Эш

23 июля 1855. Шло уже третье наше с Эш занятие, когда на кухню, хохоча, вошли девушки-горничные, держа в руках стопки каких-то тканей. Это была небольшая колонна, еë замыкала Дарла, которая ничего не несла, но грудь выпячивала так гордо, словно следила за маршем королевской гвардии. Эш тут же всполошилась и поднялась с места, как будто забыла что-то важное и появление горничных ей об этом напомнило. Как я поняла, не в её стиле было что-то забывать, учитывая тайну её пола, про которую нужно было думать всегда. Неужели это наши с ней занятия, которые проходили так приятно, заставили её забыться? Эш едва успела забрать чернильницу и свой блокнот со стола, когда туда свалилась высокая стопка тканей. Похоже это были скатерти, и от них пахло свежестью. Я не успела подняться и быстро среагировать, и теперь отчетливо чувствовала их запах. Эш удручëнно поджала губы, наблюдая оживленную сцену, стремительно развернувшуюся на кухне: Дарла поспешно раздавала всем приказы, прислуга вдруг повскакивала, кто-то из детей начал плакать. Я заметила, что Эш занервничала. Похоже, она разрывалась между желанием тут же начать извинятся за причинëнные неудобства и надобностью уведомить Дарлу о моем присутствии, которая явно меня не заметила. Но тут я сама поднялась с места, и теперь стопка скатертей не возвышалась над моей головой, а Дарла радостно, хоть не без нотки озабоченности, воскликнула: — Мисс де Бонье! Я совсем забыла, что вы теперь все время с нами в этот час! Неужели Адам вам ничего не рассказал про то, что мы затеяли сегодня глажку, чтобы все успеть к двадцать седьмому июля? — Ох, извини, Дарла, я сегодня весь день был в конторе у мистера Александра, уже и забыл, какие приготовления тут идут полным ходом, — при этом Эш так покосилась на чернильницу с блокнотом у себя в руках, а потом на меня, словно дела с мистером Александром были совсем не единственной причиной. Мне даже показалось, что она мне улыбнулась, и я не удержалась ответить взаимной улыбкой. — Да что вы, Дарла, это я замучила Адама так, что он уже три дня подряд по четыре полных листа пишет! — как всегда бывало в подобных ситуациях, меня подстегивало хорошее настроение, мне хотелось шутить, даже если подобное поведение мама поспешила бы оценить как кокетство. Дарла засмеялась, а потом махнула на меня рукой, мол, да ну тебя. — Вы, мисс, скоро сделаете нашего Адама совсем грамотным. Так славно, что вы здесь! Мистер Александр мне рассказывал, что с радостью организовал бы для черных детей школу в Нью-Йорке. Как что-то перемкнет, знаете ли, уже черным и школа нужна. Наши дети, они ведь совсем другие, мне кажется, а потом, ведь и не все взрослые подвластны обучению, что уж говорить про ребятишек! Да только я всегда видела, что Адам наш совсем другой, совсем как Александр, и теперь я вижу подтверждение своих мыслей. Эш пролепетала что-то невразумительное в ответ. Я заметила, что щеки её вспыхнули. Наверное, ей всегда было крайне неловко слышать от других про свою неординарность, особенно, когда ей нужно было так много о себе скрывать. Да и она действительно была другой, ещё более своеобразной, чем люди могли себе представить. Наверное, только я и Алекс теперь могли по-настоящему оценить её. От этого понимания меня даже гордость проняла. Мы вынуждены были покинуть кухню. Там в одно мгновение образовалась такая суматоха, такой шум, что Эш настойчиво предложила мне досрочно закончить занятие, чтобы мы не погибли под завалами из свежих скатертей. Это был настоящий поток жизни: все, казалось, хотели срочно что-то успеть, все торопились, все перекрикивались, разговаривали и смеялись. И вдруг мы вдвоем оказались в коридоре, таком пустынном, в сравнении с кухней, даже холодным. Не говоря ни слова, мы прошли до лестницы, ведущей наверх, пока я не сообразила, как будет лучше сделать: — Давайте-ка на ступеньки сядем, я вам как раз напишу, какого я от вас требую сделать задания. Я плотнее завязала свой вязаный пеньюар, мы в полутьме сели на одну из первых ступенек, предусмотрительно выбрав место, где обе оказались бы на мягкой ковровой дорожке. Таким образом, мы сидели посередине лестницы, довольствуясь рассредоточенным светом свечей, стоящих