Эш

27 июля 1855 (продолжение)

Едва ли я видела куда шла, когда очутилась в саду, растерянная, считающая себя самым ужасным монстром, которого только можно было придумать. Тогда я блуждала среди бесчисленных клумб и кустов гортензии, плача навзрыд, пока не нашла мраморную лавку, и решив, что я отошла уже достаточно далеко от поместья, присела и дала волю чувствам в полной их мере. Когда я плакала, горе разрывало меня изнутри, но главное – слëзы не приносили мне облегчения, только голова наливалась свинцом, а всхлипывания не давали нормально дышать. Ещë мне казалось, что любой, кто меня увидит, страшно испугается, от того, какое жалкое и отталкивающее зрелище – в тот момент я. Но в тайне мне всё-таки хотелось утешения, хотя вскоре начала хныкать тише, чтобы не позволить найти себя в саду в таком положении. Помнится, я даже думала про платок мистера Александра. У меня не было очевидного предмета, которым можно бы было вытереть слëзы, что всë струились по моим щекам, потому я сняла одну перчатку и сделала это ей. Господи, что я натворила! Как низко было то, что я сказала! Мама теперь имеет полное право злиться, негодовать и обижаться. Быть может, она даже расскажет отцу! От этой мысли у меня засосало под ложечкой. Я не любила, когда мама впутывала его в наши конфликты, но когда это случалось, он неизменно оказывался на её стороне, а мне приходилось становиться злющей негодницей, неблагодарной глупой девочкой, вздумавшей спорить с родителями, которые, конечно, всегда правы и желают мне только самого хорошего. Отец начал бы призывать меня к смирению, говорил бы быть менее заносчивой, но страшнее всего это не его слова, а выражение лица, которым они сопровождались: выражение презрения и много от брезгливости, смотрел бы на меня как на полное ничтожество, недостойное называться его дочерью. Вот так я и плакала какое-то время, как никогда раньше понимая, как на самом деле далеки мы с родителями, и как я одинока в своем горе. Может, в минутном порыве я даже думала, что ничто уже не способно принести мне утешения, но это было не так, что далее точно утвердилось. Белый куст гортензии нависал надо мной, я склонилась над лавкой, и, пожалуй, выглядела как продолжение куста с этой идиотской белой юбкой и чудовищно большим кринолином. Летний ветерок шелестел листьями, и мне показалось, что в какой-то момент шелест стал слишком настойчивым. Сразу затем я поняла – это шаги, и сразу вспомнила Александра, с которым встретилась взглядом перед своим побегом. Неужели, он? С его стороны было очень благородно позаботиться обо мне и начать искать, но я слабо представляла, как бы он стал меня утешать. Пожалуй, стал забрасывать шутками и остротами, но обнаружив тотальную неверность это пути, замолчал бы и больше ничего не сделал. Но он, всë-таки, пришëлся бы очень кстати: его присутствие могло натолкнуть меня на мысль, что он небезразличен ко мне, и пришел сюда из-за этого, а не из пресловутого чувства долга. С ним мне не было бы одиноко. Но это был не мистер Александр. Едва человек, ищущий меня в саду, очутился рядом со мной, как я тут же подняла на него взгляд, мельком оглянув, узнала в нем Эш и снова горько зарыдала, хотя до этого плакала уже не так сильно и отчаянно. Конечно, это был не Александр! Как смешно и эгоистично было думать о том, что он покинет гостей ради меня, такой смешной и жалкой девушки. Покуда я думала об этом, Эш уже сидела возле меня, и так волнительно начала говорить слова утешения, что весь её монолог казался мне бессмысленной тарабарщиной. Не знаю, было ли этому виной её собственное смятение, или же я так плакала, что не разобрала бы даже самых чëтких слов, и так же не знаю, сколько это продолжалось. Помню только, что под конец этой жалкой сцены я наконец начала разбирать, как Эш называет меня самым прекрасным человеком в её жизни. Я тогда поднялась и чуточку выровнялась, смотря на неё. – Вивьен, послушайте, мисс Вивьен, вы такая замечательная, но вы так сокрушаетесь, я… – стоило ей замолчать, видимо, из-за