Himmlers Herz heißt Heydrich

Гиммлера колотило мелкой дрожью. Аккуратно снимая с начальника насквозь мокрый плащ, Гейдрих гадал, от чего рейхсфюрера трясло больше — от злобы или от холода. — С-своо-ло-чи, — сквозь зубы прошипел Гиммлер. — Не принимайте это так близко к сердцу, за неделю они всё исправят… — пытался утешить его Гейдрих, оглядываясь и прикидывая, куда повесить одежду, с которой текло в три ручья. — Я не про это! — сипло огрызнулся Гиммлер, — Какие идиоты не додумались захватить зонты?! Какие олухи решили организовать нам эту чёртову пешую экскурсию в ноябре месяце? Куда смотрели, в конце концов… — Герр Гиммлер, может вам помочь переодеться в сухое? — устало перебил Гейдрих, ещё в автомобиле наслужившийся претензий к бестолковым адъютантам, шарлатанам-синоптикам, непредсказуемо переменчивой погоде и, в конце концов, чуть ли ни к самому господу богу, и не хотел слушать эту заевшую пластинку по новому кругу. — Я сам! — бросил Генрих, с трудом стянул с ног сапоги и, оставив их сиротливо лежать посреди натёкшей с него у двери лужи, проследовал в комнату. По коридору протянулась цепочка влажных следов… Гейдрих в задумчивости уставился на них, судорожно соображая, за что схватиться первым. — В этой квартире есть хоть что-нибудь из одежды?! — от души погромыхав ящиками шкафов и комода, риторически вопросил Гиммлер у пространства. Он нетерпеливо постукивал пальцами по столешнице. Рядом тут же материализовался Гейдрих. — Скорее всего нет. Мы давно не были в Кёнигсберге, а искать что-либо сейчас уже поздно, — он взглянул на часы, стрелка которых уже сдвинулась с отметки часа, — думаю, стоит отложить это до утра. — Пусть найдут сейчас же. Где телефон? — Герр Гиммлер, сейчас все сотрудники либо в работе, либо спят («Редким урывочным сном!» — хотел было он прибавить), а снимать для такой надобности кого-либо из охраны я вам не позволю, — высказался с чуть большей, чем того требовала субординация, категоричностью Рейнхард. Рейхсфюрер сложил руки на груди и поверх очков с укором посмотрел на подчинённого, имевшего наглость отстаивать свою точку зрения. — Also gut, — процедил он, как будто делая громадное одолжение, смиряясь с этим неудобством, — я займусь своими делами, а вы, Рейнхард, разобравшись с насущным, нанесите-ка ознакомительный визит на кухню. Посмотрите, что у нас есть из провизии, — Гиммлер, согласившись с ультиматумом Гейдриха, всё же хотел оставить последнее слово за собой. — Jawohl, — ответствовал Рейнхард.