в канделябрах, из коридора. Я подвинулась к Эш так близко, что ощущала своим бедром — еë бедро, слышала сбивчивый темп её дыхания. От неё приятно пахло древесиной, будто она работала на лесопилке или оставляла свои вещи надолго в столярном цеху. Макнув перо в чернило, баночку с которым она всё ещё держала в руке, я вывела пару букв и слов, сказав дописать их до конца строчки. — Ну вот и всё, — я поднялась и выровняла спину. Эш пока не могла подняться и закрыть блокнот — чернилам нужно было время, чтобы высохнуть, поэтому я снова заговорила: — Вот и приготовления к балу идут полным ходом. И как вам все это нравится? Ее ответ удивил меня своим многословием. Возможно, начинала она с мыслью, что вот-вот встанет и уйдет, но я своими встречными вопросами расшевелила её, так что речь нашла свое продолжение, чему я была рада. — Конечно, мне нравится, как дом преображается, когда мы ждем гостей, — она украдкой поглядывала в блокнот, будто там её ожидали наводки на нужные слова. — В этот раз всё готовится с такой особенной тщательностью, что Дарла даже велела застелить скатертью столик в беседке в саду и менять её по мере загрязнения, хотя обычно мы накрывали там стол только тогда, когда намечалось чаепитие. — И что, все с непривычки шокированы такой её строгостью? Эш улыбнулась: — Вряд-ли тут есть хоть кто-то из прислуги, кто не знал бы её своеобразный характер. Хотя, я бы не сказал, что в Н. часто устраиваются балы, от всего этого, бывает, действительно чувствуешь себя непривычно… может, будет у нас вечера три за сезон, а ещё на день рождение Алекса и на Михайлов день, когда приезжают родственники миссис Бенджамин. А вот прошлый день рождения Алекса мы не праздновали. Нас с ним даже в Н. не было: на двадцать восьмое число Алексу было назначено слушание, где он защищал одну милую женщину, так что мы весь его день рождения пробыли в Коннектикуте. Он общался с её семьей и мужем. — Вот как! Теперь, значит, все стараются нагнать упущенное! — Возможно. Вообще, балы раньше устаивали чаще, но лет пять назад всё это пошло на спад. Миссис Бенджамин всегда была их инициатором. Ей нравится писать пригласительные, украшать дом, организовывать ужины и составлять музыкальную программу, но потом она зачастила говорить, что ей это надоело, приелось, и очень уж не хватает свежего взгляда, который бы смог наконец-то привнести в это дело новизну. Дарла считает, что организовывать балы должна молодëж, вот только Алекс отказывается. Он слишком занят своей работой и совершенно наплевал бы на светскую жизнь, если б только не его общественное положение. Едва ли речь здесь шла про мистера Александра, подумала я. Эш наверняка это тоже понимала. Вероятнее всего, его уже не первый год склоняют к женитьбе, дабы он остепенился, осел и начал вести размеренную, спокойную жизнь, прямо как его отец. Что ж, меня это в какой-то степени радует, ведь так получается, что мы похожи. А уж причины, по которым мистер и миссис Бенджамины так стремятся женить его, меня не волнуют. Наличие моих скандалов не дает мне права сетовать на него, если только он тоже не успел чем-нибудь отличиться. — Вы так разговорчивы, Адам, но знаете ли, когда я спрашивала «нравятся ли они вам», я имела ввиду балы, а не приготовления к ним. Эш мгновенно поникла, осознав наше недопонимание. Она как горящая свеча с тонким фитилем: любой ветерок мог затушить её запал. — Ох, ну вы должны понимать, что я не танцую, но всегда рад понаблюдать за танцем других, если есть такая возможность. — И вы не умеете? — Нет, не умею. Что вы, танцы — это не для меня. Это для таких как Алекс и вы! От этого напоминания мне стало совсем грустно. Нет, я люблю танцевать, но когда есть настроение, а балы буквально вынуждают меня это делать. Так ещё и платье! Печально писать такое, но за эти два дня мне так и не удалось вразумить маму. Платье ещё не пришло, это должно было случится за день или два, и это ожидание мëртвым грузом лежало на мне. Может быть, всё окажется лучше, чем я думаю? Или хуже? Вот так я и метаюсь от оптимизма к пессимизму. Адам прервал наше неловкое молчание: — Что-то случилось, мисс Вивьен? Может, я вас обидел? — Ой, мне кажется этот бал будет катастрофой. У