невозможности подобрать нужные слова, как она внезапно, сделала совсем неожиданный жест: обхватила моё лицо обеими ладонями. Её теплые ладони… я громко вздохнула, и это было похоже на всхлип, а затем схватила её за запястья, не давая своевременно отстраниться. Жест был не совсем осознанным, и она сама чуть не подпрыгнула на месте, когда я дотронулась до неё. Может быть её слова не несли в себе глубоко смысла и нужны были лишь для того, чтобы успокоить меня, но я до сих пор прокручиваю их в голове, и от них у меня все ещё пылают щеки. Едва ли можно было придумать лучшего способа, чтобы успокоить меня тогда. Та нежная неловкость, которая последовала после, не давала Эш возможности говорить, а мне продолжать плакать. — Извините меня, это была непозволительно волность с моей стороны, — в конце концов сказала Эш, её голос немного дрожал, но было видно, она пыталась сохранять спокойствие. — Нет, ничего страшного, — я пару раз громко всхлипнула. — Не нужно извиняться, а то мне самой станет неловко. Адам, вы хотите вернуть меня к остальным? — Не могу сделать того без вашего согласия, и тем более, я не могу оставить вас здесь, сейчас, — она посчитала нужным не сообщать почему (и действительно, всë было очевидно), и сразу затем добавила: — Если, конечно, вы не будете против. — Понятно, — отозвалась я, и это был в чем-то неоднозначный и равнодушный ответ. — Скажите, вас прислал Александр? — Вы правы, он сказал мне разыскать вас. Он хотел бы пойти к вам, но приехал мистер Джонс, его старый начальник, но вы понимаете какое важное дело встретит его. — Да, понимаю, я видела его экипаж. Тема исчерпала себя. Я не могла больше поддерживать этот светский разговор, потому замолчала, съедаемая самыми ужасными чувствами. Как это всё нелепо, и о моём побеге, небось, говорят уже все кому не лень, а я вздумала ещё задерживать тут Эш, которая теперь сидела, как посыпав голову пеплом, будто была в чëм-то виновна. Я заговорила, когда нашла в себе силы: — Адам, вам, должно быть, в тягость сидеть со мной, я не самая приятная компания сегодня вечером. Уходите, если это так, и скажите Александру, что не нашли меня. Не нужно портить себе праздник. Я больше не вернусь на бал, это будет невыносимо. И тут Эш начала говорить, что, наоборот, стала бы совсем несчастной, покинув меня сейчас, оставляя на растерзание грустным мыслям. Она бы не нашла себе покоя, зная, что я осталась здесь или где-то ещё совсем одна, и что я, возможно, продолжу так горько плакать, а звук моего плача разрывает ей сердце. — О, вы слишком добрый человек, вы не знаете, какое чудовище хотите защитить. Ведь я так несправедлива к своим ближним... Хотела бы я иметь любящее смиренное сердце, но Бог наградил меня только противным нравом и ужасно губительной эмоциональностью. Я рассказывала ей всë про ссору с мамой и мне чудилось, что я нахожусь в объятиях Эш, она меня оберегает. Не думаю, что это было правдой, тогда я словно спала и всё происходящее казалось мне нереальным. Может быть, она только положила руку мне на плечо, или действительно обняла, а может, и вовсе ничего не делала. Но только я чувствовала её поддержку, и это мне так помогало, что на какое-то время ссора с мамой перестала быть таким страшным событием, и осталась только я с Эш, на этой лавке, слушая её тихие слова о том, что всë в порядке, мир не рухнул, а я не становлюсь преступницей из-за недомолвок с родителями. Не хотела бы я услышать от своего ребенка когда-то те же слова, которые сказала своей матери. Я ужасно жалела о том, что сказала, но в то же время не могла откреститься от своих слов, ведь то была правда, и это ещё сильнее угнетало меня. Будь это только лишь обидной нелепицей, от неё можно было бы отказаться, забрать слова назад, но сказать, что все мои слова были таковыми, я не могла. – Мисс Вивьен, я думаю, что ваша матушка обязательно вас простит, – заговорила Эш тоном полного убеждения. – В конце концов, вы – её дочь. У всех случаются споры и обиды, она не должна воспринимать ваши слова близко к