Your last Sunday

Зелье змеиное отыскать

не сумею я.

Золото глаз на тебя поднять

не посмею я.

Чешуею загар,

Мне в осеннюю гарь,

Уходить вслед за змеями.

Мельница — Невеста Полоза

      Три месяца. Девяносто два дня. Две тысячи двести восемь часов. Туманы и дожди сменились ледяными ветрами. Иногда лучи осеннего солнца прорывались сквозь пелену свинцовых облаков и освещали почти промерзлую землю. Письма, как и положено, приходили раз в две недели. Дважды в месяц приезжала Хелен с отчетом.       Вайолет Певерелл ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БЫЛА В ОПАСНОСТИ. А еще она ДЕРЖАЛА СЛОВО, несмотря ни на что. Поступала честно и справедливо. Довольно редкое качество в это неспокойное время. Это обескураживало тех, кто привык к постоянным предательствам и обману. Её миг был короток и быстр, а потому в нем не было места для лжи.       Отъезд леди сыграл на руку. Маг на краткий миг забыл о слабостях и сантиментах, снова сосредоточился на своей великой цели. Но чем быстрее время приближалось к назначенной дате, тем чаще Волдеморт замечал, что цвет листвы на деревьях обретает яркий, медно-красный цвет, поразительно похожий на локоны леди Вайолет Певерелл. Поднимая глаза к небу, мужчина с ужасом понимал, насколько его цвет похож на ее глаза.       Из докладов он знал главное: Вайолет в безопасности. Она получает все необходимое лечение и держит свое слово. Последнее удивляло, ведь он так привык к верломству и предательству в свой адрес. Слишком часто сталкивался с ними. Временами разум посещали совсем уж странные мысли — трансгрессировать, увидеть ее хоть мельком. Снова согреться в том свете, который Вайолет дарила всем, кто ее окружал. Маг с огромным трудом давил в себе эти мысли. Но когда ночь снова опускалась на землю, и мрак скрывал его от слуг, от Нагайны, от собственного разума — снова являлась Вайолет Певерелл в той самой белой сорочке и с медными локонами, распущенными по плечам. И в тех его мыслях она не просто стояла, не лежала — она двигалась. Танцевала. Первобытно и красиво. Совсем не похоже на нее, но так заманчиво. Так красиво. Женственно. В этой женщине было больше женственности, чем во всех когда-либо встреченных им леди. Её руки обнимали тело, ласкали бедра. Глаза призывно горели. Она жаждала лишь его. Хотела его власти и силы. Хотела и жаждала лишь его, и мужчина забывался в этих мыслях-снах, путая сон с реальностью.       Забавно. Он думал, что за три месяца возможно все забыть, зарубить на корню всепоглощающие мысли, но ошибался. Ужасно ошибался. Во снах Темный Лорд снова возвращался к вечеру, когда Вайолет только «доставили» в поместье. Во снах он целовал ее дольше, сжимал сильнее тоненькие запястья, во сне она была рядом, покорной, отзывчивой, словно глина — возьми и делай все, что пожелаешь.       А наяву маг подскакивал на постели, тяжело дыша, и с отвращением чувствовал, как капли пота скатываются по спине. Нагайна зло шипела из своего любимого угла, потревоженная шорохами.       Последняя ночь с Беллатрисой, определенно, сделала только хуже. А книга, которую он нашел в покоях леди, не дала никаких объяснений.       Маг посмотрел на часы. Начало третьего. Самое темное время перед рассветом. Сегодня леди вернется.

