Записная книжка

Назвать отношения винодела нормальными получалось с трудом. Все началось с непонятной дамы. Аделинда первое время мирилась с непутевой монахиней, что не принимала никакие нормы поведения. Она ходила по чужому дому, как единоличная хозяйка, не скрывая никак свои интимные отношения с виноделом. Горничные ее побаивались. Они бегали от ее глаз, а как только та скрывалась из виду, бежали обсуждать все подробности прошлой ночи, что получалось вычленить из-за закрытой двери. Отрицать факт того, что все расстроились, нельзя. Все-таки несмотря на городскую неприязнь к Мастеру, здесь, на винокурне, он был любимчиком. Красивый, вежливый и справедливый. Множество эпитетов сопровождали персону Кэйи. Из-за чего он был желанной партией большинства, что жили в той окрестности. Однако, как только служительница церкви начала здесь маячить, все переменилось. От нее пахло табаком, она носила охотничьи сапоги, а ее юбка не скрывала теплых штанов. К тому же сестра Розария была очень высокой, грубой и больше походила на мошенницу, к которой лучше не становиться спиной. Высказать свою позицию никто не решался, однако то недовольство, что вызывала сестра, никак не прекращалось. Аделинда пыталась рассудить всех, логически предполагая, что Мастер сам в праве выбирать кого любить, однако мало кого это убеждало. Главную горничную саму начали грызть сомнения: она стала замечать то, что говорили злые языки, пока все не решила одна ночь. После очередного патруля Кэйа вломился в дом с пробитым плечом. Кровь пачкала дорогие ткани. Стрела Фавония блестела смертельным наконечником, рана искрилась остатками электроэнергии. Скорее всего, завербованная Фишль выстрелила в подозрительную фигуру, раня рабочую руку Кэйи. Мастер недовольно шипел, его глаз полнился слезами, однако он держался, не смея показывать слабость. Пока не пришла Розария. В отличие от деревенских девочек, она была чуть более знакома с медициной. Монахиня перевязала рану, остановив кровь, а после нежно провела рукой по скуле мужчины, пробив его на тихие слезы. Его расстроило что-то сильнее ранения. Розария в полной тишине только одной рукой стерла с Кэйи Мастера, открывая глазам старой горничной того самого мальчишку, что только привели в новый дом. Магия, которой обладали ее тяжелые руки, привыкшие к копью, вызвала тихий «ох». На нее грозно глянули фиолетовые глаза, однако их хозяйка все равно молчала, уделяя внимание только виноделу. Шепча что-то только ей, он утыкался монахине в плечо, роняя синие пряди на лицо. Она не отвечала, внимательно слушая, проводя по дрожащему телу аккуратными пальцами. Сумбурные слова не складывались в единую картину, Кэйа путался, пока совсем не затих, становясь совсем маленьким и невесомым в чужих руках. Розария все еще молчала, пока неожиданно не начала говорить совсем не своим голосом. Нежным, насколько только могла, слова были наполнены теплом, поддержкой и неимоверной любовью, которая скрывалась за ледяным фасадом сестры. Она проводила аккуратным движением под глазной повязкой Альбериха, проходилась по всем его шрамам, скрытым за дорогой одеждой, рассказывая, что не видит в них слабость. Она отпускала все печали мужчины прочь, давая понять, что несмотря на весь мир, здесь и сейчас она любит его, она ценит его, она рядом с ним. Утопая в этой балладе любви, Аделинда, которой позволили это лицезреть, теперь понимала всю важность этой несносной монахини. Она сделала то, что не получилось ни у кого: она открыла Кэйю, стала той опорой, что ему так не хватало с самого начала, одарила той любовью, которой не хватало ему все это время. — Спасибо, — могла лишь ответить горничная, опуская лоб на спину священнослужительнице.