нас с мамой так много недопониманий! — я выпалила это так резко, что Эш аж оторопела и в удивлении подняла брови. Такие неприятные мысли на меня навевали эти танцы, что выть хотелось. Эш удрученно вздохнула. Я была очень благодарна ей за то, что она сказала далее. Этого явно можно было ожидать от не: — Вы не обязаны говорить об этом, но, может, вам станет легче, если вы мне расскажете… Мне правда нужно было, чтобы кто-то другой взглянул на наш с мамой конфликт, который всё набирал обороты. А Эш охотнее слушала, чем говорила, так что меня никто не перебивал, и самое главное, не пытался поучать и давать советы. Наверняка у Эш было сейчас много других дел. Когда в доме происходят такие приготовления, никто не может шататься просто так, поэтому я была вдвойне благодарна за то, что она меня выслушала. В своëм рассказе я постаралась уместить все, о чем думала в последнее время, избегая те темы, о которых мне говорить было непозволительно. Например, после того, как сетование о платье исчерпало себя, Эш уточнила, правда ли все так ужасно. — Да, к сожалению. Может быть, вам кажется, что это вам глупость, и вы наверняка вообще не замечаете, во что одеты леди, но есть такие наряды, в которых кричит безвкусица, и когда девушка одета таким образом, все внимание принадлежит уже не ей, а её ужасному наряду. — Что ж, я совсем не считаю, что это глупость… — А моя мама считает! Ах, мне всегда хотелось видеть в ней более понимающего, доброго человека, но выбирать не приходится. Мы настолько разные, что просто не можем существовать бок о бок без конфликтов. Конечно, она слишком покорная, слишком правильная, словом, совсем не выносит моего характера. Я резко обхватила плечи руками. Ужас, на словах это звучит ещё глупее, но Эш не осудит меня, не засмеет, и оттого понемногу я начала успокаиваться. — А вот у Алекса родители просто чудесные, — спустя минуту молчания сказала Эш. Я перевела на неё взгляд и мне показалось, что в этой мысли сосредоточены все её теперешние переживания. Как же теперь, после того, как Алекс её принял, не надеяться на это же со стороны четы Бенджамин? Или же наоборот, храбриться из последних сил и думать о самом страшном? — Ещё бы, они прекрасно к вам относятся! — Да, — она как-то задумчиво и грустно улыбнулась, смотря перед собой. — Знаете, когда я только сюда попал, я был так поражен хорошим ко мне отношением, что сам себе поклялся сделать все возможное, чтобы не разочаровать этих людей. Но вы абсолютно правы: есть такие вещи, которые невозможно изменить в себе, и окружающие люди либо принимают вас вместе с ними, либо нет. И своеобразный нрав — одна из этих вещей. Я не думаю, что это плохо… В том смысле, что моё мнение, конечно, не имеет особого веса, но если вам угодно знать, то я не считаю, что это проблема. Иначе вы были бы совсем другим человеком. — Да… — я самозабвенно закивала, раздумывая над её словами. Если бы я не знала всей истинны, мне бы показалось, что речь идет о расизме, но сейчас всё заиграло совсем другими красками. Я не знаю родителей мистера Александра достаточно хорошо, и мне было грустно думать, что всë может обернуться в худшую сторону. Это было слишком скандально. Какого это будет услышать простым людям, не ожидающим такого подвоха? Всё ещё находясь в своих раздумьях, я продолжила: — Вам очень повезло встретить такое принятие, как и со стороны Бенджаминов, так и со стороны Александра особенно. — Александра? — переспросила Эш с некой тревогой. Быть может, это мне и вовсе показалось, но прокручивая раз за разом её интонацию, я склоняюсь к тому, что она меня в чем-то заподозрила. Ох, зря я подчеркнула его имя в диалоге! Зря я вообще его упомянула! О нем решительно речи не шло! Это было так опрометчиво, что я чуть не выдала, что знаю изменения в их отношениях, что произошли накануне. — Ну, я имела ввиду, что вы с ним особенно близки, это удивительно. Не все родные братья имеют такие отношения, — я пыталась говорить об этом как о каких-то пустяках, но меня, должно быть, выдавал неправильный тон. Я как будто оправдывалась перед Эш. Как хорошо, что в тот момент наш разговор вынужден был неожиданно прерваться. В любой другой ситуации я огорчилась бы, но сейчас