***

      Ранним утром Рабастан Лестрейндж на правах хозяина снова направился в покои Вайолет, чтобы в очередной раз убедиться, что все готово к приезду важной гостьи.       Мужчина поймал себя на мысли, что по утрам неосознанно бросает взгляд на пустующий стул, что, гуляя в лабиринте, невольно высматривает знакомый силуэт, а блуждая по коридорам, вслушивается в тишину, робко надеясь, что услышит мелодии пианино из музыкальной залы.       Рабастан достал из кармана брюк одно из последних писем Вайолет (копию он снял тайком от Долохова, который отдавал их Темному Лорду лично в руки). В самом низу бумаги была записка от Хелен — ее Антонин, по всей видимости, не успел уничтожить.       «Состояние стабилизировалось. Нам удалось не допустить развития худших прогнозов. Но расслабляться рано. Сейчас Вайолет нуждается в полном покое, свежем воздухе, хорошем питании и полном отсутствии нервных потрясений. Так же необходимо ограничить нагрузку на руки и глаза. К сожалению, препараты, которые мы использовали в этот раз, были крайне токсичными, а потому нанесли существенный вред ее организму. Я отправила Беллатрисе примерную диету для Вайолет. Соблюдать ее нужно неукоснительно… »       Рабастан осмотрел покои. Идеальная чистота — ни соринки, в вазах свежие и самые лучшие цветы, обе прикроватных тумбочки — пусты. Графин с водой поставят позже. Пожиратель смерти вышел из спальни, спустился в гостиную. Беллатриса как раз распечатывала послание от доктора Хелен. Просмотрев бегло список, женщина призвала домовика, вручила ему бумагу.       — Если хоть что-то из этого сделаешь не так — пеняй на себя. И ты, и твои помощнички! — сурово велела Беллатриса и эльф, испуганно втянув голову в плечи, трансгрессировал.       — Строго ты с ним, Бэллс, — заметил Рабастан. Женщина обернулась.       — Жалеешь? — хмыкнула она.       — Не люблю, когда кто-то вымещает злость на то, что нельзя изменить, — уклончиво ответил деверь, садясь в кресло и глядя в огонь. — Во сколько ожидать?       — Хелен сказала, что они прибудут после полудня. Через три часа.       — На всякий случай я приготовил гостевые покои и для миссис Осборн… Поближе к Долохову, — маг ухмыльнулся.       Беллатриса скривилась.       — Очень глупо, — бросила женщина, — спальня Долохова находится дальше всех. Особенно от нее…       — Белла. Вайолет… Там все плохо. Очень. И я уверен, совсем скоро Хелен очень пригодится мужское плечо.       — О чем это ты? — ощерилась Беллатриса, осмотревшись по сторонам. К счастью, Темного Лорда не было в замке — он трансгрессировал перед рассветом.       Рабастан подошел к окну и преувеличенно внимательно стал рассматривать пейзаж.       — Три месяца назад Хелен приезжала лично. Ты с Нарциссой уходила. А она… Миссис Осборн сказала, что этот рецидив не последний, — проговорил мужчина, не оборачиваясь. — Будут еще. И исходы могут быть любые. Мы должны быть готовы, Белла.       — Дьявол… — Беллатриса застыла в кресле, — Что теперь будет?       — Я не знаю. А еще… Хелен настоятельно велела нам, чтобы Вайолет ничего не знала об этом разговоре. Никогда. Что бы ни было, — Рабастан обернулся, — Она не должна видеть наш страх. Никогда. Не смей при ней распускать нюни. Не смей говорить, что тебе страшно. И не смей выдать ей хоть на секунду, что ты все знаешь. Это ясно? — тон его голоса звучал жестче обычного, а глаза как-то странно блеснули.       Беллатриса напряглась: что-то пугающее было в словах деверя. Что-то жуткое, леденящее и неотвратимое, настолько безжалостное, что женщина невольно поежилась. Насколько разными были те чувства: первое — она, убивающая кого-то ради режима, ради власти Лорда. Убийства без сожалений. Они не трогали сердце. Смерти, муки врагов повелителя — легко, словно крыльями бабочки махнуть палочкой, но сейчас… Почему именно сейчас, не только она, но и еще три единицы боевой мощи Темного Лорда были заняты не вопросами будущей власти, а ею? Почему все мысли заполнила она — Леди Певерелл? Что случилось с той самой Беллой, которую её учитель, её мужчина, её Хозяин вызволил из Азкабана? Что?       — Поняла, — только тихо сказала Лестрейндж, — А…       — А Темный Лорд… Чем дольше он обо всем этом не узнает, тем лучше. И сейчас ты мне в этом поклянешься. На крови.       — Ты предлагаешь…       Это было нелегко даже представить. Сложно. Ломко и больно. Неправильно. На грани. Но Белла знала — так нужно. Так будет правильно. За сорок с лишним лет её жизни это, пожалуй, было впервые.       — Да, — Рабастан подошел к женщине, достав из рукава волшебную палочку и подняв ее вверх. Беллатриса проделала то же самое. Они почти одномоментно приставили палочки к левым ладоням.       — Клянусь, что Вайолет Певерелл никогда не узнает от меня о своей скорой смерти. И что Лорд Волдеморт не узнает от меня об этом же, пока не произойдет то, что должно произойти.       — Клянусь, — произнес Рабастан, поморщившись от боли в левой руке. Такой же порез был и на ладони Беллатрисы.       На мгновение соприкоснувшись ранами, они разжали руки. Алые капли поднялись вверх, когда вдруг из ниоткуда возник хрустальный флакон, который втянул в себя кровь и исчез так же, как и появился.       — Контракт заключен, — сказал Рабастан, глядя, как затягивается порез на его ладони.       — Да… — каким-то приглушенным тоном отозвалась невестка.       — Все будет хорошо. По крайней мере, в ближайшие несколько дней, — Рабастан вышел, оставив Беллатрису одну.