сердцу, ведь вам так жаль! Она опустила взгляд на свои руки, потом, ощутив неловкость паузы, добавила: – Все иногда говорят обидные слова, и я тоже. Сегодня очень обидел Бетси, даже не знаю, сможем ли мы дальше общаться. Я не могу представить, чем такой кроткий, такой обходительный человек как Эш мог кого-то обидеть! Неужели, у неё повернется язык сказать обидное слово: метнуть колкость, нагрубить? Я была заинтригована, и это помогло мне успокоиться совсем, перестать издавать всхлипы и спросить: – Что же вы ей сказали? Мне всегда казалось, к слову, что Бетси меня недолюбливает. Она так хмуро смотрит на меня каждый раз, когда я появляюсь на кухне. Эш устремила на меня свой взгляд, полный мучения, и мне стало понятно, что мои наблюдения правдивы, и она тоже всë замечает. — Вы не злитесь на неё, Вивьен, она ведь ещё столь юна… Я не совсем обидел её, вернее, просто не сказал того, что ей хотелось слышать, – было заметно, что говорить ей об этом крайне неловко. – Дело в том, что сегодня Бетси призналась мне в любви, а я не смог ответить тем же. Перед балом она нашла меня и всё звала куда-то с собой, а я не понимал, что это свидание, и заставил сказать её прямо… Она так переживала и так расстроилась, так плакала, и мне очень её жаль, – Эш поджала губы, все лицо её горело. – Простите, я не должен был вам это рассказывать, вам не стоило этого знать. Только, я прошу, пожалуйста, не смейтесь над ней, она ни в чëм не виновата. Не знаю, влюблялась ли она раньше, но в своих чувствах она была искренней… От возбуждения я вся встрепенулась и так удивленно посмотрела на Эш, что она, хоть и не делала того же, то есть, так же смотрела на меня, не могла не почувствовать этот взгляд. Ну конечно, Бетси влюблена в Адама! Я даже разочаровалась в себе, что не заметила раньше – так было это очевидно. Разве можно было иначе толковать её угрюмые взгляды каждый раз, когда она заставала нас с Эш вместе, и как можно было не учесть её тихое признание, сделанное мне в ту ночь, когда тайна Адама была раскрыта? — Право же, я и не думала над ней смеяться, — это не было правдой, как я могла не посмеиваться над этой глупышкой? Но мои слова заметно успокоили Эш, а это самое главное. — Теперь я понимаю, почему Бетси такая рассеянная, почему постоянно витает в облаках. Однажды вечером она навестила меня и сказала, что очень влюблена в одного человека, и что ждëт от него признания и предложения. Я была не в духе, да и в общем решила не уточнять, кто этот человек. Действительно, теперь всë встало на свои места. Неужели вы не замечали, как она в вас влюблена? Перед моими глазами стояла картина: Адам и Бетси идут к церкви, дабы сочтиться узами брака, а вечером праздник превращается в катастрофу, когда обнаруживается, что Адам на самом деле женщина. Да, этого ни в коем случае нельзя было допустить. Но что-то мне подсказывало, что даже если бы Эш была мужчиной, она бы вряд ли отдала предпочтение Бетси: слишком простой, юной и неискушëнной была эта девушка. — Я ничего такого не замечал, госпожа… — Эш медленно пожала плечами. — Мне казалось, что она мила со мной точно так же, как и со всеми, возможно, поэтому её чувства довели её до признания. Знаете, я совсем не хотел бы, чтобы она сильно расстраивалась. — Я понимаю, но что тут поделать? — я улыбнулась, сочувствующая её душе, не желающей причинять другим какие бы то ни было расстройства. — Вы не могли ответить иначе. Конечно, если правда не любите её. Это же правда? Или, быть может, вы любите кого-то другого? Помню, от лица Эш отхлынула краска и она начала говорить очень волнительно, а потом совсем неучтиво кашлянула, делая вид, что прочищает горло, хотя цель у неё была совсем другая — избавится от дрожащего голоса. — Я не думаю, что кого-то люблю. Если мне придётся жениться, то я покину господина Александра и его семью, а это – самое страшное, что могло бы со мной случиться, ведь уже они – моя семья... Пожалуй, звучит глупо, но и вообще, я не думал когда-то...