риск выдать себя был слишком велик. Из-за угла вдруг выбежала Бетси, поставив точку в нашем разговоре: —Ой, Адам, а ты где… — пролепетала она прежде, чем заметила нас. Волосы её, обычно строго собранные в два пучка на затылке, теперь были расплетены. Эта прическа показалась мне настолько смешной и безобразной, что я не сдержала легкого смеха. Когда негритянки распускают волосы, они не ложатся послушными волнами на плечи, как у белых, а остаются торчать, пушатся и больше напоминают большое кудрявое облако. Какое это должно быть мучение — заплетать их, хоть даже если и делать это не так часто. Эш тоже улыбнулась, увидев, что я нахожу это зрелище довольно забавным. Радость, едва до этого уловимая, сразу же испарилась с лица молодой девушки. Бетси тут же изменилась, как-то оторопела, стала озабоченной, может, даже злой. Она запнулась на полуслове. Эш вскочила с места, вопросительно глядя на неё, а я оставалась сидеть на ступеньке. Прошло некоторое время, прежде чем Бетси, нервно поджав губы, продолжила: — Адам, если тебе не сложно, помоги нам глажку таскать, Дарла просит. Она повернулась в мою сторону и сделала книксен так резко и энергично, что подпрыгнула. Через мгновение её уже не было с нами, только слышался глухой стук её туфель. После моих неосторожных слов про Алекса, что чуть меня не выдали, эта сценка подняла мне настроение. Эш тоже совсем забыла уже, на какой ноте закончился наш диалог, и только тихо посмеивалась, смотря вслед убежавшей Бетси. — Что это с ней? Какая странная, — коротко прокомментировала я её поведение. Эш пожала плечами и протянула руку, чтобы я тоже поднялась на ноги. — Временами она действительно странно себя ведет. То хохочет, то вдруг сядет серьезно и молчит. Это же Бетси, мисс Вивьен. Дарла часто её ругает, она ведь только учится по-взрослому работать и брать на себя ответственность. Или она вас беспокоит? — О нет, что вы! — я поспешила успокоить Эш. Не хватало, чтобы ко мне приставили другую служанку, которая своими частыми визитами ко мне в комнату нарушила бы моё спокойствие в любимое время, когда я могу побыть одна. Всё-таки в забывчивости и легкомыслии Бетси было много полезного. — Хорошо. Мне нужно идти. Спасибо, что занимаетесь со мной, — Эш сделала пару шагов назад и легко махнула рукой. — Мне это только в радость. Спасибо, что разговариваете со мной. 26 июля, 1855. Утром двадцать четвертого числа привезли платье. Оно и было причиной моего перерыва в записях. Ужасное, отвратительное платье! Уж не знаю, сколько за него заплатили — долларов десять, не меньше, и это не считая расходы на ткань. За эти деньги столько всего можно было сделать, а я получила уродливый наряд взъерошеной птички! Изо всех сил я старалась негодовать меньше, смириться со своей постыдной участью поскорее, чтобы не навлечь на себя ещё больший позор: свидетелями моих истерик могли бы стать Бенджамины. Только наши уроки с Эш и её безмолвная поддержка держат меня, а завтра мне уже предстоит нарядиться. Мне не верится, что существует хоть одна девушка, ожидающая бал с большим ужасом, чем я. Однако были и позитивные моменты. Вчера днем все вдруг стихло, и я сразу поняла, что приготовления к балу окончены. Начали съезжаться люди. Уже вечером, когда я ложилась спать, послышался звук колес и интересный экипаж с двумя гнедыми лошадьми показался на подъездной алее. Из него вскоре вышел джентельмен в высоком цилиндре и молодая девушка, чья плохо скоординированная походка меня несколько удивила. Сегодня миссис Бенджамин вызвалась пойти со мной на прогулку. Приехавшая накануне чета называлась семьей Уилкс. Мистер Уилкс — высокий, суровый и подверженный ранней лысине человек, был каким-то университетским другом Александра, и теперь они всë утро были неразлучны, а миссис Уилкс не выходила из своей спальни. Миссис Бенджамин пыталась её завлечь гулять вместе с нами, но та оставалась непреклонной. — Её в последнее время мучает тошнота, — сказала мне миссис Бенджамин с таинственной улыбкой, причину которой я не поняла. — Но надеюсь, через время она сможет порадовать нас своим присутствием. Я была настроена поверить в рассказ о плохом самочувствии, хотя на моем месте любая девушка заподозрила