Your last Sunday

      Прошла неделя. Затянувшиеся метели резко перечеркнули все планы. Праздники прошли, оставив после себя лишь легкое послевкусие и едва уловимый запах хвои в бальном зале, как напоминание о прекрасном вечере.        Хелен безвылазно находилась в больнице: новый год всегда приносил с собой очередные «новшества» в медицине и обязательную переаттестацию в конце мая.       Окруженная стопками бумаг, она сидела за столом, схватившись за волосы на затылке и перелистывала очередной отчет медсестер. Усталость была отражена на её лице, синяки под глазами — извечная часть образа хорошего врача — на месте, в руке доктор Осборн крутила ручку, когда в дверь тихонько постучали. Привыкшая к тому, что к ней в кабинет обычно сразу врываются — нежели вежливо стучат — Хелен в начале даже не обратила внимание на стук, но когда он повторился, рявкнула зычное:       — Войдите!       Дверь открылась, и на пороге показалась новенькая девочка. Вот уже вторую неделю она сидела в регистратуре, пытаясь разобраться с делами прошлой медсестры с этого поста. В руках у девушки была большая деревянная коробка.       — Простите доктор Осборн, но вам тут доставили… — она замялась ища за столом Хелен хоть малейший кусочек свободного пространства, чтобы поставить коробку.       Осборн выдохнула, стараясь расслабиться. Девочка из регистратуры не виновата, что Хелен так взвинчена последние дни и дело было даже не в работе. Да, в больнице она была ни кем иным, как зверем в женском обличии. Хелен любила расторопных людей и тех, кто не стоит, растерявшись и очевидно испугавшись её, а четко и ясно знает, что и как делать.       — Поставь на пол, пожалуйста, — примирительно обратилась к ней доктор. — И как только почта добралась к нам в такую пургу…       — Да, вы правы, — согласилась девушка, немного расслабившись. Она тоже прекрасно знала, кто такая Хелен Осборн и именно поэтому до ужаса её боялась. Впрочем сейчас, когда женщина ей улыбнулась и свет на миг появился в её глазах, девчонка решила, что не так и страшен черт, как его малюют.       Когда регистратор ушла, Хелен встала из-за своего стола и с любопытством обошла коробку. Да, её принесли обычной почтой. Не магической. Странно…       — Ну не бомба же там, в конце-то концов! — воскликнула Осборн и опустилась на корточки. Один четкий взмах палочки и крышка коробки открылась.       — Ну и засранец же! — выругалась доктор, осмотрев содержимое.       Внутри коробки, обитой красным бархатом, лежали: бутылка хорошего бурбона, бельгийский шоколад в виде разнообразных морских обитателей, пачка её любимых сигарет, пушистые наручники и алый, словно кровь, комплект нижнего белья подходящего для Хелен размера. Нетрудно догадаться, кто решил прислать ей такой пикантный подарок в самый разгар трудного рабочего дня.       — Ну, каков нахал! Я ему устрою! — выкрикивала Осборн в перемешку со смехом, когда увидела на дне коробки еще один сверток. Развязав ленту, она вынула на свет белую мужскую рубашку и небольшую записку.       «Решил, что ты много работаешь и тебе понадобится улыбка, лапочка. Всегда твой, Долохов.»       И не побоялся же, засранец, подписаться своей фамилией! А вдруг почту перехватили бы мракоборцы?!..       Хелен прижала рубашку к лицу. Аромат его парфюма тут же наполнил комнату и она закусила губу. Тут же захотелось сорваться. Надеть это дьявольское белье, рубашку и трансгресировать к черту отсюда, но Осборн хоть и была сумасбродна — не была уж совсем сумасшедшей. Будет еще время для встречи, а сейчас — вперед к работе, у нее появился стимул закончить все побыстрее.