Чтобы влюбляться…— к концу фразы её голос совсем затих. — Ну разумеется, — нарочито серьезно ответила я, хотя её высказывание про семью совсем не показалось мне глупым. — Я так и думала: вы всю жизнь хотели бы прожить холостяком, нежели покинули бы Александра. Забавность этой ситуации вскоре вытеснила мою ужасную тревогу и плохое настрое. Я знала, что всё это нагонит меня завтра, но нечего было думать об этом. Если выдаëтся время, которое можно провести спокойно и приятно, нужно использовать эту возможность в полной мере. — Вы не хотите прогуляться? Вы сможете мне рассказать про вас с Александром. Я хотела бы узнать, как вы познакомились и начали здесь работать. Должно быть, эта тема очень заинтересовала Эш, ведь тогда она сразу согласилась и предложила пройтись до заброшенного парка. Мы прогулялись вдоль сада, а потом через зеленую полянку, очутившись возле этой странной местности. Эш заявляла, что там есть озеро и обещала мне его показать. На самом деле мне было всё равно, куда идти и где гулять, лишь бы подальше от людских глаз, и заброшенный парк очень был подходящим для этого местом. Пожалуй, нет на этой планете более благодарного человека, чем Эш, рассказывающая мне про своего господина. Она правда не знала, как благодарить судьбу за то, что она свела его с ним, а потом и со всеми остальными людьми, близкими и любимыми ею. Эш была родом из Нового Орлеана и сбежала из дома, направляясь в Северные Штаты, чтобы самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. Это всё я уже знала, да и ещё многие другие интересные подробности, но только история их с Алексом знакомства повергла меня в приятный шок и изумление. Когда бедную Эш, пребывающую уже в обличии Адама несколько месяцев, выгнали с работы, не заплатив ни гроша, она пол ночи просидела на берегу реки Джеймс, мучительно раздумывая о том, что лучше было бы сдаться и вернуться домой. Вот только денег на билет у неё не было, и она чувствовала себя такой виноватой перед родителями, что просто не могла показаться им на глаза. Тогда-то на том же берегу её обнаружил Александр, гостивший у тëтушки и дяди в Вирджинии. В тот вечер он поссорился с дядей и заявил, что если в этом доме ему не рады, он не будет никого утруждать своим присутствием, и на ночь глядя сбежал из дома. Едва ли нашëлся бы поступок, красочнее описывавший поведение шестнадцатилетнего Алекса, сказала мне Эш, и я рассмеялась, позабыв о своих тревогах и отдавшись во власть интересной истории. В ту самую роковую ночь их знакомства Алекс узнал, как ужасно несправедливо и жестоко обошлись с Эш на работе: она почти две недели тяжело служила, именно служила, а не работала, ведь еë усердный труд и нагрузку не по должности нельзя было назвать никак иначе, в бакалейной лавке, где ей обещали довольно заплатить, но так и не дав абсолютно ничего, в конечном итоге выставили на улицу, и теперь она оказалась без крова над головой и без средств на существование, с тяжёлыми чувствами несправедливости и обиды в сердце. Тогда Алекс совсем не подумав, сказал, что пойдет в ту лавку в тот же момент и потребует от владельца денег, которые должна была получить Эш, даже если придется выбивать кулаками. Дальше как в тумане: Эш умоляла его не идти туда, однако он был непреклонен и с ног до головы начинëн, как пирожок, решимостью. Александр начал требовать, а потом она в трезвом страхе тащила его от лавки прочь, потому что хозяин решил не слушать всяких сопляков, без лишних слов и без особенной надобности тот наставил на них ружье. — Он был очень расстроен тогда, что не получилось достичь своей благородной цели, но думал, как же помочь мне и восстановить справедливость. Александр пригласил меня к себе домой… вернее не к себе, а в дом его дяди… Мне было очень неловко и я, признаюсь, очень боялся Александра, как боялся всех состоятельных людей, но не принять помощь я не мог. Вы бы видели, как он уговаривал родителей оставить меня! Если бы он не повстречался мне тогда, то я бы, пожалуй, дошëл до следующего города, нашëл там сложную и дешëвую в оплате работу, или