***

      Море впервые было спокойно. Волны неспешно катились к горизонту, с мягким рокотом обволакивали скалы. Было очень тепло — странная и совершенно нетипичная погода для северного городка.       На берегу каменистого пляжа Вайолет наслаждалась последними мгновениями своей свободы. Вчера вечером Хелен снова колдовала над ее внешностью, убирая последствия тяжелого и долгого лечения. Снова заклятия, которые убрали синяки на руках, оставшиеся после уколов и капельниц. Снова зелье, от которого ее волосы снова отросли как ни в чем не бывало — и о том, что последние три месяца Вайолет провела в больнице, говорили только изможденный взгляд, похудевшие руки, бледный, нездоровый цвет лица и слабость.       Хелен подошла к подруге, держа в руках огромный чемодан. Господь милосердный, как же ей не хотелось снова «возвращать» ее в этот клятый замок, но… Жизни маленьких детей были гораздо важнее. Да и в глубине души Осборн понимала: Вайолет будет лучше в тех условиях, которые для нее создала Беллатриса Лестрейндж и ее окружение. А Темный Лорд… Хелен так и не смогла понять, за каким чертом ему понадобилась ее подруга.       — Пора, — тихо сказала женщина, — Ты еще очень слаба для самостоятельной трансгрессии, Вайолет. Прошу на борт, — она поставила чемодан на камни и раскрыла его.       — Ты уверена? — спросила Вайолет, в последний раз обводя взглядом берег моря и панораму города на скалах.       — Да. Поверь, тебе действительно там будет лучше. Да и … дети. Ты знаешь.       — Дети превыше всего (1), — сказала Вайолет твердым голосом. — Закрывай.       Хелен захлопнула крышку чемодана, подхватила его. Она знала, что в эту секунду Вайолет уже легла на приготовленную кровать, чтобы пережить трансгрессию.       Они стояли на знакомом холме. Осборн помогла Вайолет выйти на свежий воздух и, крепко поддерживая под локоть, медленно повела к воротам. Вайолет не удержалась от улыбки: на небольшом пятачке перед крыльцом их встречали Беллатриса, Рабастан и Антонин Долохов.       — Как и обещали, в это же время, на этом же месте, — с улыбкой сказала Хелен. — А где же ваш… Повелитель?       — Он отбыл, — на правах хозяина сказал Рабастан, подходя ближе. Он увидел, как медленно шла Вайолет и как тяжело давался ей каждый шаг.       Несчастная еще больше похудела, пальто болталось на ней, точно мешок, по вискам стекали капли пота. То и дело они останавливались перевести дыхание. Сердце мужчины сжалось от боли и ужаса: Вайолет хоть и вырвали из лап смерти, но очень ненадолго.        — Хоть она и вернулась в подлунный мир, не было ей здесь места, и горько страдала она… (2) — прошептала Беллатриса.       Рабастан подбежал к женщинам, и, не успела Хелен и слова сказать, подхватил опешившую Вайолет на руки, поразившись, до чего же легкой она стала и как неприятно пропахла больницей ткань ее пальто.       — Рабастан?! — вырвалось у Долохова.       Вайолет остолбенела: не успела сказать хоть что-то, как вдруг оказалась оторванной от земли и тесно прижатой к мужской груди, в которой, как сумасшедшее, билось его сердце. Карие глаза старшего Лестрейнджа блеснули каким-то озорным, мальчишеским блеском.       — Mon chevalier (3), — прошептала Вайолет, не сдержав грустной улыбки.       — Ma reine, наконец-то вы вернулись, — ответил Рабастан, неся ее по крыльцу мимо опешивших обитателей дома.       — Идиот, — произнес Антонин, за что Беллатриса смерила его насмешливым взглядом.       — Ну, я думаю, здесь я более не нужна, — с улыбкой заметила Хелен.       — Напротив, миссис, — сказала Беллатриса, пихнув поляка в бок, и он торопливо скрылся в дверях, оставив женщин одних.       — Я бы хотела пригласить вас к нам погостить, миссис Хелен, — заявила Беллатриса, — И быть нашей гостьей, столько, сколько вы посчитаете нужным.       — Вот как… К сожалению, я не могу наслаждаться вашим гостеприимством долго. Самое большое — три дня, — Хелен грустно вздохнула. — Ты получила мою сову?       — Да. Не волнуйся, все сделала в лучшем виде. Пойдем, — Беллатриса протянула женщине руку — жест миролюбия, скрывавший в себе огромную волну поддержки. Осборн все поняла правильно и, подобравшись, шагнула в двери.       Рабастан уже успел отнести Вайолет в ее покои, а теперь быстрым шагом направлялся в сторону столовой, когда Долохов ловко поймал его за шиворот, прижав к стене.       — Ты что себе позволяешь, придурок?! — зашипел Антонин, — Жить надоело?! Твое счастье, что повелитель этого не видел!       — Ты в своем уме? — ощерился Рабастан, — Она на ногах не держалась!       — Я видел. С чего это ты стал таким милосердным?       — А с чего ты стал таким злобным?       Хватка разжалась. Лестрейндж старший смерил поляка насмешливым взглядом.       — Слушай, ты б в бордель сходил хоть разочек. Глядишь, помягче станешь, — бросил он, возвращаясь к своему намерению пройти в столовую.       — Пошел ты, — процедил Антонин, — И не говори потом, что тебя не предупреждали.       Он точно идиот. Антонин поймал себя на мысли, что затворничество явно повредило приятелю рассудок. Правда, старший Лестрейндж давно слыл ловеласом. Долохов с раздражением вспомнил, как в былые времена Рабастан не пропускал ни одной юбки. Повелитель, кстати, частенько использовал этот факт в свою пользу. Антонин отмел эти мысли и деликатно постучался в дверь покоев Вайолет.       —Леди Певерелл? Все в порядке? — спросил Долохов.       — Все в порядке, — отозвалась женщина, и дверь открылась. Антонин шагнул внутрь.       Вайолет вышла из ванной в своем наглухо закрытом темном халате, её волосы были замотаны полотенцем. Женщина села в кресло.       — Что-то случилось? — спросила Певерелл, — Я немного передохну и спущусь к вам. Давно не упражнялась, если честно. Темный Лорд...       — Его нет. Он отбыл сегодня перед рассветом. Когда вернётся — не знаю. И... Вайолет, тебе пока нельзя играть, — сказал Антонин, — приказ доктора Хелен. Она, кстати, здесь. Согласилась погостить пару-тройку дней.       — Хелен? Это прекрасно, — Вайолет улыбнулась. — Тогда я точно спущусь.       — Не торопись. Отдыхай как следует. Я рад, что ты вернулась, Вайолет. Мы все рады. Как только придёшь в себя, мы отпразднуем твое возвращение, — Антонин вышел из комнаты.       Вайолет взмахнула палочкой — Рабастан вернул её сразу, как принес её в спальню — задернула тяжелые шторы и легла в постель. Дорога утомила, а поведение старшего Лестрейнджа заставило её серьёзно задуматься о ближайшем будущем.