***

      За окнами замка — плотная белая стена метели, отрезающая от остального мира. Вайолет поежилась и плотнее закуталась в свою неизменную шаль: каменные стены забирали тепло быстрее. В это утро она, впервые за эту неделю, проснулась одна в своей комнате, что было, само по себе, весьма необычным.       Певерелл позволила себе улыбку: Хотя бы одно утро с иллюзией свободы. Как назло, именно сейчас в замке полно народу, а пару дней назад к ним присоединились Август Руквуд и Родольфус Лестрейндж. Последний за ужином отчего-то пристально смотрел на своего брата и то и дело грустно ухмылялся. Руквуд раскланивался в почтительных любезностях в адрес Вайолет, с отвратительно скрываемыми нотками зависти к повелителю.        Совсем не изменился. Певерелл вспомнила рассказы бабушки: Его предок, Виктор Руквуд, один из союзников гоблина Ранрока, в свое время был тем еще «Казановой». Неудивительно, что тяга к прекрасному полу передалась по наследству. Вайолет не удержалась от грустной усмешки, вспомнив их разговор во время обеда.       «— Вы так похожи на свою невероятную матушку… — говорил Август, рассыпаясь в комплиментах. — Вы знаете, что в Хогвартсе она носила прозвище «Ледяная дева»?.. Мы с Трэверсом и Брандоном Селвином на седьмом курсе заключали пари, сколько еще парней она отошьет…       Вайолет поджала губы, относясь к его россказням, как к досадной помехе.       — Жалеете, что пополнили клуб неудачников? — едко заметила Беллатриса, отчего Август заметно стушевался и заговорил о погоде…».       Появление Руквуда и младшего Лестрейнджа шокировало, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что происходит с Вайолет, когда долгие и темные зимние ночи накрывали истерзанный мир. Каждый раз, в одно и то же время, открывалась дверь, затем она просто исчезала, отрезая их двоих от остальных. Волдеморт приходил в покои Вайолет, и…       Женщина сжалась в комок, морщась от резкой давящей боли в груди. Вайолет закрыла глаза, пытаясь успокоить измученное сердце. Иногда, если вдруг что-то слишком сильно раздражало, он приходил и днем. Где бы она ни пряталась — Волдеморт находил ее повсюду. Женщина чуть слышно всхлипнула: Вчера он забрал ее в свои покои сразу же после обеда и не выпускал до самого вечера. И к ужину он заставил ее выйти вместе с ним, до синяков сжимая тонкое запястье. Беллатрисы, как назло, в замке не было — отправилась вместе с Яксли, Трэверсом и Долоховым к Нарциссе. От этого было еще хуже. Вайолет поймала себя на мысли, что при Белле он явно ведет себя более осторожнее, если это можно так назвать.        Всякий раз, после очередного изнасилования — а именно так она считала все происходящее — Вайолет хотелось схватить острый нож для писем и вскрыть им вены на обеих руках, или намеренно выпить лекарство в гораздо большей дозировке. Но слова Беллатрисы, сказанные ей утром после самой первой ночи, останавливали и не давали покоя.              «За твое самоубийство, или за малейшую попытку уйти из жизни, будут расплачиваться все те, кто тебе дорог. Я знаю, тебе еще есть, что терять.».       Вайолет задумчиво провела рукой по правой ключице, где под черным бархатом платья темнел и наливался кровью небольшой синяк. В этот раз он не сдерживался, когда сжимал ее плечи до ярко-алых отметин, которые потом долго болели. Когда в начале толкнул навзничь, грубо перевернув лицом вниз. Словно течную суку под забором, где-то в феврале. Как же это было унизительно…       Но, по крайней мере, хотя бы не было видно его лица и можно уткнуться лицом в подушку. Она не будет плакать и умолять. Этого удовольствия Вайолет ему точно не доставит. Ни за что. А потом, когда он уснул, женщина долго плакала в ванной, отмываясь после перенесенного унижения.       Когда в комнате резко распахнулась дверь, с грохотом врезаясь в стену, Певерелл даже не обернулась. Она знала: только один человек в этом замке может позволять себе подобное. Вайолет повернулась только тогда, когда маг подошел к ней практически вплотную, держа в руках такой знакомый черный флакончик с зельем, которое ей исправно давала Беллатриса. Волдеморт швырнул его в пламя камина, отчего оно сразу вспыхнуло яркой зеленью. Вайолет молчала, не отводя глаза в сторону.       Маг знал, что это за зелье, знал, для чего оно нужно, он лично давал этот рецепт Беллатрисе. Мужчина еще утром увидел этот флакон на тумбочке с лекарствами, и это повергло его в немыслимую ярость.       — Дрянь. — отчеканил маг, занося руку, и на бледную щеку Вайолет обрушилась пощечина такой силы, что несчастную, точно мешок с соломой, просто отбросило в угол, где она ударилась головой об подоконник и стену. Ее нос и нижняя губа — разбиты от удара, алые струйки стекают по коже, пачкая белый воротник.       — Еще раз увижу или узнаю, пожалеешь. — прошипел Волдеморт, на что Вайолет просто хрипло расхохоталась, и в этом смехе смешалось ярость, гнев, ненависть, презрение и отвращение, больше к себе, чем к нему. Этот ее смех был даже больнее, чем слезы. После того разговора о родословных в его спальне, Вайолет больше не плакала в его присутствии.       — Встань. — холодно бросил он. Женщина подчинилась, перед глазами все расплывалось, тело ломило от боли, но Певерелл стояла прямо. В ее взгляде не было ни страха, ни раскаяния, ни единой слезинки. Она не покажет, что ей больно. Даже если ее изобьют до полусмерти, даже если он захочет применить Круциатус, — она будет молчать.        Волдеморт протянул руку, схватил ее за волосы, отчего Вайолет только скривилась, но ничего не сказала, затем подтянул ее лицо к своему, глядя, как кровь свободно бежит по ее подбородку.       — Не доводи меня. Я не трону твоих щенков и твою подружку, но ты позавидуешь мертвым. — прошипел маг, — приведи себя в порядок к обеду. Поняла, тварь?       — Поняла, Том. — отчеканила Вайолет. Волдеморт разжал руку, отпуская несчастную, и ушел, громко хлопнув дверью. Вайолет рухнула в ближайшее к ней кресло, откинув голову на спинку.       Через несколько секунд на лестнице послышались взволнованные шаги и в гостиную торопливо вбежал Рабастан. Еще в коридоре он услышал звук удара и чуть слышный женский вскрик, а потому сразу поспешил в комнату и застыл на пороге.       В кресле сидела Вайолет Певерелл. На виске синяк, нос и губы разбиты, подбородок и белоснежный воротник ее платья залиты кровью. Женщина сидела, белая, как снег за окном, но во взгляде — ни слезинки. Сильная противница, если в этот раз повелитель не использовал против нее магию.       — Леди Вайолет, — потрясенно проговорил Рабастан, — что произошло?       — Как будто, вам не видно… — съязвила она, глядя в пустоту. Но вовремя поняла — это Рабастан. От него не нужно отбиваться.       — Он узнал про зелье, которое пила Беллатриса, — вздохнула Вайолет, прикладывая к лицу платок и стирая кровь. — Я совсем не думала, что он будет изучать мои лекарства. Не понимаю, зачем…       — Дьявол. — прошипел старший Лестрейндж, садясь рядом с ней на стул, — И Белла, как назло, еще у Малфоев… А теперь, леди, потерпите.       Он наставил палочку в лицо Вайолет, заклинанием поправил ее разбитый нос, отчего она только негромко зашипела, а потом отодвинулся на почтительное расстояние и глубоко задумался. Поступок повелителя неприятно царапал разум. Неспроста это все, ой, неспроста.       — Я переоденусь, — Певерелл поднялась на ноги и направилась к выходу. Старший Лестрейндж повернулся к камину, где все еще полыхало яркое зеленое пламя. Теперь ничего не будет отвлекать.       Рабастан одним из первых догадался о том, что испытывает повелитель к этой хрупкой женщине. И прекрасно знал, что Вайолет изо дня в день отвергает мужчину.        Сколько раз, проходя по коридорам, Лестрейндж слышал рыдания, доносящиеся из ее комнаты. Он знал, что это было за зелье, знал, для чего его принимала Беллатриса еще ДО Азакабана. Повелитель лично дал ей этот рецепт, еще в самом начале ее брака с Родольфусом. Теперь оно понадобилось снова, но уже другой. Только… Почему повелитель так разозлился?       Старшего Лестрейнджа осенило. Догадка, как и всегда, прямо перед его носом. Вайолет Певерелл не принимает чувства Темного Лорда. По крайней мере, то, что он к ней испытывает. Да, она ложится с ним в постель, да, не сопротивляется, но это лишь плоть, не более. Телом Вайолет принадлежит Темному Лорду, но не душой и, уж тем более, сердцем.       Последнее навсегда похоронено вместе с покойным мужем. И именно этот факт так раздражает Повелителя. Он полюбил. В самый первый раз за всю свою жизнь, повелитель полюбил женщину. И нужно быть полным кретином, чтобы этого не заметить.       Тревэрс, Яксли, Кэрроу, Макнейр с Руквудом — они, считавшие, что здесь лишь похоть и обладание красивой игрушкой — ошибались. Все гораздо глубже и гораздо, гораздо сложнее.        Рабастан покачал головой. Как же все это неправильно, не ко времени. Вайолет серьезно больна, идет война, Повелитель рвется уничтожить Поттера — и ко всему этому любовь.        Она появилась неожиданно, из неоткуда, ее не наслали заклинанием или приворотными зельями. Она просто пришла и с неумолимой точностью выбрала свою жертву. Того, кто долгие-долгие годы отвергал ее присутствие в этом мире. И все смешала в адское пламя. Он любит, она ненавидит. И неизвестно, в какие дебри ада заведет всех эта страшная несправедливость.       Мужчина вдруг задумался, задавая себе один единственный вопрос: Почему ему так жаль Вайолет и совсем не жаль Волдеморта? Почему от одного только вида ее окровавленного лица ему стало настолько жутко?       После возвращения леди из больницы, когда он нес её на руках в замок, такую измученную, болезненно хрупкую, этот образ долгое время был перед его глазами. Неестественно худенькая, невысокого роста. Черты лица чуть заострились, под глазами — темные круги, руки… Он однажды увидел ее руки, сразу после приезда. Усыпанные черно-фиолетовыми пятнами на месте вен. А теперь…       Старший Лестрейндж поймал себя на мысли, что ему хочется снова хоть как-нибудь внести немного света в её печальное существование. Чтобы её глаза снова сверкали, как тогда, когда она увидела рояль в музыкальной зале. Вайолет было нежной, женственной — таких осыпают цветами и целуют руки, а не бьют.

