la petite mort

      Эдди Мансон был в раю.       Не буквально, конечно. Но, наверное, когда приземляешься на седьмое облачко, ощущения схожи: ручки-ножки не слушаются, внизу живота накапливается жар тысячи солнц, сердце скачет как пришпоренная лошадь на скачках, которой до финиша осталось всего ничего, мысли стекают в нирвану, душа — или что там у него обычно сжимается в комок, пофиг — отделяется от тела…       — Эдди, — хнычет Крисси Каннингем ему в рот и тут же прячет хнык в поцелуе. Это — самый красивый звук из всех, что слышали уши Эдди Мансона за девятнадцать лет; самый идеальный аккорд, сыграть который удастся разве что спустя века практики (и то не выйдет эдакого шедевра). А ещё, её крошечный писк — последний фатальный удар, и его вышибает из мира живых ровно через секунду после поцелуя.       Он умер, он в этом уверен. Он почти чувствует под задницей мягкую перину облаков. Слышит мелодию арфы. Видит золотые ворота и пузатых херувимчиков. Тянет носом запах чистого ветра и тупой легкомысленности посмертия…       — Стой! Эдди, Эдди, стой! Я забыла.       Губы Крисси оставляют его и это будто удар в грудь дефибриллятором. Его поганую душу возвращают в тело, тело — на землю, прямо пятой точкой на протертый диван в трейлере дядьки Уэйна. Ожидаемо; потому что Эдди Мансон, во-первых, чёрт настоящий и хер ему, а не рай, а во-вторых, голосок Крисси тонкозвонкий, словно лопнувшая первая струна на гитаре, остро вонзается в заплывшую туманом башку — заставляет её жить и работать.       — Что случилось? — он еле волочет языком. Голос некстати не сексуально-хриплый — высокий едва не до визга, как у перепуганного пятиклассника. Голова совсем не работает, и Эдди бы предпочёл сейчас умереть взаправду. Всё лучше, чем выставлять себя перед ней тормозом и после мучаться от стыда.       Крисси не замечает его волнения. Она мнётся, зубки сладко мнут пухлую розовую губу, на цвет (и вкус) точь-в-точь как земляника. Кусает, думает о чём-то, кусает… Блять. Если она хотела привести его в трезвость, лучше пусть прекращает то, что делает со своей губой. Эдди, может, и мертвец с на ладан дышащей черепушкой, но в паху-то у него всё работает, как по часам.       — Я… Я не принимаю, знаешь, — она мило хмурится, давя фразу с заплетающегося языка. Эдди лестно — она тоже немного не на этой земле, и всё благодаря ему! — Я не принимаю противозачаточные. И… И резинки у меня тоже с собой нет, так что…       Эдди хлопает глазами. Он чувствует себя херово настроенной колонкой — то идёт приём, то нет, то бас по мозгам лупит, то тишина или мерзкий, проедающий мозги, писк. А может дело в том, что из-за чрезмерного волнения ему заложило уши.       — Э-э, да не вопрос, — он смущённо прочищает по-дурацки пищащее горло. — В смысле, не проблема, — он даже не знает проблема это или нет, но золотое правило гласит, что когда ощутимо тупишь, лучше всего говорить уверенно.       — У тебя есть?       Эдди прокручивает в голове её вопрос вновь и вновь, чтобы убедиться, что ему не показалось (господитвоюматькриссиканнингемхочетиспользоватьсомнойрезинки), и осознает-чувствует, как шея идёт отвратительно горячими, пунцовыми пятнами. Очень не хочется рушить магию между ними вот так и позориться (он же не «какой-то там», он Эдди, мать его, Мансон, король фриков, повелитель подземелий и далее далее, мистер всё-ни-по-чём), но Крисси не любит, когда ей врут. Да и врать ей, при всём желании, у него не получится.       Не тогда, когда она сидит на нём (с задранной до трусов чирлидерской юбкой, боже) такая: чувственная до дрожи, лохматая, как воробушек, большеглазая и влюблённая. Не тогда, когда её зубы всё ещё соблазнительно кусают земляничную губу, в которую он и сам не прочь снова впиться.       — У меня нет.       