Гвардия Тейвата

Клиффорд смотрит на тяжёлую дубовую дверь так, будто на ней высечены ответы на все вопросы в жизни. Каждый следующий миг того, как он разглядывает резной орнамент, всё сильнее отдаёт гулкими ударами в его голову, а тревога охватывает нутро пожирающим пламенем сомнений. Клиффорд мнётся, Клиффорд боится до дрожи в костях, но сейчас отступать уже некуда. Он привёл за собой три сотни солдат, что сейчас ожидают от него только победы в этой ментальной мясорубке. В семейный особняк с ним зашли только трое, что сейчас стоят за его спиной. Аксель не выдерживает, делает пол-оборота головой, встречается со взглядами близких. Захарий смотрит на него с полным пониманием, Дилюк — с решимостью. В глазах Алоны виднеется тревога. В голове Акселя активно вертится мысль, что ему нужен ещё денёк на то, чтобы обдумать всё происходящее. Совсем малость больше времени, чтобы набраться смелости и отрепетировать то, как он скажет своему отцу о том, что всё происходящее неправильно и так быть не должно. Не престало ему быть первым Клиффордом, что получает свою власть через переворот. Эти мысли разрастаются корнями по всему нутру Акселя, плодят ещё больше сомнений и раздумий в столь неподходящее время. Он мотает головой, крепче сжимает рукоять клинка в ножнах. Клиффорд идёт выполнять свой долг по защите прав и свобод граждан своих земель. Дверь открывается со звоном петель, что сейчас непривычно громко бьют по горящим ушам Акселя. Он ступает внутрь покоев, а его сердце пропускает удар, стоит заметить отца, что сидит в свете одинокой свечи за столом и, подперев голову рукой, смотрит на ступившую в помещение делегацию так, будто все карты на его руках, и сейчас он будет отчитывать провинившихся подчинённых. — Отец... Нам нужно поговорить. — Аксель вкладывается всеми оставшимися физическими и духовными силами в то, чтобы его тон звучал хоть немного уверенно. — Да, сын, многое тебе придётся мне объяснять. Я ведь правильно понимаю, что мне втыкают нож в спину? — Ганс говорит поразительно спокойно для сложившейся ситуации, а за его спокойствием отчётливо слышится готовящийся град точно выстроенных друг за другом слов осуждения. — Тебя пытаются образумить и заставить послушать свой собственный народ. — В таком случае, я хочу, чтобы мой народ послушал меня ещё раз, — правитель встаёт из-за стола и медленным шагом начинает обходить комнату. — Когда я пришёл к власти, этим землям грозил крах. Мой отец, твой дед, — Ганс смотрит прямо в глаза сыну, — камня на камне не оставил мне в наследство. Почти всё пропил, проиграл и прожёг. Захарий, может, ты помнишь, как голодали все на наших землях, когда я только стал правителем? — Клиффорд опирается на стол и кивает в сторону командира Алых. — Всё ещё не выбрасываю картофельные очистки, — выдыхает Захарий, нехотя соглашается с правдой от нынешнего правителя. — Или, может, ты, Алона, подтвердишь то, как любой найдёныш под дверью может стать уважаемым человеком на наших землях и с нашими ресурсами? Алона скалится в ответ, внутри неё бушует желание хорошенько высказать отчиму всё, что она думает о его характере и методах воспитания их с Акселем. Вместе с этим она прекрасно понимает, что её тут же поставят на место словами о её кровной непринадлежности к семейству Клиффордов. Что ей тут не рады и вообще она нахлебница, должна быть благодарна за то, что ей дали и прочее. Ужасный исход диалога с ужасным человеком. И он мог быть только таким. Дешёвые манипуляции были любимым инструментом их папаши. У Алоны получалось от них уворачиваться путём хождения по границе своих возможностей. Плодотворная учёба исключительно на "отлично" и постоянное физическое изнеможение в обучении боевым искусствам нередко доводили её до того, что ей приходилось забиваться под стол и скулить от своей усталости в попытках соответствовать уровню дома, который её приютил. Аксель же, сколько она помнит себя и его, постоянно слышал от Ганса слова разочарования в нём. Получил "хорошо" вместо "отлично" - "смотри на сестру, что лучше тебя, недоумка". И стоило Акселю хоть немного не уложится в мнимые ожидания отца - он получал ушат дерьма за шиворот. Даже в избитом чуть ли не до полусмерти состоянии, после боевых "крещений" с лучшими воинами в Алой Гвардии, он видел лишь спину отца, который скалил в отвращении зубы от того, что его сын дал превратить себя в порванную тряпку, а не вышел из поединка победителем с гордо поднятой спиной. Алона прекрасно помнит эти моменты, ведь лежала такая же напрочь избитая рядом, из последних сил сдерживая слёзы и истерику от боли и того, в какую жизненную мясорубку их помещали. Но они всегда были друг у друга. И Аксель каким-то невероятным образом находил силы не закрыться в себе, а продолжать идти дальше, словно знал, что дальше есть нечто светлое, что сделает его и её жизнь в разы лучше. И даже сейчас спина Акселя, что заслоняет её от очередной последующей брани отца, выглядит так, будто он точно знает, что делать дальше. — И каждый из нас здесь благодарен за это, однако... — Однако что, сынок? — Перебивает Акселя Ганс. — Я могу хотя бы раз быть выслушан с уважением? — Клиффорд изо всех сил старается не рычать в ответ, он практически попался на очередную удочку манипуляций. Внутри у него сжатый склизкий ком сомнений, что будто бы режет горло с каждым словом, но он продолжает держать чувства в узде, хоть и ощущает себя декоративной собачкой, которая лает и одновременно с этим невероятно дрожит от страха. — Дерзай, раз уж привёл себе группу поддержки.— Насмехается Клиффорд-старший, начинает неспешно обходить стол кругом, ровно как и его сын. Аксель и Ганс выглядят как воины на арене, что готовятся биться насмерть и оценивают своего врага, медленно обходя поле боя, чтобы после набросится друг на друга с первобытной жестокостью. Внутри остальных собравшихся зреет чувство того, что они из первых рядов наблюдают историческое событие, а каждый шаг и слово людей перед ними будет высечено в веках. — В гвардии недовольны, люди не хотят становится завоевателями, им нужен покой в собственном доме, а не чужие богатства. Наши подданные не хотят сотрудничества с сомнительными людьми севера и, тем более, участвовать в их интересах. — Аксель говорит медленно и чётко, его слова лишены агрессивных выпадов и лишь констатируют факт. — Наши подданные? — едко усмехается Ганс. — Здесь есть только мои подданные, сынок. Испокон веков эти воины доверяли нам вести политику во благо всех на этих землях. Эти люди с севера умны и сильны, они станут нашими прочными союзниками в грядущих временах и позволят сохранить мир и порядок в наших землях. — Ганс прочно уверен в своих убеждениях насчёт новых союзников. — А что насчёт мнения наших людей об этом? Ты просто поставил их перед фактом, решил выгнать с земель тех, кто против экспансии. Разве так поступают Клиффорды, разве этим мы известны для наших подданных? — теперь уже Аксель звучит убедительно в своей позиции. — Не будь таким узколобым, этот союз позволит жить лучшую жизнь нашим потомкам. Объясню тебе по-детски, раз ты всё ещё такое же дитя, каким всегда был. — откровенно издевается над сыном Ганс, — Все те книжки о героях, что жертвовали собой ради других и близкие им люди затем жили свою лучшую жизнь. Всё, что происходит - то же самое. Твои действия сейчас сделают жизнь всех лучше лишь в моменте, но не в перспективе! Зачем нам воины, которые не видят битв? Мы словно выковали меч, который храним в ножнах и не хотим применять! — Может потому что у нас не меч, а щит?! Наши воины помогают хранить мир во всём Мондштадте уже четыре века! Мы должны... — Достаточно! — удар Ганса по столу разбивает напряжённую атмосферу и всех вокруг будто бы прошибает разряд тока по всему телу. Аксель же из последних сил держится, чтобы не дать себе рефлекторно прикрыться руками от угрозы, которую он чувствует от отца всю сознательную жизнь. — Я принял решение, я уверен в своём решении и никто, кроме