***

— Also, герр Гиммлер, — раздалось из кухни через десять минут, — В нашем распоряжении: некоторое количество почти засохшего овсяного печенья, ваш ромашковый чай, неизвестно, когда початая, но вроде ещё годная к употреблению бутылка красного вина, баночка мёда и целый ящик трав и специй к блюдам, которые мы при всём желании не сможем приготовить. На этом из съестного всё, — доложил Рейнхард итоги разведки. — Не густо, хотя… Минуточку, — донеслось из комнаты. Не теряя понапрасну времени, Гейдрих, присев на корточки, с головой погрузился в изучение содержимого кухонного шкафа, пытаясь прикинуть, что бы могло им пригодится из кухонной утвари… Тем временем на кухню вошёл Генрих. — Думаю, мы можем сделать глинтвейн, — произнёс он, в задумчивости потирая подбородок, — согревающее было бы весьма кстати… Рейнхард обернулся на голос. Генрих стоял в дверях и вытирал маленькой тряпочкой стёкла очков. На нём были чёрные носки на подтяжках, тугим кольцом охватывающих его голени под коленом; укороченные и свободные полукальсоны и тонкий вязаный жилет на рубашку, как бы в нерешительности расстёгнутую только на одну верхнюю пуговицу. Рейнхард внимательно осмотрел его снизу-вверх. Наконец, начистив свои очки до хрустальной прозрачности, Генрих водрузил их себе на нос и воззрился на Рейнхарда. Их взгляды встретились. — П-прекрасная идея, рейхсфюрер! — выдал Рейнхард, вспомнивший, что нужно хоть как-то отреагировать на сказанное. Он поторопился отвернутся, закрыть шкаф и встать, усилием воли заставляя себя не коситься на Генриха. Тот, наблюдавший необычную суетность Гейдриха, лишь проводил его задумчивым и чуть мутным от усталости взглядом. — Заткнись, подхалим, — сквозь зевок произнёс он, знаменуя тем окончательный переход на неофициальный тон, и плюхнулся на стул, — лучше глянь кастрюлю побольше и доставай вино и специи. Захлопали дверцы, застучали об кухонный стол разнообразные предметы: явилась свету и запылённая, но, благо, почти полная бутылка тёмно-зелёного стекла, и гранёная баночка засахарившегося жёлтого мёда, и жестяная коробка с множеством благоуханных конвертов, свёртков и маленьких мешочков. Рейнхард закатал рукава по локоть и поставил на конфорку почти новую эмалированную кастрюлю. Генрих сидел за столом подперев рукой щёку и наблюдал за верными и аккуратными движениями Рейнхарда: чирк спичкой — и уже горит, неверно колыхаясь, голубая огненная корона под кастрюлей, вот глухо, с железным проблеском, стучит об дно раковины брошенная туда пробка и льётся бордовая струя, разбиваясь о дно с постепенно стихающим звоном. Рейнхард уже открыл короб с пряностями, но Генрих счёл нужным вмешаться в процесс: — А уж этим займусь я, — подвинул он локтем Рейнхарда, — ты всё равно в этом ничего не понимаешь… — и принялся перебирать содержимое коробки. Рейнхард не возражал. Он наблюдал, как