вернулся к родителям, чего мне хотелось меньше всего. Судьба Эш, повернись всë иначе, могла стать действительно незавидной. Даже если у неё хватало смелости и упорства продолжать свой непростой путь, то достаточно ли было у неё для этого сил? После долгих прогулок и поездок, когда нет возможности перекусить, я чувствую смутное ощущение голода. Боюсь представить, какого это — ничего не есть целый день, а то и больше, не зная точно, удастся ли тебе прокормить себя завтра. Хотя мысль звучит ужасной, но лучше уже самостоятельно свести счëты с жизнью, чем медленно бродяжничать по стране, ожидая голодной смерти или незаконной поимки себя рабовладельцами, что не прочь заработать лишнюю сотню долларов. Какое же это облегчение попасть к такой семье, как Бенджамины, и вместе с тем, каким ужасом это могло обернуться для Эш. По дальнейшему рассказу я узнала, что в то же время родители Александра искали для него юного камердинера за умеренную плату, что смог бы отправиться с ним в Гарвард. Эш не была обучена ничему подобному, но находясь подле Алекса, быстро всему научилась. Но какое же это было опасное положение, и как она, должно быть, вздохнула с облегчением, когда Александр закончил университет, и ей больше не нужно было находиться в исключительно мужском обществе. — Все разрешилось как нельзя лучше, не так ли? — заключила я. — Вам было очень тяжело, бедняжка… Вы, должно быть, так скучали по родителям. Иного я тогда сказать не могла, ведь все мои тревоги были обращены к матери, а тут я снова слушаю о родителях, о том, как Эш бросила своих. — Я и до сих пор очень скучаю, и не смотря на всю свою вину, тешу себя мыслями, что, возможно, когда-нибудь снова их увижу, если с ними ничего не случилось, — Эш призналась в этом тихо, и в её голосе, как ни странно, не было ни капли грусти. Ну, конечно, это так, ведь она теперь, после встречи Александра с её отцом, уверена, что мама с папой в добром здравии, и у неё есть младший брат, родившийся незадолго после её ухода. От радости за неё у меня сердце начало биться быстрее и мне захотелось её обнять, чтобы разделить счастье от приятных новостей. Всё у Эш будет хорошо, эту свою мысль я озвучила и ей тоже. Мы прокладывали свой путь сквозь заросли и забытые тропинки, шагая по потрескавшимся плиткам дорожек. Меня удивила плитка: значит, не так долго, как мне могло казаться, это место было заброшенным, раньше, может быть, даже больше, чем полвека назад, парк был "обитаем"? Я ступала аккуратно, опасаясь наткнутся на колючки или что-то опасное в высокой траве, а Эш шла впереди, словно прокладывала мне путь. Деревья как будто замыкали над нами свои ветви, склонялись под тяжестью времени. – Мисс Вивьен, тут обрыв небольшой, осторожно, – предупредила Эш и перекрыла мне путь правой рукой. Я посмотрела под ноги: широкий кринолин мешал моему обзору, но я заметила, что впереди плитка заканчивается и начинается протоптанная тропинка. Эш подала мне ладонь, я взялась за неё рукой без перчатки и в тот же момент почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Все это время, пока мы шли вперëд, я думала про дружбу Алекса и Эш: теперь я не видела в ней никаких аморальных моментов, она казалась мне исключительно чистой и благородной. Под мыслями о них заброшенный парк производил на меня особое впечатление. Я представляла, как здесь, должно быть, они вдвоëм гуляли не раз, и как весело им было, сколько всего они обсуждали, скольким делились друг с другом. Алексу уже двадцать семь, сколько он уже пережил, и каждое переживание наверняка доверял своей доброй и верной Эш. — Хотела бы я тоже иметь такого друга — с ним бы меня не страшили любые ненастья, я все бы могла пережить, лишь бы меня тешила мысль, что рядом есть тот, кому я дорога и кто меня поддержит несмотря ни на что, — поделилась я вслух своими раздумьями. Может быть, всë это я сказала с излишним воодушевлением, и потому Эш в ответ пролепетала что-то невнятное о том, что я, конечно, найду его, а потом напряженно замолчала. Вскоре мы очутились