меня, здесь, видимо, не понимает, как нам важно оказаться на стороне победителей. Какой прок в следовании старым устоям, если без отказа от них мы не построим будущего?! Аксель лишь глубоко вздыхает и прикрывает глаза от речей Ганса. Дальнейшая попытка диалога виделась бессмысленной, поэтому наследник решает разыграть свой главный козырь в рукаве. — Знаешь, пап, а ведь когда я жаловался своим друзьям в гвардии на наши взаимоотношения, то они хотели тебе лицо разбить за твой методы воспитания, — Клиффорд говорит это удивительно расслабленным тоном. Все в комнате, кроме нынешнего правителя, понимают, что до окончания власти Ганса остаются считанные минуты. — Ты к чему это клонишь, сопляк? — Напрягается правитель. Аксель же следует к балкону, открывает дверь и жестом приглашает отца выйти на него. Тот, незаметно для себя, нервно сглатывает, несколько пугаясь твёрдой решимости сына в глазах в данной ситуации, однако его ноги сами по себе идут к балкону, что выходит в обширный двор поместья. С каждым шагом по белому граниту ноги Ганса слабеют. Ещё от самой двери были видны яркие фонари, затмевающие ночное небо, а также звуки возни и болтовни где-то ниже. Как только правитель смотрит во двор, его тело столбенеет от страха и быстро растущего отчаяния. Толпа воинов гвардии в броне россыпью усеяла двор в его ожидании. Стоило первым из них заприметить нынешнего правителя, как они начали подниматься с привала и организовывать строй. Повсеместно начал подниматься гул недовольства, некоторые стучали древками копий по земле, другие - мечами по своим щитам. — Мы не будем воевать за чужаков! — Это наша земля, это наши правила! — Мы за Мондштадт, а не за Север! Нрав самых буйных воинов гвардии быстро создал нужное настроение для полной деморализации Ганса. Кроме лозунгов за сохранение своего статуса защитников Мондштадта, в Клиффорда летели и личные оскорбления. Солдаты выполняли чёткий и ясный приказ своего будущего правителя: унижать своими словами и духом, но не прибегать даже к самым малым разрушениям. Стоило показаться на балконе рядом с отцом Акселю, как гвардия сразу стала стихать и ждать развязки ночи вопрошающими взглядами. — Прости отец, но никто не хочет этих изменений и тем более сражаться за кого-то, кто предлагает нам слепые завоевания и расширения, которых никто не просил, — Аксель звучит беззлобно, но полностью уверенно в своих словах. — Мы дадим тебе поместье и прислугу, в котором ты сможешь также помогать жить нашим землям, но отныне править буду я. — Да кто захочет пойти за тобой, мелкий... — шипит сквозь зубы Ганс и испепеляет сына исподлобья своим взглядом. — Кто готов идти за мной?! — Тут же спрашивает Аксель у своих подданых. — Мы! — толпа взрывается рёвом одобрения. Практически испечённый новый правитель позволяет себе на один момент насладиться счастьем от поддержки людей, чьи взгляды он разделяет и кто был ему близок всю сознательную жизнь. — Пап, правда, хватит крови, будто бы в мире её недостаточно. — Аксель протягивает руку отцу, чтобы пожать её и прийти к согласию. Ганс же сжимает костяшки пальцев на перилах балкона добела, скрепит зубами и пялит вникуда. Его молчание и сгорбленная поза с каждой секундой всё быстрее выжирают надежду Акселя на мирное разрешение конфликта, но его идеалы не позволяют ему отчаяться и заставляют верить в то, что всё будет хорошо. — Всё что я строил... Всё через что прошёл... И отдать тебе? — дышит яростью Клиффорд. — Да не в жизнь! Со вскриком отчаяния Ганс набрасывается на сына с кинжалом, который всё это время был спрятан за пазухой. Никто ничего не успевает понять и все приходят в себя лишь в момент, когда нисходящий удар пересекает правую бровь, глаз и щёку Акселя. Тот успевает лишь отшатнуться, однако разъярённый отец успевает в этот момент всадить ему кинжал в бок. Алона реагирует первой и в один рывок оказывается на дистанции шага от отца и брата, уже наморозив клинок с помощью своего глаза бога и