несколько оживившийся Генрих даже с неким энтузиазмом взялся за раскопки: с ярой педантичностью и громким шорохом он разворачивал каждый кулёк, конвертик и свёрточек, совал суда нос, критически нахмурюсь или благосклонно кивнув головой, откладывал его в одну или другую сторону. Рассыпав содержимое нескольких пакетиков и пару раз звонко чихнув, он закончил потрошить несчастную коробку и, обозрев итоги изысканий (горку из десятка разнообразных кульков) он тоном хирурга на сложной операции отдал распоряжение: — Ложку. Рейнхард опасался, что разошедшийся Генрих (натура, склонная к гигантомании и не обладающая хорошим глазомером) сейчас вывалит в кастрюлю килограмм-другой специй, поэтому выдал ему самую маленькую кофейную ложечку. Но Генриха это не остановило. В кастрюлю, по очереди полетели: ложка сушёного имбиря, пол-ложечки гвоздики, пяток звёздочек бадьяна, щепотки три мускатного ореха, анис… — Может, хватит..? — с некоторой тревогой наблюдая за творческим порывом рейхсфюрера, заметил Гейдрих. — Не отвлекай… — не дал пощады Генрих, — вот, ещё немножко и, думаю, хватит… Его «немножко» содержало в себе: две ложки молотой корицы, пару стручков ванили, сколько было сушёной ромашки, лавровый лист, ещё немного корицы, от щедрот имбиря, чуть розмарина и щепотку апельсиновой цедры. Последней каплей было полбанки мёда, глухо ухнувшего куда-то вглубь благоухающего варева. Рейнхард облегчённо выдохнул. Но рано. Генрих на мгновение задумался, помешивая глинтвейн поварёшкой. И решил сделать финальный штрих. — Перец — в глинтвейн? — с нескрываемым скепсисом уточнил Рейнхард. — Душистый — именно то, что нужно для согревающего эффекта, — авторитетно заявил Генрих на правах специалиста в травах и специях, высыпая на глазах изумлённого Рейнхарда в кастрюлю добрую горсть серых бусинок. — Любишь погорячее..? — сострил Рейни, наблюдая процесс. И увернулся от поварёшки, которой замахнулся на него Генрих, — всё-всё, делай как хочешь, — сдался он, поднимая руки. Хайни многозначительно погрозился половником. Рейни всё понял убрал руки за спину. И Генрих снова углубился в размешивание глинтвейна. Решив, что пора бы и снять пробу, он зачерпнул чуток, поднёс к губам… — Ай! Ложка, от неожиданности им выроненная, звякнула о дно кастрюли. Рейнхард тут же подлез к нему под руку и отобрал поварёшку. — Ууй-ди отсюда! — замахал он на него руками и прогнал Хайни обратно на его стул, подальше от всего горячего, острого и тяжёлого, что наверняка могло причинить вред неловкому Генриху. — Ты бы меня ещё с кухни выставил, — почёсывая обожжённую верхнюю губу, казалось, чуть усмехнулся он. — И выставил бы, — сурово подтвердил Рейни из-за плиты. — А почему сейчас не выставил? — прищурившись, полюбопытствовал дотошный Хани, снова устроившийся на прежнем месте. — А… Потому что глинтвейн уже готов, — нашёлся Рейни, выключая газ.

