Himmlers Herz heißt Heydrich

Его разбудил солнечный луч, прокравшийся в комнату из-за наспех задвинутых штор. Ярко-медовая полоса утреннего солнца, косой чертой разделившая комнату на две неравные части, будто нарочно остановила свой бег точно на лице Генриха. Он нахмурился и попытался отодвинутся в тень. Но ему мешала рука Рейнхарда. Генрих попробовал уткнутся носом в подушку. Через полминуты ему стало душно. Может приткнуть голову под ней.? Но тогда бы пришлось сгонять с неё Рейнхарда. Тот бы, конечно, уступил ему и подушку, и одеяло, да и всю кровать целиком, но Генрих сразу же отмёл такой вариант. Не раскрывая плотно зажмуренных глаз, он прокряхтел что-то неодобрительное в адрес вездесущего солнца и попытался натянуть одеяло на глаза. Первые сантиметров десять дались ему без особого труда, но на полпути к переносице оно заартачилось, встало и никакие усилия не помогли Генриху завладеть даже той относительной темнотой, что так заманчиво обещал край одеяла. Тяжело вздохнув, — видно, судьба не даст ему вволю отоспаться в эти два дня отпуска, — он приподнялся и ещё раз дёрнул одеяло. Не помогло. Генрих сел на кровати, судорожно зевнул и подслеповато оглядел масштабы бедствия: скомканные края одеяла и простыни производили впечатление живописного горного массива. В затейливой неряшливости этих белых хвостов даже сквозил некий своеобразный юмор, но Генрих его, к сожалению, не понял. В наивной надежде добыть ещё хотя бы некоторое количество одеяла он стал ворошить эти хитросплетения. В какой-то момент на свет божий показалась нога. Генрих хотел было её поднять, чтобы выдернуть из-под ноги одеяло, но она не поднялась. Генрих попробовал пошевелить пальцами. Пальцы не шевелились. Он пару секунд недоумённо смотрел на неё, потом протёр глаза и снова уставился на ногу. Спросонья до него не сразу дошло, что это была нога Рейнхарда. «Оккупант,» — ласково подумал он про Рейни, скромно занявшего одну треть пространства. Удержавшись от соблазна пощекотать эту доверчиво выставленную на воздух ногу, он с очередным зевком привстал с кровати и угодил ровно в тапочки. «Ой как хорошо, — подумал Генрих, — всё-таки он их нашёл…» Думая, какой же Рейни у него умница (и отчёты за полугодие составит, и в SD всем хвоста накрутит, и даже тапочки отыщет) он обшаривал тумбочку в поиске очков. Не найдя их, он опечалился: «А вот очки куда-то заиграл…». Генрих встал и побрёл к шкафу. По дороге он наткнулся на стул, со спинки которого свисали небрежно брошенные мундиры, а кинутые сверху ремни и портупеи свешивались до пола. У ножки стула совсем уж неприличной тряпицей алела в полутьме партийная повязка. Генрих, не разбирая, где чьё, сгрёб все вещи в охапку и по мере возможности аккуратно повесил одежду в шкаф. Выудив оттуда халат, Генрих натянул его и поплёлся в ванную. Очков там не оказалось, зато обнаружилась зубная паста, полотенце и заспанная физиономия Генриха по ту сторону зеркала. Умывшись, он придирчиво вгляделся в неё. М-да, вид, в целом, не важный, но, кажется, синяки под глазами уже не отдают такой тёмной синью, как раньше. «Вот, шестичасовой сон — и результат на лицо!» — не без удовольствия отметил он про себя и попытался навести хотя бы относительный порядок у себя на голове. Потерпев неудачу, Генрих бросил эту затею и направился на кухню — он не знал, как будет готовить завтрак без очков, но этому утру явно не доставало кофе. Благо, сооружать завтрак «на глаз» не пришлось. Очки лежали на виду, на кухонном столе, куда их и положил минувшим вечером Рейнхард. Генрих с облегчением водрузил очки на нос и мир вокруг него наконец-то пришёл в фокус. Ободрившись, он включил новенький