бы неладное. Приходилось гнать от себя мысли о том, что я, возможно, просто не очень-то и интересна миссис Уилкс, чтобы та сразу после завтрака шла с нами гулять. Очень скоро все мои тревоги, которыми была занята моя голова в последнюю неделю, были забыты. Я склонна увлекаться чем-то и забывать обо всем на свете, а этому очень способствовали чужие рассказы. Отсутствие миссис Уилкс и правда играло нам на руку, ведь я сомневаюсь, что при ней мне была бы проведена такая же невероятная экскурсия. Манерой рассказывать Александр был чем-то похож на свою мать, но с отличием в том, что её монолог был больше подвержен случайными сменениям тем. В этом не было ничего удивительного: часто женщины в силу взращенного в них кокетства реагировали на всё более восторженно и не могли оставить без внимания мелочи, не могли не посвятить им отдельную историю. Миссис Бенджамин рассказала мне, как жила с сестрами в Н. с рождения. Для меня было открытием то, что этот дом принадлежал её семье и именно мистер Бенджамин стал жить здесь после их свадьбы, и это ломает моё представление о том, что мужчина должен иметь собственный хороший дом, прежде чем женится. Иной расклад событий звучит немного странно, но для семьи Бенджаминов, как видно, здесь не было ничего удивительного. Миссис Бенджамин, рассказывая про свою юность и молодость, отзывалась о муже с такой добротой, что я начала глубоко уважать их отношения. А когда люди любят друг друга, разве имеют значения такие условности? Жизнь миссис Бенджамин, судя по её рассказу, не омрачалась никакими большими несчастиями. Мистер Бенджамин был родом из Франции (что и объясняло его знакомство с моим отцом), но воспитывался в английской семье, жизнь которой была тяжелой. Он переехал в США в начале двадцатых годов и почти сразу же был принят в местное высокое общество из-за череды случайностей. — Он меня спас, — рассказывала миссис Бенджамин. — Я тогда шла к старухе из нашего прихода, но зацепилась за корягу и полностью порвала туфлю. Он проезжал мимо верхом и помог добраться мне до старухи, а потом обратно домой. Взамен на это мой отец пригласил его к нам на бал. Тогда они влюбились и очень скоро состоялась их помолвка, а потом и свадьба. Заключение брака стало для миссис Бенджамин чуть ли не центральным событием в её жизни. Она много говорила о своем муже, а я не перебивала, давая возможность высказаться. В тот момент её монолог показался бы странным любому мимо проходящему человеку: казалось бы, моя «будущая свекровь» должна была рассказать мне про Александра, чего я и ожидала, но о нëм она ещë ни слова не проронила. Архитектура дома была суровой, как я и говорила ранее, но теперь, прожив здесь какое-то время, я стала замечать детали, которые не расссмотрела в первый день. Например, поручни балкона были увенчаны вычурными барельефами с маленькими грозными орланами, а сад и его устройство могло стать натуральным синонимом к слову «изобилие». Но это было не что-то кричащее, а совсем наоборот: всë здесь говорило о превосходном, изящном вкусе. Гортензии теперь до конца жизни будут у меня ассоциироваться только с этим домом и миссис Бенджамин, которая их так любит. Но была ещё одна странная деталь, о которой миссис Бенджамин забыла упомянуть: Н.-ский парк, такой зеленый, такой ухоженный, неожиданно обрывался хилым забором. За ним тоже росли деревья, но имели страшный вид и напоминали ужасные заросли. По всем признакам то уже не было территорией её имения, и выглядело странно, учитывая близость расположения этого подобия парка. Иногда она кидала грустный взгляд в сторону устрашающих зарослей, как будто о чем-то сожалея, будто эта территория была для неё близким человеком, умершим давным-давно, и с чьей смертью она не может смириться. Почему-то я не спросила об этом, то-ли побоявшись её печали, то-ли просто смутившись такого проявления чувств от чужого человека, хотя теперь я жалею об упущенной возможности и все думаю что эта за территория и почему миссис Бенджамин так грустит. Думаю, что дело не очень серьезное, и просто она из тех людей, что всë принимают слишком близко к сердцу. В любом случае, у меня ещё будет возможность узнать о заброшенном парке. В тот