***

— Знаешь, а всё-таки неплохо мы здесь устроились, — потянувшись к тарелке с печеньем, стоявшей на журнальном столике перед диваном, заметил Рейни, — что думаешь? Он глянул на Генриха, который уже мирно посапывал на его плече. Усталость, вино и общая атмосфера спокойствия и уюта разморили Хани, так что у него не было никакого желания думать о том, что и на сколько подобает человеку его должности и ранга, да и о прочей пустой и наносной ерунде... Поэтому он не без удовольствия устроился под боком Рейнхарда и положил свою голову на его плечо. — Неудобно же тебе, шею свернёшь, — проворчал Рейни, забирая из рук уснувшего пустую кружку. Он освободил плечо и аккуратно переселил Хайни к себе на колени, пытаясь особо не ёрзать, чтоб не разбудить спящего. — Так-то лучше. Он всмотрелся в прикорнувшего на его коленях человека. Круглое лицо, маленький подбородок, веснушки, очки. Куцые усики, похожие на штрихи острого карандаша. И алеющее левое ухо, которое он отлежал на его плече… Ему показалось, что на лице спящего Генриха можно было разглядеть некое почти ангельское благодушие. Но Гейдрих хорошо знал своего начальника — как с одной, так и с обратной стороны… Разительная разница в характере Гиммлера и Хайни его от чего-то не удивляла — он принимал это почти как должное. Настоящей загадкой было для него другое… «Странно, — подумал про себя Рейнхард, — казалось, с чего бы я…» Он почему-то внезапно и остро почувствовал мимолётность этого момента. Мелькнёт и канет в Лету этот ноябрьский вечер с его уютом, мягким диваном и неповторимым генриховым глинтвейном — сваренным из случайных крох, будто бы специально оставленных на этот случай. Завтра утром они (как всегда спешно) уйдут отсюда и снова нырнут, как в омут — в водоворот безжизненных бумаг, сухих приказов и вопросов исключительно высокой важности, требующих срочных и единственно верных решений, и, может быть, никогда не вернуться на эту квартиру, в которой и следа не останется от их пребывания. Снова гонка, снова работа, которая должна быть выполнена вчера, сон урывками на совещаниях, снова перекидываться по-канцелярски взвешенными и чёткими фразами, на Вы — «Вы, герр Гейдрих», «Вы, герр рейхсфюрер», смотры, заседания и… Мгновения. Такие, как это. Неописуемо бесконечные в моменте и столь же бесконечно мимолётные, когда оборачиваешься на них назад. Мгновения — стоп-кадры. Отчерчивающие, как абзац, кусочки жизни. Неосознанно запоминающиеся лучше любого доклада и речи — какими бы они не были важными, — сверкающие и яркие мельчайшие детали, складывающихся в единое ощущение, как осколки хрустального шара. Находит даже подозрение, глупое, наивное, будто ради этих мгновений и стоит жить… Рейнхард ощущал это. Но ему катастрофически не хватало поэтичности для описания того, что он чувствовал. Он провёл костяшкой согнутого пальца по намечавшейся на мягкой щеке скуле, скользнул по обнажённой шее. Уже коснулся двумя пальцами дужки очков, съехавших на кончик носа… Но, закусив губу, с усилием, давшимся ему с ощутимым трудом, Рейнхард сжал чуть подрагивающие длинные пальцы в кулак и убрал руку. «Нет, пусть поспит, — твёрдо решил Гейдрих, — пусть наконец-то нормально поспит. Не буду его тревожить». Он хотел думать, что решил твёрдо — раз и навсегда. Слово его — гранит, разум ясен и холоден, а сердце — железно. Так он убеждал себя, закрыв глаза и пытаясь забыть, что кто-то такой безмятежный и близкий лежит у него на коленях. Где, где его арийская, по праву крови властная натура, если он не может взять верх даже над своими чувствами? «Истинно арийское происхождение подтверждается способностью к предельной рациональности», — чьи это слова? Нет, не фюрера, и даже ни Геббельса, но чьи? Рейнхард задумался. И вспомнил. Открыл глаза и снова опустил взгляд на Хайни. И поймал себя на том, что кончиками пальцев проводит по его волосам. Когда-то аккуратно приглаженные, намокшие и уже высохшие, они слиплись местами в острые неряшливые иголочки, коловшие пальцы Рейнхарда. «Загнать его в ванную, что ли..?» — скользнула в его мозгу мимолётная идея. Но он тут же выкинул и её, и все набежавшие сомнительные мыслишки из головы. Рейнхард глянул на циферблат. Доходил третий час, и тёмной ноябрьской ночи, казалось, не было конца.