***

      Поздним вечером, когда сумерки сгустились над землей, все собрались в гостиной. Сон пошел на пользу — Вайолет впервые за эти месяцы по-настоящему выспалась. И теперь только похудевшее лицо выдавало ее длительное нахождение в стенах больницы. В тот вечер ужин прошел расслабленнее, чем в присутствии Волдеморта. Рабастан шутил без умолку, Долохов то и дело улыбался, подливая вино в бокалы Беллатрисы и миссис Осборн. В камине столовой ярко горел огонь, Хелен милосердно «позволила» Вайолет выпить немного вина, а разговоры были оживленнее.       От взгляда Беллатрисы не укрылось, как доктор Осборн внимательно наблюдает за Долоховым, Рабастан болтает о пустяках без умолку, а Вайолет слушает с легкой улыбкой, и только глаза выдают ее печаль. После ужина все как-то плавно и незаметно переместились в гостиную, Рабастан наколдовал ещё два кресла возле камина, расположив их полукругом. Вино разогревало кровь, заставляло глаза сиять ярче, а слова звучать искренне. Хелен удивлялась: как же сильно изменился Антонин в отсутствие своего "хозяина". И все же, во всем его облике таилась какая-то неуловимая грусть.       — Немного непривычно без музыки, — тихо сказала Певерелл, вздохнув. — Только не Селестину Уорлок, пожалуйста.       — Слушай, — негромко заметил Рабастан, обращааясь к Долохову, — может, ты споешь?       — Что? — собравшиеся в одночасье уставились на Антонина. Поляк все так же невозмутимо поставил бокал на тумбочку.       — А давайте лучше Селестину Уорлок? У нее лучше всего получается выть, как банши, — бросил он, — Да и… леди права, без музыки не то.       — А если музыка будет? — осведомилась Вайолет, — Я помню, ты говорил, что играл на гитаре.       — И где ты ее возьмешь? — ухмыльнулся Долохов, — Я играл, не скрываю… В Дурмстранге на последнем курсе.       Вайолет усмехнулась, смерив присутствующих насмешливым взглядом. Неторопливо поднялась со своего места, подошла к поленнице, взяла оттуда небольшое полено, положила его на столик, достала из кармана палочку, на секунду прикрыла глаза.       — Я сейчас попробую вспомнить… — пробормотала она, вспоминая уроки МакГонагалл, а потом открыла глаза, улыбнулась и произнесла: Leig leis an rud a bha uair na gheug seinn (4).       На глазах собравшихся полено преобразилось, и вскоре на столе лежала абсолютно новая гитара, пахнущая деревом, смолой и опилками. Вайолет опустила палочку, легко взяла инструмент и протянула ее Долохову.       — Чистая работа, — отозвалась Беллатриса.       — Неплохо, — Антонин устроился в кресле поудобнее, подтянул струны. Пальцы, казалось бы, вспомнили полузабытые движения.       У Долохова перед глазами пронеслась его последняя вылазка в Польшу, совсем недавно, день или два назад. Его пригласили на день рождения Марека как единственного товарища по Дурмстрангу. Тогда в соседнем ресторане играли красивую песню про дожди над Касабланкой, и ее строчки отчего-то намертво врезались в его память.       — Любой ваш каприз, леди Певерелл — для меня закон, — сказал Антонин, ударяя по струнам и начиная проигрыш:       — Я помню эту ночь в безымянном баре, Плывущую луну в ночных небесах, Бокал вина в руках твоих И сигарету на двоих, Отражение звезд в твоих глазах.       