***

      Тварь. Проклятая, упрямая тварь.       Волдеморт расхаживал по комнате, слушая, как сквозь пол из музыкальной доносится мелодия скрипки, и не скрывал душившей его ярости и бессильной злобы.       Хотелось размозжить череп этой девке, переломать ей все кости по очереди, чтобы она поняла, наконец, насколько же сильно она ошибалась. Чтобы до нее дошло: с ним не сравнится ни один мужчина, кем бы он ни был.       Прошла неделя. Чертова неделя. Семь дней, восемь ночей. Но… Все стало только хуже. Сновидений больше не было, каждую ночь он воплощал в реальность все, что видел до этого, только радости и облегчения это все не приносило.        Вайолет Певерелл по-прежнему его ненавидела и боялась, хоть и не оказывала никакого сопротивления. Он пользовался ее телом, как хотел и когда хотел — леди терпела и покорно выполняла все, что от нее требовалось. Но после… Неизменно отворачивалась к стене, сжимаясь в позу зародыша, поджимая колени к груди. И отшатывалась от каждого его прикосновения. Это причиняло нестерпимую боль.        Но… Несмотря на все это, он продолжал оставаться в ее покоях, и ночами мог долго лежать, всматриваясь в ее лицо, лишенное привычной каменной маски.       А теперь еще и это. Маг знал, что это за зелье, для чего оно требуется, лично дал рецепт Беллатрисе. Но при этом почему-то с Вайолет его так задел тот факт, что леди намеренно отказывается даже думать о том, чтобы рожать от него детей.        Ей противно. Противны его руки, противны прикосновения, противно все в его облике. Да. Даже его внешний вид тоже противен. Волдеморт застыл на месте, ощущая, что задыхается от ярости. Но в воспаленном разуме уже мелькают воспоминания о прошедших ночах.       Он вспоминал Вайолет, обнаженную, беззащитную, в полной его власти, распластавшуюся на постели. Ее молодое, теплое и упругое тело, не испорченное временем и старостью, в его объятиях, пустой взгляд, не выражающий никаких эмоций. Ее внешняя покорность, исполнение всех его желаний и приказов. Вайолет не закрывает глаза, не просит погасить свет, не отворачивает лицо в сторону, смотрит в глаза, но после… Неизменно поворачивается к стене.       Вайолет Певерелл не смирилась со своей участью.       Волдеморт поймал себя на мысли, что ему хотелось, чтоб все было иначе. Чтобы она однажды пришла к нему сама, по своей воле, чтобы сама, первая, обнимала, касалась его тела, целовала искренне, горела вместе с ним, называла господином и повелителем, как те, другие, ДО нее. А не смотрела на него, как на монстра.       Вайолет Певерелл никогда не будет с ним добровольно.       И это ранило ничуть не хуже, чем то заклятие в Годриковой Впадине. Маг вышел из своей спальни, спускаясь по лестнице вниз. Отчего-то захотелось увидеть ее. Просто наблюдать издали и слушать ее голос. Идя по коридору, он лихорадочно размышлял: чем бы еще сильнее привязать к себе эту непокорную девчонку, если шантаж практически не срабатывает. Но, несмотря на свой блестящий ум, совершенно не возникало никаких идей.       Он шагнул в залу, невольно вздрогнув от неожиданно громкой ноты, и застал там весьма идиллическую картину. На стульях, полукругом сидели Беллатриса, Нарцисса, Антонин Долохов и Август Руквуд. За роялем сидела Вайолет, ее тонкие пальцы с запредельной скоростью перебегали от клавиши к клавише.       Певерелл вздрагивала всем телом, на висках поблескивали капельки пота, что говорило о колоссальных усилиях, которые она прилагала во время исполнения. Маг смотрел на листы с нотами, затем перевел глаза на Нарциссу. Последняя сидела до того ошеломленная, что даже не обратила на него внимания.        Миссис Малфой с жадностью вслушивалась в мелодию, наметанный слух пианистки безошибочно отмечал запредельную скорость исполнения, тщательное сохранение движения музыки, чёткое, ясное проговаривание каждого звука и абсолютное соблюдение всех уровней звука для создания контрастов и выражения эмоциональных переходов.       Нарцисса вспоминала, как в далекой юности мать заставляла ее учить именно эту часть «Лунной сонаты» Бетховена, которую она, впрочем, так и не смогла разучить и исполнить. Это было полным безумием.        Она, как никто другой, понимала: Для исполнения третьей части необходим высокий уровень мастерства и глубокая эмоциональная вовлеченность. Пианистам важно передать всю глубину и экспрессию музыки, сочетая техническую точность с осмысленным пониманием замысла композитора. Особое значение имеет сохранение баланса между виртуозностью исполнения и эмоциональной напряжённостью произведения. Это была игра на надрыв, игра на пределе всех допустимых возможностей.       — Третья часть… — прошептала Нарцисса, в ее голосе сквозит неприкрытое восхищение, — она сумасшедшая…       Вайолет играла энергично и решительно, темп исполнения резко отличался от спокойных и задумчивых предыдущих частей. Главная мелодия наполнена страстью и драматизмом, она насыщена быстрыми пассажами и мощными аккордами.       Певерелл вкладывала в нее всю страсть, все эмоции, которые до этого были надежно похоронены глубоко в ее душе, стремилась передать каждый звук, каждую ноту, начисто забывая обо всем, что скопилось в ее измученной душе за последнее время.       Начало звучало резко и уверенно, мгновенно привлекая внимание всех сидящих в зале. Музыкальная линия стремительно развивалась, передавая ощущение внутреннего напряжения и борьбы. Тревожные, резкие аккорды периодически сменялись мягкими, мечтательными эпизодами, напоминающими о первой части сонаты, однако вскоре снова сменялись другими, страстными, мощными, искренними.       А когда отзвучали последние нотки финала, богатого динамическими контрастами, всем собравшимся казалось, что они видели перед собой ночное небо, полное звезд, которое внезапно озарялось вспышками молний. Этот образ эмоциональной бури, наполненной переживаниями и внутренними конфликтами совершенно не вязался с внешним обликом стройной, невысокой и хрупкой женщины, которая сидела за клавишами черного рояля. Вайолет закончила игру резким и внушительным аккордом, который подчеркнул величественный и мощный характер всей сонаты. А потом она выпрямилась, тяжело дыша, точно после быстрого бега, и обернулась к своим слушателям.       — Я всегда говорила, что ты сумасшедшая. — прошептала Нарцисса. Август наколдовал из воздуха букет цветов и вручил его Вайолет.       — Давно я не слышал ничего более прекрасного, чем это, — хрипло сказал он, — Вы великолепны.       — Спасибо, — ответила Вайолет, улыбаясь и принимая цветы из его рук. Волдеморт сидел на стуле, почти не шевелясь, чувствуя, что игра леди погрузила его в какое-то странное оцепление. Руквуд прав. Это было великолепно. В этом исполнении, в этой мелодии — был заключён ее настоящий облик.       С ними всеми Вайолет Певерелл была настоящей. Живой. С искренними эмоциями и улыбкой.       — Браво, леди. — сказал Волдеморт. — Никогда не слышал такого талантливого исполнения. Вайолет повернулась к нему, и, как по взмаху волшебной палочки, ее взгляд сразу же переменился.       — Благодарю вас. — тихим голосом сказала она, возвращаясь к роялю и убирая ноты с пюпитра. Нарцисса переглянулась с сестрой, Беллатриса чуть заметно кивает. Миссис Малфой без труда отметила, как переменился взгляд Темного Лорда, когда он наблюдал за игрой Певерелл. Так мужчины смотрят на тех, кто им уже принадлежит.       А вот Рабастан сидел, точно оглушенный. Мелодия, которую исполняла Вайолет, была завораживающей. И даже её образ переменился. Родольфус смотрел на брата, чувствуя, как что-то неприятно кольнуло в груди. Нехорошее предчувствие. Очень плохой знак.       — Антонин, — тем временем сказала Вайолет по-русски, — Помнишь, я обещала тебе Вертинского? Только с одним условием. Споешь со мной?       — Как прикажете, леди, — улыбнулся Долохов, — Давно я Вертинского не слышал. Дамы и господа, — он повернулся к ничего не понимающим Беллатрисе, Нарциссе, братьям Лестрейндж и Волдеморту.       — Александр Вертинский — Антонин перешёл на английский, — Очень известный исполнитель. Надеюсь, вам понравится.       — Боюсь, у меня нет возможности услышать вашу игру. Август, — Волдеморт кивнул Руквуду, — Ты не забыл про мое сегодняшнее задание?       — Да, повелитель, конечно. — пожиратель поднялся со своего места, подошёл к Темному Лорду, с учтивой улыбкой кивнул женщинам и вышел. Маг подошёл к Вайолет вплотную, приподнял ее лицо за подбородок, глядя в глаза, и сказал: «Не забудьте, леди, я приду вечером».       Этой безобидной фразы хватило, чтобы несчастная разом побледнела и отшатнулась в сторону. Благо Волдеморт трансгрессировал прямо из залы.       Поразительно, как переменилась атмосфера, стоило мужчине исчезнуть, оставив своих подчинённых. Долохов поднялся со стула и подошёл к роялю. Певерелл достала с полки весьма потрепанную книжицу в мягком переплете, и аккуратно установила ее на пюпитре рояля. Встряхнула пальцы, и энергично ударила по клавишам. Вскоре зрители замерли, а Певерелл запела про цветущие магнолии, про улетевшее лето, про берег моря. Антонин слушал с лёгкой улыбкой, вспоминая свою юность, когда это танго звучало из каждого ресторана на берегу лазурного океана.       — Неплохо-неплохо, — с улыбкой заметил он, когда мелодия умолкла, — а теперь…       Он наклонился над пюпитром, перелистывая страницы, отыскивая нужную песню, и остановился на сороковой странице.       — «В степи молдаванской»… Прекрасный выбор, — прокомментировала Вайолет, глядя, как Антонин садится рядом с ней, но лицом к слушателям, вспоминая полузабытые строки.       — Тихо тянутся сонные дроги И, вздыхая, ползут под откос. И печально глядит на дороги У колодцев распятый Христос. — запел поляк чуть хрипловатым баритоном. Вайолет улыбается, подстраиваясь под его голос.       — Что за ветер в степи молдаванской! Как поет под ногами земля! И легко мне с душою цыганской Кочевать, никого не любя!. — подхватила женщина, подпевая пожирателю на русском языке.       Беллатриса улыбнулась, очень много лет назад Вайолет так же пела дуэтом, но на английском языке и с Родольфусом. В этой песне, которую Вайолет и Антонин пели вместе, так отчётливо слышались новые эмоции: в голосе Долохова сквозила звериная тоска по чему-то, что он потерял так давно, что не помнил ни места, ни названия. Когда они умолкли, Беллатриса и Нарцисса опустили голову. Это было слишком трогательно.       — Предлагаю вернуться сюда после ужина, — предложила Вайолет, глянув на настенные часы. Родольфус кивнул, все спустились вниз, в столовую.       Там, в холле их ждал сюрприз — прибыл гость.       — Я думала, вас всех заколдовали, — с усмешкой произнесла Хелен, расстегивая пальто и вручая его домовому эльфу. Несмотря на улыбку, какое-то нехорошее предчувствие неприятно свербело под затылком. Осборн бросила внимательный взгляд на подругу, но бесполезно. Внешне — все именно так, как и было до ее отъезда неделю назад. А внутренне?..       — Так и будете стоять, доктор Хелен? — улыбнулся Рабастан на правах хозяина, подходя к женщине, — позвольте представить вам моего брата Родольфуса. — последний подошёл к ней, учтиво поцеловал край ее запястья.       — Рад знакомству, миссис Осборн, — улыбается Руди, — Много о вас слышал, но слова не могут передать всего.       — Конечно… — проворчал Долохов, не скрывая своей ревности. Беллатриса усмехнулась.       — Хелен? Я думала, у тебя завал на работе… — пробормотала Вайолет, на что Осборн только хмыкает.       — У меня выходные. — бросила она, поднимаясь к подруге и торопливо обнимая хрупкую фигурку Певерелл, не достающую ей до плеча. Странно, никаких внешних изменений. Волосы по-прежнему заколоты наверх, синее длинное платье окутывает фигуру до щиколоток, шея и запястья плотно охвачены белоснежными воротником и манжетами. На груди — брошь с изумрудном. Как обычно, как всегда, но почему-то что-то нехорошее сверлит затылок.       Антонин поборол желание обнять её прямо при всех, прямо сейчас. Неспроста Хелен решила все бросить и приехать, ой, неспроста и не его подарок тому причина — он видел.       — Кажется, кто-то говорил про ужин? — вслух спросил он, — или мы так и будем урчать животами?       — Точно. — Рабастан очнулся первым, — пройдемте в столовую.       Ужин прошел в странной тишине, нарушаемой лишь звоном бокалов. Услышанные мелодии в музыкальной зале все ещё гипнотизировали, очаровывали. После трапезы, поднявшись в затемненную залу, Вайолет зажигает свечи, погружая комнату в полумрак. За окном утихла зимняя метель, на чистом и звёздном небе взошла белоснежная луна, бросающая белый след на подоконник.       — Не зажигай свет. — тихо сказал Антонин, — Так очень хорошо.       Он не сводил взгляда с Хелен, непринужденно сидящей в кресле. Вайолет села к роялю.       — Что ты хочешь? — спросила она, листая книгу с нотами. Поляк улыбнулся, нашел нужную страницу.       — Дорогая пропажа… — сказал он, Осборн вздрогнула, услышав эти слова. Неспроста он решил выбрать именно эту песню.       — Самой нежной любви наступает конец. Бесконечной тоски обрывается пряжа. Что мне делать с тобой, и с собой, наконец. Как тебя позабыть, дорогая пропажа?.. — Антонин смотрел на окно, где в вышине, посреди мириадов звёзд, яркой лентой переливалась и блестела та самая Туманность Андромеды.       — Скоро станешь ты чьей-то любимой женой. Будут мысли спокойней и волосы глаже… И от наших пожаров весны голубой Не останется в сердце и памяти даже…       Хелен вздохнула. Что может быть прекраснее, чем песня о старой любви, которую исполняет мужчина. Особенно, когда он поет таким голосом. Тем самым, что успел её так зацепить.       — Будут годы летать, как в степи поезда. Будут серые дни друг на друга похожи… Без любви можно тоже прожить иногда. Если сердце молчит, и мечта не тревожит…       Вайолет ощутила, как перед глазами начинают расплываться строчки нотного стана. Это было так искренне, так трогательно. Братья Лестрейндж сидели притихшие. Определенно, в жизни каждого человека есть что-то, что похоронено глубоко в душе под опавшей листвой устаревших календарей.       — Но когда-нибудь ты, совершенно одна, Будут сумерки в чистом и прибранном доме. Подойдёшь к телефону, смертельно бледна. И отыщешь затерянный в памяти номер. И ответит тебе чей-то голос чужой: «Он уехал давно, нет и адреса даже…» И тогда ты заплачешь: «Единственный мой! Как тебя отыскать, дорогая пропажа?»       Интересно, сколько ей сейчас лет? Кем она стала, выбрав забвение и предав все, чему её учили все эти годы? На что она променяла блеск высшего общества?..       — И тогда ты заплачешь: «Единственный мой, Как тебя позабыть, дорогая пропажа?..». — Долохов умолк. Вайолет всхлипывала, Хелен не сводила с него восхищенного взгляда. Так он ещё никогда не пел.       — Антонин… — прошептала Вайолет, — Это… Лучшее. Спасибо тебе.       Каким чудесным оказался этот вечер без темного мага. Её глаза сверкали от радости, гордости, неприкрытого восхищения талантом. И улыбка, которая осветила лицо Певерелл, невероятно преобразила ее. Исчезли морщины болезни, ушла сутулость. Она расцвела, будто цветок ранней весной.       — Вот как… — высокий ледяной голос прозвучал буквально из темноты. Всему когда-то приходит конец.       Волдеморт шагнул к роялю, в свете свеч было видно, как побелело его лицо, и как снежинки поблескивали на плечах его мантии. Он все это время неотрывно смотрел на Вайолет, ощущая, как его душит страшная ревность, ярость и зависть. Он чувствовал странную пустоту внутри себя. Ненужность. Мужчина был лишним на этом празднике жизни и что-то треснуло внутри, как когда-то очень давно, когда Волдеморт узнал, кто он и почему стал сиротой. Ярость объяла мага, смешивая мысли в кучу. Разрушая даже те стены, что он тщательно строил. Он говорил себе: с ней так нельзя. Но, то, что он увидел сегодня — уничтожило все! Истлело…       — Концерт окончен. — прошипел Волдеморт, и, не успели слушатели опомниться, занёс волшебную палочку, в гробовой тишине отчётливо прозвучало:       — ИМПЕРИО.       Все застыли, как вкопанные, глядя, как замерла Вайолет, каким неестественно безжизненным стал ее взгляд на какие-то мгновения. Певерелл вдруг закрыла глаза, ощущая, что в голове появилась удивительная лёгкость, пустота, забылась боль, забылось все. Забылась даже не болезнь. Стало так легко и просто. Почему она раньше так нервничала? Почему чувствовала ненависть и гнев? Все ведь так хорошо. Прекрасно… Её любимый рядом. Наконец-то, больше не нужно скорбеть и плакать. Вот он! Тут, протяни руку и коснись.       Волдеморт подошёл к ней, протянул ладонь, дотрагиваясь до её щеки. В груди стало тесно, что-то треснуло, из-за заклинания всё раскололось вдруг на «до» и «после», но ярость затмила все чувства и он не обратил на это внимание. Ему не требовалось говорить: магия разума давно была его сильнейшей стороной. Он насылает Вайолет самый первый приказ: «Обними меня. Назови господином…». А за ними ещё один — «Люби меня!»       — Мой господин. — тут же выдохнула Певерелл, и, прямо на глазах опешивших пожирателей смерти, обняла Тёмного Лорда обеими руками. Нежно-нежно. А после и вовсе — подалась ещё ближе, и поцеловала. Ласково, как могла только она, передавая ему всю свою любовь.       Её нежность, взгляд преданных глаз потряс мужчину до глубины крохотного остатка души. Этого ведь так не хватало.       Его ладони кольцом сомкнулись вокруг ее талии, и они вдвоем тут же трансгрессировали из залы. Никто не должен был видеть Вайолет такой разомлевшей. Такой желавшей его в эту секунду.       — Это уже слишком. — прошипела Хелен, хватаясь за палочку. Антонин только успел схватить ее за руку, останавливая от дальнейших действий.       — Он всё-таки это сделал. — сокрушённо сказала Беллатриса.       Они все смотрели туда, где только что стояли Вайолет и Темный Лорд и не могли сказать и слова. Всем им так глубоко запала в душу эта хрупкая, маленькая, верная до глубины души, ведьма из далёкого прошлого, что стойких, точно оловянные солдатики, Пожирателей, потрясло, с какой лёгкостью он переступил через все, чем она так дорожила. Они привыкли к многому. К смертям. К мучениям маглов. К убийствам. Но не к тому, что ту, что секунду назад воодушевленно играла им и пела, вдруг насильно заставили выполнять то, что она явно не хотела, будто управляли марионеткой.       Волдеморт и ранее на их глазах творил такое. Не впервой было Лестрейнджу, Долохову и Белле видеть это, но почему так болят их сердца? Почему стало так тошно? Они ведь сильные — закаленные боем маги.       Ответа не было…