***

Он проснулся сразу — словно ощутив толчок в плечо. Ночью поднялся небольшой шторм. Хоть отроги Земландского полуострова, коса и воды Фришехаффена защищали Кёнигсберг от сильных осенних и зимних штормов, ветряная погода неизменно приходила в город с наступлением холодов. Порой взвывая в окнах шумел ветер и ветви глухо, с хрустальным отзвуком стучали в оконное стекло. Пробудившись, Генрих никак не мог снова спокойно заснуть. Сон находил на него волнами, как воды на берег — ненадолго, зыбко, сменяясь неясной полудрёмой, в которой его мысли начинали вести, казалось бы, самостоятельную от разума жизнь, приобретая совершенно причудливые, странные образы, достойные капри́чос Франсиско Гойя… Только Генрих, казалось бы, окончательно засыпал, как громкий (сравнимый, как казалось ему, с паровозным гудком) взвой ветра сгонял с него всякий сон. Ему было как-то не по себе. Он вглядывался в тени на шторах, пытаясь унять буйное воображение. Вдруг за окном раздался звук упавшего на асфальт камушка. «Наверно, это кусочек черепицы…» — попытался убедить себя Генрих, судорожно вспоминая, черепичная ли у этого дома крыша или нет. Факт пограничности территорий Восточной Пруссии с маленькими прибалтийскими республиками, наверняка кишащими шпионами всех мастей, тоже спокойствия не доставлял. Генрих зажмурился и мысленно попытался прикинуть, сколько километров разделяло Кёнигсберг и Россию. Получилось как-то до ужаса мало. «Квартира ведь конспиративная, кто может знать, что мы здесь, и наши агенты ведь не дремлют, не…» — уговаривал себя Гиммлер, насторожённо вслушиваясь в каждый звук. Внезапно что-то отчётливо хрустнуло и с глухим стуком упало на землю. Гиммлер чуть не подскочил и кинул быстрый взгляд на прикроватную тумбочку. На ней, кроме футляра для очков лежал, чуть поблёскивая в мутном фонарном свете воронёными боками, верный рейхсфюрерский Walther. «А вдруг у него бомба!?» — как мышь через пустую комнату, пробежала в его мозгу откровенно паникёрская мысль. «Хватит!» — одёрнул он себя и лёг. Через минуту он подумал: «Хорошо бы узнать у Гейдриха, как именно он организовал нашу охрану… Тем более, я так никого и не заметил. Сходить что ли, уточнить. Может быть, ему тоже не спится…». Наконец-то он нашёл причину для визита к Гейдриху. Не без некоторого колебания, он, стараясь не шуметь и по пути наступив на все скрипучие половицы, проскользнул в комнату Рейнхарда. Генрих опустился в кресло у окна и выжидающе глянул на Гейдриха. Тот, казалось, спал крепким, здоровым сном. Он перевёл свой взгляд на окно и, всмотревшись в черноту ночи, увидел всё те же мелькающие голые ветви, которые трепал штормовой ветер. Казалось, в спальне Рейнхарда буйство стихий было практически не слышно. Он постарался поудобней устроиться в кресле и внимательно слушал, как размеренно дышит во сне Гейдрих. Шли минуты, Генриха клонило в сон. Понимая, что он уже совсем клюёт носом, он от греха подальше снял очки и положил их на тумбочку у кровати. Генрих попытался опереть голову на руки. Положить голову на левое, потом на правое плечо. Пристроить голову на подлокотнике… Но шея предательски затекала, казалось бы, в любом положении. Генрих тяжело вздохнул и признал, что план немного посидеть в кресле, а потом пойти к себе, с треском провалился — ему было невероятно лень возвращаться. План В, заключавшийся в том, чтоб наутро невозмутимо сделать вид, будто бы он лишь пару минут назад присел в это кресло, так же был мало похож на реальность. Он глубоко задумался над этой неразрешимой проблемой. Но смутные и редкие мысли уносились, ускользали от него, как туман. В этой медлительной мысленной погоне прошло несколько минут, в течении которых Генрих зевнул наверно раз шесть. Наконец, переборов в себе гордость, предубеждение, здравый смысл и всю ту странную смесь противоречивых чувств, что смущали его мозг и сердце, измученный раздумьями и дремотой Генрих встал и подошёл к кровати. Даже с неким удовлетворением от собственной решимости он откинул край одеяла и сиротливо устроился на самом краю. Тут же его решительно притянули к себе сильные руки. — Ну наконец-то, — совершенно не сонным голосом проворчал за его спиной Рейни. — Ты всё это время не спал, хитрец?! — тихо возопил Хайни, хотя, собственно, и ожидал от него чего-то подобного. — Я наблюдал, — шёпотом пояснил Рейни, щекотно дыша ему в спину, — ты дрожишь, — заметил он, — замёрз? — Гм… Да, наверное, — Генрих не хотел признаваться, что ему было просто на просто страшно в одиночестве. А что ещё, кроме банального страха, могло занести его сюда? — Тогда я тебя согрею, — промурлыкал Рейни за его спиной.

***

В замочной скважине лязгнул ключ, и суетливый адъютант, не снимая шинели и фуражки, зашёл в квартиру, где уже почти высох свежевымытый пол. Спешно оглядевшись, он быстрым шагом направился к первому увиденному дверному проёму. Это оказалась гостиная: каминная полка, пустой журнальный столик, диван, сервант… Нету. Где же? Срочно, срочно… Адъютант бегло, но тщательно осмотрел спальню, ванную и кухню. — Где же, чёрт побери?! — пробегая взглядом по обстановке, пробормотал себе под нос адъютант. И заметил дверь второй спальни. — Вот же он, — на тумбочке у аккуратно заправленной кровати лежал небольшой чёрный футляр, в котором белела маленькая тряпочка для очков. И почему горничная его не тронула..? Адъютант закрыл футляр, сунул его в карман и глянул на часы. Дверь пустой, избавленной от каких-либо признаков жизни квартиры с лязгом захлопнулась.