Вайолет невольно ахнула. Неспроста он выбрал именно эту песню. Гимны о забытой любви обычно поют те, кто слишком свыкся с одиночеством. И все же, это было слишком красиво.       – И было мне с тобой так легко и просто Говорить и молчать всю ночь О чем-то большем, чем любовь. Но кто из нас мог знать тогда О том, что больше никогда В этом городе я тебя не встречу вновь.       Непонятно, то ли было что-то в мелодии, то ли в хрипловатом голосе певца, но Беллатриса и Рабастан оба умолкли, во все глаза глядя на сидящего в кресле поляка. Рабастан не знал русского языка, но взгляд Антонина, застывший на профиле Хелен, сидящей вполоборота около камина, почему-то очень удивлял. Похоже, та ее выходка с заклинанием смогла его зацепить, и он проникся к ней восхищением и огромным уважением.       Долохов пел, аккомпанируя себе на гитаре. Пальцы, что удивительно, механически вспоминали положение на струнах, а в голове уже четкими линиями выстраивались давно забытые лады и аккорды. Быть может, взгляд янтарных глаз этой странной блондинки так подействовал на воображение. Как только Хелен не жарко в этой глухой водолазке - загадка.       – Скорей прольется дождь над Касабланкой, Чем мне сверкнет твоей улыбки свет. Только нет дождей над Касабланкой, В ту ночь он шел лишь в первый раз за 20 лет… (5)       Хелен замерла, слушая хрипловатый баритон и слова на незнакомом языке, глядя, как потрескивает огонь в камине и выпускает вверх мельчайшие яркие искорки. А Вайолет довольно улыбалась, вполголоса подпевая песне. Его голос гипнотизировал, звал за собой. Хелен медленно повернулась к Долохову, и в ту же секунду его глаза вспыхнули завораживающим светом. Женщина сравнила их цвет с морем во время штиля. Притихшим, внешне спокойным, но от этого не менее коварным. И это чувство — скрытая опасность, — влекло к себе, манило, притягивало своей тайной. Осборн вдруг подумалось: а ведь уже шесть лет прошло с ее развода, а с первого брака и вовсе все десять. Когда она вообще в последний раз вспоминала об этих событиях? Когда она возвращалась памятью к тому зимнему утру и той секретарше в кабинете бывшего мужа?       Хелен, засмотревшись на Антонина даже не заметила, как сменилась песня, а Долохов вдруг почувствовал себя по-настоящему свободным. Он на секунду посмотрел в глаза Вайолет — она чуть заметно кивнула. Тогда поляк вдруг поймал на себе чей-то взгляд. Внимательный, изучающий, настороженный. Мужчина повернул голову и столкнулся взглядом с доктором Хелен. Ее глаза напоминали ему янтарь, который он в детстве находил на берегу Балтийского моря, отдыхая с родителями неподалеку от Гельсингфорса. Долохов чуть улыбнулся. Мотив песни сменился, став медленннее, печальнее, но от этого не менее искренним. — Здесь, под небом чужим, я — как гость нежеланный, Слышу крик журавлей, улетающих вдаль. Сердце бьётся сильней, вижу птиц караваны, В дорогие края провожаю их я… (6) Хелен отвела взгляд первой. В этой песне скрывалось что-то очень личное и что-то не слишком радостное. А вот Вайолет, наоборот, выпрямилась, подхватывая мотив и подпевая этой песне про журавлей. Надо бы как-нибудь, хотя бы однажды, навестить родовое поместье.