момент, когда я засмотрелась туда, моя спутница предложила пройтись вдоль подъездной аллеи. Мне очень симпатизировала та нежность, с которой миссис Бенджамин говорила о своëм доме. Конечно, она была тем типом людей, что говорили в таком духе о чем угодно, но ради уюта, поддержки презентабельного вида поместья она ещё и делала очень много, в этом и проявлялась её настоящая любовь. — Когда был жив мой отец, — рассказывала она, — у нас не росли яблони. Были гортензии и магнолии, но вот там, у подъездной аллеи, ничего не росло. Тогда это имело не самый приятный вид, я никогда не понимала, почему там был пустырь — просто зеленый газон, который лишь весной ненадолго украшали подснежники и крокусы. Потом я просила отца посадить там деревьев, чтобы не было так пусто, и аллея к нашему дому выглядела бы красивее, но он отвечал, что это стоит приличных денег, а ему незачем тратится на подобную ерунду. Тогда я вызвалась пойти на базар вместе с Дарлой, купить саженцы и собственноручно всё посадить, но он, конечно же, сразу же отверг такое предложение. Он говорил, что это смешно и нелепо: барышня копается в грязи. Тогда я ничего не добилась, но посадила яблони несколько лет спустя, когда вышла замуж, и Маркус помог мне с этим. Вместе с миссис Бенджамин мы прошлись вдоль аллеи вперед и обратно к дому. В это время года плодоносили некоторые яблони и мы встретили служанок с корзинами, заполненными спелыми плодами. Они все приветливо здоровались и, казалось бы, были полностью удовлетворены своим положением, хотя мне было никак невдомëк, почему в Н. работали только чëрные слуги. Эта картина, судя по обстановке в городе, была не очень распространëнной: во всех магазинах и лавках встречались только белые, а тут нет ни одного такого рабочего. Мне было стыдно спросить об этом, потому как казалось, что я как дикарка привлекаю к этому факту ненужное внимание, но, всё-таки, почему так сложилось? Миссис Бенджамин заметила моё молчание и спросила о чем я думаю. — Не поймите меня неправильно, просто… почему среди слуг у вас только чëрные люди? — Так сложилось, — без раздумий ответила миссис Бенджамин. — Они работают ничуть не хуже. — Я не сомневаюсь, — тут же начала поддакивать я, кусая губы. Мне было стыдно всегда, когда я ощущала своë невежество. — Просто мне казалось, что в Нью-Йорке это не очень распространено. — Это правда, но в Н. всегда были только темнокожие слуги. После отмены рабства в нашем штате они никуда не ушли, остались, потому что не смогли бы найти другую работу. Ты верно заметила, что в городе работают только белые. С неграми никто не хочет иметь дело. До смерти моего отца они продолжали работать в поместье на своих прежних правах… но каких правах? Там, где рабство, об этом не может идти и речи, зато у них был кров над головой и еда. Дарла говорила, что о большем и мечтать не могла. Я замолчала, раздумывая о том, в какую аболиционистскую семью попала. Миссис Бенджамин грустно вздохнула и продолжила: — Но потом Маркус пообещал платить им всем небольшие зарплаты. Он сдержал своё слово и платит до сих пор. Я была так воодушевлена историей этой семьи, заворожена безыскусным изяществом миссис Бенджамин и красотой этого дома, что не могу себя заставить успокоиться и лечь в кровать. Смотря на своих родителей, вспоминая свой дом и сдержанную строгость его истории, я бесконечно завидую Александру, который всю свою жизнь провëл здесь, с этими людьми. А ведь я тоже могу стать частью этого! Быть может, мистер Александр Бенджамин откажется милым человеком и мы с ним сможем полюбить друг друга? Его планы не содержали подобных событий, но любовь может прийти вопреки всему. Тогда я смогу жить всю оставшуюся жизнь здесь, гулять в саду, общаться с милой Эш, которая спустя время расскажет всем про свою тайну, и все, конечно, её примут. Я смогу служить идеалам этой семьи, таким чистыми и благородным. Ну все, я чувствую, что должна ложится спать. Давать обещание о том, что я сделаю все возможное, чтобы поспособствовать моему будущему браку, было бы глупо. Моё знакомство с Бенджаминами пока ещё слишком непродолжительное, чтобы так воспевать их в моем дневнике, но всё-таки то, что я вижу, кажется мне довольно милым.