на берегу маленького озера. Оно производило впечатление страшного, забытого места, и само по себе больше напоминало болото, так оно поросло кувшинками и насколько зеленой была вода. Вдали я заметила смутное мерцание и остановилась. В тот момент мне показалось, что внезапно стала близорукой, и что это люди шагают на нас с фонарями, а я просто не могу увидеть их силуэты. Шло время, но никто нас не настигал. Я стояла, застыв на месте, пока Эш не спросила меня, видела ли я когда-нибудь в своей жизни светлячков. — Нет, не видела, — я улыбнулась, глядя на чем-то заворожившим меня мерцанием. — Ну, конечно, это светлячки. На ум сразу пришли иллюстрации из книги по природоведению: маленькое насекомое с тельцем таракана, но со светящимся брюшком. — Но они летают только на том берегу! — заметила я. — Да, наверное, это потому, что знают, на этом часто можно встретить людей. Алекс мне говорил, что однажды его это как-то особенно взбесило и он поспорил с кузеном, что сможет добраться туда и наловить светлячков в банку. Он решил обойти озеро, но берег с той стороны скользкий, и он погряз в тине, хотя всё-таки посадил в банку пару жучков. Спор был выигран, но на следующий день светлячки умерли, ведь они не могут так жить. — Ах, какой плохой мальчик! Я надеюсь он больше этого не делал. Возле воды стояла лавочка, выглядевшая на удивление совершенно опрятно, как новая, будто посреди этого места, которое время превратило в жутковатую сказку, её поставили вчера. Эш села первой, а я помедлила, прежде чем последовать её примеру. — Как странно, это Бенджамины установили лавочку? Эш кивнула. — Тогда почему они не облагородят весь парк? — Да ведь эта территория им и не принадлежит, — услышала я прозаичный ответ. — Очень жаль, правда? Здесь было бы так красиво, если матушка Алекса смогла бы тут всё обустроить. Они с мистером Бенджамином уже долго бьются за право владением этим парком, но было бы дело только в деньгах, и это не смогло стать проблемой. К сожалению, эта территория принадлежит городу, и уже пол века еë планируют облагородить, чтобы здесь могли гулять школьники. Как тяжело миссис Бенджамин было смириться с тем, что ей не удастся завладеть парком. Я удручëнно вздохнула. Так вот в чем дело! Теперь мне стали абсолютно понятны грустные взгляды миссис Бенджамин, и то, почему она добровольно не стала рассказывать о парке. Быть может, она всë ещё переживает и эта тема для неё неприятна? Эш и так поражала меня своей сегодняшней разговорчивостью, но она, несмотря на то, что еë ответ был более чем исчерпывающим, решила добавить: — Мне однажды Дарла рассказывала, что лет двадцать пять назад, когда Алекс только-только появился на свет, миссис Бенджамин ездила к тогдашнему мэру вместе с мистером Бенджамином, и пыталась его уговорить сделать с парком хоть что-то. Они ведь могли его купить, могли облагородить, привести в нормальный вид, ведь городу он не так уж и нужен, никто особенно не волнуется о нëм, да только все было бессмысленно – мэр отказал ей и так она сильно расстроилась, так сильно это еë задело, что Дарла тогда просидела с ней почти всю ночь, пока острая фаза горя не утихла. — Я так и знала, что она такая. Миссис Бенджамин производит впечатление очень чувствительного человека, на всëм, к чему она имеет отношение, лежит её отпечаток. Эш была очень удовлетворена этим ответом, она кивнула и улыбнулась, устремив взгляд на ровную поверхность озера. Потом мы долго молчали. Я и представить не могла, что когда-то смогу вот так сидеть с человеком в тишине, совершенно спокойно, не мучая себя попытками придумать тему для разговора, чтобы только заполнить эти неловкие, ужасные паузы. У меня было такое чувство, которое я не совсем понимала, но хорошо ощущала, как с каждой секундой оно крепчает. То чувство возникало из ощущения близости другого человека, знакомого и родного. Мне казалось, что мы и не молчали вовсе, а говорили, только молча. Тишина между нами не была бессмысленной, она наполняла нас двоих, давая возможность для раздумий, ведь