Пунцовое личико-сердечко Крисси забавно вытягивается. Она обескуражена его ответом, недоверчиво хмурит брови. Эдди давно так не мечталось увидать рай.       — А как же?..       Эдди нервно облизывает губу. Он мечтает, чтобы пол в его трейлере разверзся и позволил сигануть в ад, — прочь от неловкой ситуации. В раю таких придурков, он уверен, не ждут, да и последнюю путёвку в райский вагончик для малоимущих он, походу, давно проморгал, как и хорошие оценки в табеле.       Что ей ответить? За несколько секунд он панически перебирает варианты. Один круче другого. Можно сбахвалиться; сказать, что давно истратил запас презервативов с какими-нибудь горячими девочками на рок-фестах, ещё до встречи с Крис. Можно кокетливо пошутить, мол, из-за тебя, дорогая, я перестал быть готовым ко всему. Можно охренеть и сказать, что не понимает, о чём она толкует, или сыграть недотрогу, который до свадьбы — ни за что. Но…       Но.       Это «но» — беспроигрышный вариант ответа. Для Эдди и, что важнее, для Крисси. Потому он выбирает «но» — правду, конечно, простую, пускай жутко неловкую. Однако иного Эдди не признаёт. Оттого в школе его и не любят.       — Солнышко, оглядись, зачем мне хранить здесь резинки? Это место, — он небрежно машет рукой в узенький коридор, что ведёт в заваленное кассетами, штопанной одеждой и плакатами убранство его комнаты, — объективно не похоже на пристанище Дон Жуана. Чёрт, оно в целом не выглядит местом, куда хоть раз рискнёт ступить женская нога. Это только ты у нас такая безумная.       — Но я думала… — она испускает прерывистый вздох, хихикает смущённо и звонко. Ёрзает на его бёдрах, вплотную к ширинке. Эдди молится про себя Оззи Осборну о милости не умереть тут раз и навсегда, да ещё у неё на глазах.       Она откашливается, бросает на него искрящийся взгляд и отчего-то заигрывающим голоском продолжает:       — Честно говоря, я была уверена, что здесь уже кто-то ночевал до меня. С тобой. Ты ведь такой… Милый, — Она чмокает его в подбородок. Лучше бы пристрелила, думает Эдди. И он, и сердце его отреагировали бы спокойней. — Такой, м-м, галантный и обходительный молодой человек.       — Никогда больше так не шути, иначе я буду думать, что встречаюсь со своей бабушкой, — кривляясь под стать ей, фыркает Эдди, и она смеётся.       — Но ты правда не похож на парня, который уложит девчонку на заднем сидении машины или в грязном туалете. Ты бы наверняка обеспечил ей комфорт — как мне, — она благодарно улыбается, отчего в его груди словно распускается огненный цветок.       — «Уложит»? Боже, мисс Каннингем, вас мотает от романов восемнадцатого века до лирики Игги Попа за минуту. Я на вас ужасно влияю, — самодовольно ухмыляется Эдди и она, краснея до кончиков волос и улыбаясь, пихает его в грудь кулачком.       — Да, влияешь, — она произносит это со странной гордостью; её обычно невинные глазки загораются долгожданным бунтом, преддверием революции. — Но не ужасно.       Они снова целуются, вернее, она целует его; Эдди опасно задыхается, ему бы отстраниться и вдохнуть, но вместо кислорода жадно глотает её судорожные вздохи. Поцелуй такой медленный, такой нежный. С любовью. От такого и умереть не жалко.       Её губы тают на языке вкусом земляники и капельку — прогорклой травки. О да, он плохо на неё влияет. И это до смерти хорошо.       Она убирает руки с его плеч и перемещает ладони на кудрявый затылок. Короткие розовые ногти со смайликами впиваются в кожу головы, слегка оттягивают волосы. Это не больно, но Эдди громко и протяжно шипит, будто ошпарился кипятком.       — Прости, прости, — торопливо и виновато пищит Крисси и убирает руки. Электрический взрыв стёк с затылка, побежал током по венам, артериям и до живота, где благополучно стих. Эдди протестующе стонет; ему хочется приковать её бутафорскими наручниками к своей голове и повторить взрыв. Пусть хоть часами его таскает по всему трейлеру, рвёт пряди с корнем, что угодно делает — столь правильно её руки ощущались в его волосах. Столь приятно они убивали.       — Нет, всё нормально, — кое-как выхрипывает он и вдруг очень серьёзно, с почти злой (до нелепости) настойчивостью цедит: — Крис, серьёзно, делай с моей головой что угодно: хочешь за волосы таскать — таскай, хочешь — отрежь и забери домой как трофей, или, я не знаю, укуси меня за нос или расцарапай лицо от лба до подбородка. Типа, я не шучу, моя голова и вообще всё, до чего дотянешься — твоя территория. Делай всё, что хочешь. Ты здесь хозяйка, Крисси.       Крисси оторопело приоткрывает рот. Эдди нервно кусает щёку до крови, думая, что переборщил; да, понимает он, когда тупая голова перематывает время на полминуты назад и проигрывает сказанное, переборщил. Когда Эдди волнуется, его язык, цитата Уэйна, превращается в несущийся под гору грузовик без тормозов. Так что, он не винит Крисси — есть от чего растеряться, тем более застенчивому человеку вроде неё. И вообще, когда в нём успели прорезаться ростки мазохизма? Он предпочитает не развивать эту мысль… пока.       — Перебор? — застенчиво спрашивает Эдди, сощурив один глаз. Ему и стыдно за болтовню, и любопытно — как отреагирует Крисси? Крисси молчит с минуту — он даже успевает придумать хорошее извинение — а потом вдруг впивается в его рот с остервенением жаждущего, которому дали наконец выпить воды. И когда её пальцы возвращаются в его волосы, Эдди охотно разделяет жажду — сосёт и кусает её губы, скользит по её языку своим, быстро и неуклюже, словно у них апокалипсис через минуту, словно умрут, если не нацелуются до горящих болью лёгких и саднящих губ. И плевать на растерянность.       Поцелуй уходит на скулы, на линию челюсти и оттуда неспешно добирается до мочки уха. Крисси аккуратно кусает её, кончиком языка обводит ушную раковину и параллельно тянет Эдди за волосы. Этого уже с головой хватает, чтобы забиться в панических воспоминаниях о самых омерзительных вещах на свете — раздавленном колёсами фургона ёжике, училке английского, голом дяде Уэйне — лишь бы не позорно кончить в джинсы, как на заре пубертата, но тут Крисси отодвигается и открывает свой воистину смертельно опасный рот:       — У тебя точно не завалялось резинки?       Эдди закрывает глаза. Сидит неподвижно некоторое время. Оживает, снова по привычке облизывает губу. Распахивает веки. Крисси, розовая и со смазанной аж до носа помадой, смотрит на него пьяно, сквозь густой туман желания, и как будто бы недовольно. Она, скромная принцесса Хоукинса, хочет его в себе настолько, что до каприза, до требовательных переспросов и попыток любым способом получить желаемое. На него никогда и никто так не смотрел, в частности женщины вроде Крисси Каннингем. Эдди бы ни за что не поверил в реальность происходящего, не впейся его член в язычок ширинки с вполне реальной болью.       Наверное, он в прошлой жизни спас мир от катастрофы, потому что Крисси на его коленях ничто иное, как щедрое воздаяние Господа.       — Точно.       — Даже в машине? — расстраивается она. — Поищи в машине, — плаксиво настаивает, целуя в шею. Крис движется не то чтобы развратно, но очень настойчиво: сплошная эмоция, сорванная, честная и жгучая, как оголённый провод. Дотронься, если не боишься умереть.       — В машине тоже нет.       — Но я очень хочу тебя, — едва не скулит Крисси и вжимается в него своим маленьким разгорячённым телом. Всё, всё-таки застрелила, бестия. Эдди остро чувствует приближение смерти и ему очень не нравится тот факт, что ради спасения своей жизни приходится во всех подробностях представлять треклятый тест по английскому и голый зад дяди Уэйна.       