электрический чайник, который сразу же одобрительно зашумел, и начал рыскать по шкафам в поисках кофе. Он чуть вздрогнул, когда чьи-то руки скользнули по его бокам и приобняли со спины за талию. Рейнхард удобно пристроил сонную голову на его плече. — О, Рейни, доброе утро, — сказал Генрих и ласково потрепал его по голове. Рейни в ответ провёл по его шее носом и поцеловал где-то под ухом, от чего Хайни фыркнул и судорожно повёл плечами. — Кофе..? — спросил он, уже доставая две чашки. — Угу, — даже не раскрывая рта, буркнул Рейни в ответ. Судя по всему, он так и решил досыпать на уютном плече. Генрих достал жестяную коробочку с кофе. Всё было просто и обыденно: две ложки (с горкой), без сахара — для Рейни, ложка (без горки) кофе и столько же сахара — себе. Чайник совсем уж громко зашумел и Рейнхард недовольно приоткрыл один глаз. Пока Генрих был занят кофе, он протянул руку к закипевшему чайнику, выключил его и снова погрузился в блаженную полудрёму. Через некоторое время они выбрались на веранду охотничьего домика. Облокотившись на её перила, оба молча пили кофе и смотрели вдаль. Генрих краем глаза покосился на Рейнхарда и усмехнулся. В форменном плаще, небрежно накинутом на голые плечи, Гейдрих мог бы выглядеть весьма впечатляюще, если бы не домашние тапочки, взлохмаченная шевелюра и поминутные зевки во всю пасть. «Чёрт побери, когда мы ещё сможем так выбраться..?» — мелькнуло в голове Генриха. Он начал было прикидывать, когда именно, — получалось, при наилучшем раскладе, только к началу июля, — но тут же одёрнул себя. Нет, даже не думать о делах, только наслаждаться моментом. Генриху захотелось немедленно отмежеваться от всех этих мыслей. — Как тебе кофе? — нарушил он тишину и глянул на Рейни, — А этот домик, этот лес, это утро вообще..? — Хорошо, — ответил Рейнхард через очередной зевок и глотнул ещё кофе, — свежо. Тебе в одном халате не холодно? — Нуу, — протянул Хайни, которому правда было чуть зябко. — Иди сюда, — поняв его без лишних слов, Рейнхард поставил пустую чашку на перила и гостеприимно распахнул плащ. Укутав Генриха, он снова устроил голову на его плече. Некоторое время они стояли молча. — Не хочу, чтобы это утро кончалось, — поделился своей сокровенной мыслью Рейни, невольно подводя итог всем тем размышлениям Генриха, от которых тот так старательно пытался отделаться. — Я тоже, — тихо ответил он. Над пологими хребтами Шварцвальда, поросшими вековыми лесами поднималось весеннее солнце. Лучи его смывали с тёмно-зелёных одежд гор клочки тумана, которые ещё то тут, то там цеплялись за островерхие ели. Над лугом у опушки леса таяла холодящая ночная дымка. В утреннем свете луг наливался яркой зеленью, подросшее уже до колена разнотравье разбавляли яркие пятна первоцветов и незабудок, мелькали бледные перлы ландышей. Правее, в лощине, розовела дикая вишня и уже готовился вторить ей густой ковёр вороники. Вдалеке из-за леса поднялась тёмная птица. — Что она держит в лапах..? — щурясь и пытаясь разглядеть неясный силуэт, спросил Генрих. — Какую-то добычу, — предположил Рейнхард, — будто что-то жёлтое… — он удивился, — Цыплёнок..? В ответ раздался ружейный выстрел. Сокол будто споткнулся об что-то и пару мгновений неуклюже топорщил крылья, пытаясь удержаться в сизой вышине. В бессильной злобе ещё сильнее стискивая в когтях окровавленного цыплёнка, подстреленный сокол повалился вниз, нелепо кувыркаясь в воздухе. Лес поглотил и эхо выстрела, и тело хищной птицы, а утро шло своим чередом — ласковое, такое длинное и неспешное. Прозрачную свежесть, что делала мысли такими чистыми и мимолётными, разбавлял аромат кофе. Прекрасен был май. Спокойный май сорок второго года.