***

      Они замерли посреди ее комнаты. Вайолет, такая хрупкая в его руках, из-за своего роста она лишь макушкой достает до его шеи, но так и льнет ближе, недопустимо близко, совсем не так, как тогда. Её ладони сами тянутся к вороту его мантии. В тишине, нарушаемой неестественно громким дыханием щелкает застежка.       — Любимый… — в неистовстве шепчет Вайолет, осторожно распахнув ворот, освобождая шею. Поднимает голову вверх, смотрит в глаза. Он впервые видит в ее взгляде тепло, восхищение и нежность.       Волдеморт растерян. Он хотел этого. Желал? Так ведь? Но почему сейчас он впал в ступор? Женщина, тем временем, ловко лишает его мантии и припадает мягкими губами к шее. А он застыл, точно мраморная статуя.       — Что-то не так? — удивляется она. Её разум пустой. Вайолет — не Вайолет вовсе. Какая-то другая. Не та, что прежде.       И почему-то он хочет ее остановить. Что-то не так, непонятно, но почему-то становится так хорошо. Он хотел бы, но мягкие женские пальцы уже проходят там, возле шеи. Касаются ключиц. Ласкают, опускаются ниже, под распахнутый воротник и Волдеморт закрывает глаза. Хорошо! Ему очень хорошо в этот миг. Он давно хотел чтобы все было так. Жаль, только что это влияние заклятия, а не жизнь…       Но, какая, к Салазару, разница, когда она в неистовстве шепчет:       — Хочу тебя…       Строгая, стеснительная Вайолет раскрывается, как восхитительная женщина и разве может он её остановить сейчас? Ласковые женские пальчики расстегивают манжеты рубашки, она оглаживает открывшуюся бледную, серую кожу мужчины. Что-то похожее было между ним и Беллой, но так давно, что он уже и не помнит. Как же хорошо…       Она целует каждый миллиметр его кожи, касается ласково, облизывает. Он просит мысленно: «будь жестче». Вайолет послушно впивается своими белоснежными зубками в его ключицу. Стонет натяжно. Маг сходит с ума. Достаточно лишь заклятия, чтобы в один миг лишить её одежды, когда Вайолет просит:       — Потрогай... там, — он выполняет и это желание.       Салазар, какая она мокрая между ног. Когда он в тысячный раз до этого момента вбивался ей между ног, никогда… НИКОГДА Вайолет не была такой влажной. Никогда так не хотела его. Сорвалось все, чем он останавливал себя все это время. Затмило голову. Создание ни одного крестража не было так прекрасно. Так восхитительно.       Он кладет ее на кровать. Зарывается между ног, пока она с тихим стоном зовет его по имени:       — Пожалуйста, Том… Прошу…       Вайолет умоляет его взять её. Она извивается. Тлеет. Горит. С трудом веря в происходящее, он выполняет и это не желание. Мужчина касается её внутри, раздвигает складки пальцами и окунается в её естество. Так сладко. Никогда он не делал этого с женщинами. Белла только доставляла ему удовольствие, но не наоборот. Вайолет стонет, хватается за его голову, гладит, находит подбородок и просит:       — Иди ко мне…       И он идет, как привязанный, как закованный в невидимые цепи. Цепи страсти. Никогда такого ещё не было, ни в прошлой жизни, ни в настоящем. Брюки уничтожает магия, болезненно стоящий колом, член упирается во вход. Глаза Певерелл полузакрыты, она хочет этого со всей страстью. В ней говорит заклинание, его собственное желание, да и только. И это дико отрезвляет, но лишь на миг. Пока она не подается бедрами вперед, точно позволяя делать все, что ему заблагорассудится.       — Пожалуйста, мой лорд, мой повелитель… – она просит, и он делает. Волдеморт берет её так, как давно этого хотел. Отзывчивую и ласковую. Нежную, такую теплую и податливую внутри. Касается груди губами, ласкает языком сосок, а она шепчет «ещё», выгибаясь от его действий. Её ладони скользят по его груди, её ноги скрещиваются за его спиной, между бедрами и поясницей. Дьявол, до чего хорошо. Он задыхался, слушая, как временами Певерелл вскрикивала, стоило ему проникать ещё глубже. Только где-то в уголке разума тонкий голос тихо говорит: «это заклинание. Это все не по-настоящему.».       Пусть так. Пусть. Вайолет в бреду и он, похоже, сходит с ума вместе с ней. Лорд Волдеморт впервые потерял привычный ему контроль. Как можно что-то контролировать, от ее нежного голоса, шепчущего его имя, от стонов, срывающихся с алых губ, от ее поцелуев, опьяняющих так, как не пьянит ни один алкогольный напиток.       А на рассвете он проснется первым, и у него на плече впервые будет спать женщина, ласково обнимая его обеими руками. Вайолет спит, утомленная ночью, улыбается во сне. И отчего-то кажется, что вот-вот магия закончится. Все будет, как прежде. На её красивое личико вернётся прежнее презрение, ее глаза снова будут наполнены ненавистью и отвращением. Ей снова станет плохо, она беззвучно заплачет, отвернется к стене. Попросится уйти в душ и будет там тихо плакать. Но сейчас у него есть только этот миг, мгновение слабости, что мужчина мог себе позволить прежде чем стены его брони вновь опустятся.