мы столько говорили и теперь молчание было необходимо. Это так не вязалось с тем представлением о тишине в диалогах, которое я имела всегда прежде: она была для меня загадкой, которую я желала разгадать. Я полагала, что собеседник мой наверняка думает в это время, насколько глупы и неуместны мои самобытные мысли, которые я выражала до этого времени словами. Рядом с Эш всё было иначе. Я не могла заглянуть в её мысли, но, думаю, что она тоже размышляла о всем произошедшем и даже не думала о том, чтобы посмеяться надо мной. — Адам, я хочу сплести венок. Вы не могли бы мне достать тот люпин? — я показала пальцем на сиреневые цветочки, растущие возле берега. Мне кажется, она не согласилась бы этого сделать, если бы не общая атмосфера и какое-то шаловливое настроение, подбадривающее нас обоих. – Если вам угодно, – Эш поднялась и засучила рукава рубашки. Люпин рос на берегу, но почти у самой воды, так, что со стороны суши к нему было не подобраться. Она поднялась с места, думая, как подступиться к цветам, а я встала прямо за ней. Мои юбки просто ужасно шелестели, и Эш бросала на меня тревожный взгляд, будто в отсутсвии еë внимания я могу учудить что-то странное. И её тревога была абсолютно оправдана, потому что как только она ступила на камень у берега, я прыгнула за ней, и от неожиданности, что здесь так скользко, пошатнулась и чуть не упала. Но Эш схватила меня за талию, крепко прижимая меня обеими руками. Именно этого я и хотела. У меня из груди словно выбился воздух, и я замерла. Мы молча стояли, обнявшись, пока я всё-таки не нашла в себе сил заговорить: – Я хотела вам помочь. – Нет, – возразила Эш так мягко, что по её голосу я сразу поняла, что никогда бы не послушалась её запретов, будь я ребенком. – Вы же могли упасть. – Но я ведь не упала. Вы меня держите. Эш качнула головой, мол, ей всë понятно, но на самом деле она, наверно, думала как же это всё по-детски глупо. – Ступайте обратно на берег, пока я нарву цветов, – всë так же мягко говорила она мне. Я послушалась, хотя больше всего на свете хотела сейчас, чтобы она продолжила меня обнимать. Вернувшись обратно к лавочке, я наблюдала, как Эш рвала люпин. Добыть его было не так просто, и я видела, как напрягались её руки… Они были гладкие, ни одного волоска, но все же сильные и такие теплые. Вот она, видимо, решив, что нарвала достаточно цветов, быстро ступает обратно ко мне, и её лицо сияет от радости, происхождение которой я не до конца понимала. На месте мы просидели ещё какое-то время, а потом решили идти обратно к поместью. Эш снова говорила что-то про Алекса, про то, что он, может быть, обеспокоился уже и её пропажей. Я не знаю, сколько времени мы отсутствовали, мне казалось, очень мало, но это ощущение всегда обманчиво, когда у тебя есть приятная компания. Было бы крайне неловко, если бы и Эш начали искать и все бы очень всполошились, обнаружив, что нас нет ни в Н., ни на его территории. Всë это время я плела венок, он получался не очень ровный из-за разной длинны стеблей цветов, но это всё равно выглядело очень мило. Какое странное шествие мы собой представляли! Какое странное и в то же время романтичное. Увидев нас со стороны, я бы захотела взять альбом и написать этюд акварелью, разве что упростив своë платье, сделав его более человеческим и приземлëнным. Вся прогулка была в какой-то мере театральной, словно сцена из пьесы, которая должна закончится для зрителей неожиданным образом. — Адам, мне так понравилось гулять с вами! А я даже не знаю, как вас отблагодарить! — мы остановились недалеко от сада. Отсюда я могла видеть окно своей спальни и решила, что как только мы попрощаемся, я тут же пойду к себе. — Какие глупости, не нужно ничем благодарить. Ну, конечно, вот он – типичный ответ Эш. А всё-таки, я хотела что-то придумать, да всё никак не удавалось. Я остановилась и молча отдала ей венок, который уже закончила. Эш приняла его и сжала в руках, а потом прижала к груди, как маленького котенка, которого хотела заласкать. Она уже думала сделать шаг