистосердечное признание. Она на самом деле очень переживала, и я почувствовала укол совести, понимая, что ничего не сказала напоследок, даже не договорилась про следующую встречу. Что с меня взять, я всё ещё находилась в своём оцепинении, удивлялась собственной лояльности в отношении Эш. — Вы, должно быть, шутите! — воскликнула я, хотя понимала, что это не так. — Вы чудесно справляетесь, тут нет ни капли моей заслуги. Если бы я вложила вам в руки все свои умения… тогда бы вы могли меня благодарить. А так нечего, — лицо Эш засияло, но насторожилось, когда я сказала следующее: — У меня идея. Вы говорили уже Александру про наши занятия? — Я ещё не успел. Он так занят в последнее время… — Вот и отлично. Давайте не будем ему ничего говорить. — Но почему? — для Эш, у которой с её господином сложились такие близкие отношения, в порядке вещей было делиться обо всём с ним. Я не могла объяснить, почему мне не хотелось, чтобы Александр знал. Он меня обидел своими вчерашними фразами, и я ощущала себя уязвлённой. Ужасно ходить с мыслью, что наши с Эш занятия подарят им новый повод упомянать меня в своих беседах. Но я же не могла сказать правду. Пришлось выкручиваться: — Это будет ему сюрприз. Представьте, как он удивиться. Я хотела сказать, что Александр мог бы проболтаться моим родителям о занятиях, но почему-то понимала, что он бы так не поступил. А сказать подобное означало нарваться на оправдательную тираду от Эш, в которой ни она, ни я особой нужды не ощущали. — Хорошо, — согласилась Эш, хотя явно не очень хотела устраивать такой «сюрприз». — Спокойной ночи. — До завтра. На душе у меня было удивительно легко.