приготовившись срубить Гансу голову, однако внезапно появившаяся стена огня и волна силы отбрасывает её назад. Дилюк, отреагировавший момент позже, успевает подхватить девушку. — Ты что творишь?! — срывает голос Алона на Дилюка, считая, что тот отрезает её от брата. — Это не я! — орёт Дилюк, также ошарашенный происходящем. Алона рывком встаёт с рук Рагнвиндра и направляет струю холода в сторону стены, желая пробиться, однако языки пламени обжигают руку Клиффорд в ответ, заставляя ту вскрикнуть от боли. Она встаёт и хочет снова двинуться в пламя, однако её закрывает щитом Захарий. — Не дури! Убьёшься же! — кричит мужчина, держа в охапке девушку. — Мы должны пробиться к нему! — отчаянно пытается освободиться из хватки наставника Алона, однако замирает, стоит ей только разглядеть силуэты в огне. Она отчаянно ищет любой опознавательный знак, чтобы понять, кто ответственен за эту стену огня и кто внутри неё является победителем. Её глаза отчаянно метаются между фигурой справа, что отползает в страхе куда подальше, и силуэтом слева, что твёрдой походкой двигается к своей жертве. На долю секунды языки пламени приспускаются и Алона с облегчением наблюдает брата, что, несмотря на полученные ранения, стоит твёрже и прямее, чем она помнила его когда-либо. Вместе с этим в девушке быстро назревает тревога и опасения за родного человека. Он получил благословение богов? Откуда это пламя? Что он сделает с их отцом дальше? Ганс чувствует себя самым ничтожным человеком в жизни, будучи запертым в пламенной тюрьме вместе со своим сыном. Взгляд на порезанное и истекающее кровью лицо сына, застывшее в гримасе первобытной злобы, заставляет его непроизвольно хныкать от страха того, что его ждёт дальше. Аксель же неумолимо движется в сторону своего отца, от вида которого его тошнит. В голове бьёт набатом "Жалкий, жалкий, жалкий", а огонь, внезапно образовавшийся вокруг него, интуитивно подчиняется и греет так, будто бы он управлял им всю свою жизнь. Клиффорд даже не обращает внимания на клинок, торчащий из его бока, ровно как и на незрячий правый глаз, который заволокла спёкшаяся кровь. Сила и решимость пронзает всё его тело для того, чтобы сделать самую важную вещь за всю свою жизнь. — Ты! — цедит Аксель сквозь зубы, хватая отца за ворот и поднимая к себе. — Всю мою жизнь ты травил меня, словно я был ничтожеством. Всю свою жизнь я считал себя неправильным, недостойным, — в руке Клиффорда возникает пылающий клинок, который он подставляет к горлу отца. — Но всё это время ничтожеством был лишь ты! Аксель с размаху вонзает оружие из чистого огня в Ганса, после чего нагнетает весь огонь и жар вокруг себя внутрь тела бывшего правителя. Адские крики боли от сожжения заживо изнутри заглушают все звуки вокруг и заставляют окружающих с ужасом смотреть за происходящим. Алона инстинктивно тянется к брату, из её глаз непроизвольно идут слёзы, а рот открыт в немом крике от ужаса, который творится на её глазах. Дилюк же опустошён и не верит тому, что происходит на его глазах. Захарий же со всеми усилиями держит молодёжь от бездумных рывков в сторону друга, но вместе с этим чувствует внутри великую тяжесть. "Это не так, как должно было начаться его правление, не так, неправильно..." Крики замолкают и Аксель резким движением скидывает обугленные остатки тела отца с балкона, к ногам своих новых подданных. Он смотрит вниз и одновременно вникуда, в ушах стоит звон, толком не ощущает своё тело и знает лишь то, что сделал что-то из ряда вон выходящее. Что-то, что изменило его жизнь. Новый правитель медленно оборачивается и скатывается на землю, прислоняясь спиной к перилам. Где-то в отдаление он слышит шум и размыто видит несколько приближающихся к нему фигур. Мысли уходят на второй план, ему кажется, что он очень быстро засыпает. Лишь звон чего-то о гранитный пол привлекает его взгляд и заставляет на секунду прозреть. Рядом с его рукой, в которой возник клинок, которым он прикончил отца, лежал Пиро Глаз Бога.