вперед обратно к Н., но я снова заговорила: — Вы мне позволите сказать вам на ухо, что мне понравилось больше всего? — Конечно, — в её глазах мелькнула тревога, будто я была озорным мальчиком, замышляющим против неё какую-то шалость. Пожалуй, в самом деле это и получилась шалость, но в момент, когда я предлагала поделится впечатлениями, я правда ни о чëм таком не думала. Слов, которые я могла бы сказать Эш, у меня не было, и возможно, я просто тянулась тогда к ней неосознанно, как велело мне моë сердце. Когда она наклонилась ко мне и моё лицо оказалось напротив её уха, я неожиданно для себя поцеловала её в щеку, быстро затем отпрянув, сама в изумлении от неожиданности того, что смогла себе позволить. Одна лишь секунда, один сухой поцелуй, и я сразу оробела как дура, выдавила из себя сдавленное: «Ну-с, до завтра», и сразу затем убежала в Н. Перед моими глазами всë плыло, я в бреду, почти на ощупь двигалась по коридорам, чья планировка казалась мне сейчас особенно замысловатой, а потом ввалилась в свою комнату, судорожно села за стол и начала писать. Сейчас я почему-то думаю, что, поцелуй я в щеку Александра или любого другого мужчину, кожа у него была бы жесткой. Другое дело Эш… её женская щека такая приятная, так и хочется зацеловать. Господи, что я пишу? Не хватало мне ещё и этого, тогда бы я окончательно опозорилась, опозорила бы свою фамилию, и даже моё самоубийство не спасло бы моих родственников от позора. А Эш стояла на другой стороне. С ней меня связывают дружеские отношения, но вот я её целую… хоть убейте меня, я не могу представить, как она отреагирует. Может быть, она, в тот момент, когда я убегала, отпрянула и сразу ушла, раздосадованная тем, что я позволила себе такое, ведь я ей не нравлюсь и она видит во мне лишь потенциальную жену Александра? Это было так маловероятно, но все же страх увидеть подобную реакцию наравне с кокетливым настроением и заставил меня убежать сразу после поцелуя. Может, она расстроится, потому что подумает, что я обманываюсь на её счет, точно так же, как и Бетси? А может, она тайно обрадуется, но завтра сделает вид, что этого не было и никогда об этом не упомянет? Хотя было бы очень приятно знать, что я ей нравлюсь, ведь она мне тоже симпатична. О боже, все это, конечно, такие глупости. Теперь я уже сижу в своей комнате и пытаюсь тщательно подобрать оправдание, что могло бы сделать мои поступки менее вызывающими, но как же я могу это сделать, ведь всë это мне было так приятно! Какое же это удовольствие — хихикать с Эш, наблюдать её реакцию, а затем целовать в неожиданный момент, чтобы ошарашить, ввести в ступор. Я хочу спрятаться под одеяло сейчас и не вылазить оттуда. Мне не понятно, всерьез ли это чувство смутного удовлетворения, и даже если это мимолëтная слабость, я бы не хотела, чтобы она имела свое развитие. Но противостоять своим внутренним чувствам и порывам всегда очень сложно: из-за них я сегодня и поссорилась с мамой, сбежала с бала, а потом, после чудесной прогулки, поцеловала Эш. Стала бы моя жизнь лучше, научись бы я противостоять своим чувствам? Несомненно, и родители были бы счастливы, ведь я бы уже давным-давно давно вышла замуж за бесчувственного сухаря. Было бы мне скучно, невыносимо? Несомненно. Чтобы не понаписывать здесь ещё больше глупостей, я думаю, что стоит отложить перо и лечь в постель. Мне предстоит самостоятельно избавиться от пут бального платья и расшнуровать тугой корсет, ведь Бетси вряд ли придет, уже не столько из-за своей рассеянности, сколько из-за смятения от разбитой надежды быть вместе со своим возлюбленным. Наверно, она сейчас где-то сидит и плачет, мне жаль её, но у меня, несмотря на произошедшие плохие события, настроение совсем иное. Не знаю, почему, но теперь меня подбадривает мысль, что я нахожусь рядом с Эш, что теперь она мне друг и поддержка. Теперь мой душевный покой зависит от неё, а значит, я в полной безопасности. Ну все, на этом кончаю, очень надеюсь, завтрашний день принесет мне меньше огорчений, а больше удовольствий.