Есть что-то фантасмагорическое в том, что Крисси Каннингем хочет его. Безумие полное с её стороны, но Эдди не против двинуться крышей следом. Он поднимает негнущиеся руки, касается её лопаток и, с форменно титаническими усилиями, выдавливает ответ:       — Крисси, солнце, ты… Ты немного не поняла. У меня нигде нет презервативов, потому что у меня ещё никогда не возникало повода ими воспользоваться. До… Ох блять, до, очевидно, сегодняшнего дня.       Она замирает, сбавляет электрическое напряжение от смертельного до фонового. Отстраняется, чтобы взглянуть в его раскрасневшееся лицо. Эдди же упорно бегает глазами по плакату Black Sabbath на стене, не желая сталкиваться с её недоверчивым взглядом.       — О… Так… Так ты девственник?       Он молчит. Мария, Иисус и остальная братия, может, пересмотрите своё решение и пропустите его жалкую душонку за врата?       — Эдди?       — Да, — чуть грубовато подтверждает. Крисси качает головой.       — Ты не шутишь? — он стонет и закрывает глаза рукой. — Эй, нет-нет-нет, не подумай, это не плохо или что-то вроде! Я просто… удивлена, что…       — Ага, девственник, а также девятнадцатилетний школьник, до сих пор живу в трейлере со своим дядей и играю в настолки с первокурсниками. Полный набор неудачника, да? — он пытается напялить маску бравады, но выходит плохо. Прикладывает пальцы к виску и вяло изображает самоубийство с тихим звуком «пуф-ф». Увы, он как никогда живой и, как оказалось, жить такое себе удовольствие. По ощущениям слишком похоже на стыд.       Настроение кажется безвозвратно испорченным, однако Крисси безмятежно улыбается и закатывает глаза, прежде чем прижаться к нему.       — Прекрати, я… не то имела в виду, ничего подобного! Я же сказала, это не плохо, просто немного неожиданно. Ты казался довольно опытным во время поцелуев, — она озорно улыбается и как бы для подтверждения чмокает его, — да, очень самоуверенный поцелуй, как у настоящего мачо.       С Крисси невозможно долго киснуть. Она как любимая песня — неизменный помощник при любой хандре. Она также убедительна в проявлении ласк и когда её пальчики нежно гладят, а губы сладко целуют, Эдди понимает, что не единственный здесь предпочитает говорить правду. Волна облегчения приятно омывает грудь.       — Мачо, да, отлично, Крисси, кто же ещё, — они оба хихикают; он по-детски гордится её словами, ничего не может поделать. — Справедливости ради, я не совсем безнадёжен. Однажды я потискался с Дженнифер Льюис на квартирнике.       — Дженнифер Льюис? Та девушка-гот из драм-кружка? — щурится Крисси.       — Ага. Но, судя по тому, что в школе Джен даже не смотрит в мою сторону, из нас двоих об этом помню только я.       Крисси усмехается, а потом вздыхает. Но не обиженно или печально — они никогда не ревновали друг друга к бывшим — а протяжно, будто настраивается на что-то. Обдумывает.       — Тебе нечего стыдиться, Эдди. У меня тоже мало опыта, — она запнулась, то ли не решившись упоминать Джейсона, то ли… — И… это нормально, если мы не будем спешить. Мне нравится, что мы набираем его вместе.       То ли придумав, как добить его окончательно.       Её губы находят его и успешно уводят от смакования собственного невезения: мягко оттягивают верхнюю губу, посасывают её, затем опускаются на нижнюю, проделывая с ней то же самое. Это срабатывает, и вот уже Эдди понимает, что он полный кретин, раз считал наличие Крисси Каннингем у себя на ногах «неудачей». Да она лучшее, что может случиться с обычным смертным! Она совершенство во всех проявлениях и ему не нужно взлетать в рай, чтобы убедиться в этом. Крисси красивая, как ангел, и добрая, как сто святых! Да она ведь!..       — Можно я прикоснусь к тебе? — в лоб спрашивает Крисси. Её личико красное, взгляд сверкает как небосвод, и в этот момент она прекраснее, чем весь райский сад, чем любой паршивый херувимчик. С той лишь разницей, что в глазках святого поселился по-настоящему дьявольский блеск. Почти незаметный, будто привидевшийся ему в полубеспамятстве — но он есть, и Эдди им загипнотизирован.       — Я подумала, — блеск берёт своё: она смелеет в словах, когда видит его восхищённый, честно открытый перед ней вид, — над тем, что ты мне сказал… Про территорию.       — М-м…       Дрожащая ладонь теряется в спутанном облаке его волос. Из Эдди вырывается звук — тонкий, грудной — очень похожий, честное слово, на писк маленькой девочки, но ему, честное слово, становится очень похер на реальность в мгновение: Крисси оттягивает его пряди почти у самых корней и одновременно покрывает мелкими поцелуями шею, и контраст между горячей влагой её рта и электрическими всполохами под кожей головы и дальше, ниже, сводит с ума.       — Мне нравится твоя территория, — шепчет Крисси. Ёрзает ровно по длине ширинки, вверх-вниз — Эдди кусает язык до крови, сдерживая стон. — Хочу изучить всё, — кулачок в волосах стискивает охапку кудрей, — и, если позволишь, немного больше, — Эдди невидящими глазами наблюдает за ногтями-смайликами, скребущими пуговицу его джинс.       — Ёбаный Господь, Крисси, — однозначное «да».       — Не ругайся, — журит она с плохо скрытым самодовольством. Он чувствует каждой клеточкой, каждой извилинкой сознания и подсознания тоже, что Крисси стесняется, но желание быть с ним слишком сильное и перебивает, ломает посекундно стыд, и этот факт будоражит в Эдди нечто дикое. Она тоже погибает в эпицентре эмоционального взрыва — из-за него. Смерть друг у друга на руках — что может быть романтичнее?       — Ты меня до гробовой доски сейчас доводишь и предлагаешь не ругаться? — в один выдох тараторит Эдди, пока его дубовые пальцы тщетно борются с ширинкой. — Ты жестокая женщина, Кристина, настоящая ведьма подземелий.       Она заливается счастливым смехом, откинув голову как бы не нарочно, но Эдди воспринимает сигнал правильно и накрывает губами трепещущую жилку, сразу оставляя там засос. Смех перетекает во стон, такой мелодичный и затяжной, с лёгкой хрипотцой в глубине горла, — бесстыже настолько, насколько возможно. Крисси, кажется, сама удивляется — ладонь быстро накрывает рот и прячет вскрик за вспухшими губами.       — Эдди, — умоляет; никогда его заурядное имя ещё не походило так точно на заклинание, — дай я… Погоди, не торопись, у-убери руки.       Он тотчас вскидывает ладони вверх.       — Прости. Есть, босс.       Крисси усмехается, а потом её брови встревоженно супятся.       — Если я сделаю что-то не так… Скажи мне, ладно?       — Крис, ты не можешь сделать что-то не так. Ты совершенство. Всегда, во всём, что бы ни делала, любой — совершенна как… как… как соло Брайана Мэя в Bohemian rhapsody, или типа того.       Он говорит это как неопровержимый факт, с благоговением, от которого улыбка Крисси сопровождается маленькими бисеринками слёз в уголках глаз. Эдди знает, что полжизни она стремилась исключительно к идеалу: «отлично» в табеле, грамоты и медали, прилизанный бойфренд, что держал её при себе как дорогой аксессуар, и ладная фигурка на радость матери. Это стремление аукалось ей слезами и запавшими под глаза кругами; Крисси считала, оно того стоит — иначе кем она будет? Уж точно не совершенством. Неудачницей. Никому не интересной мышью с задних рядов, на которые никто и никогда не оглядывается.       По всем канонам обожаемых ею романов, оглянулся Эдди. Вернее сказать, бесцеремонно столкнулся лоб в лоб, как, прав Уэйн, грузовик без тормозов, и этой аварией словно что-то переставил в голове Крисси — на правильное место. Оказалось, что любви не нужно добиваться; что есть люди, чья любовь имеет цену, которую Крисси в состоянии заплатить без ущерба собственному телу. Он был тем, чем Крисси всю жизнь стращала мать — отщепенцем, однако на задних рядах не ютился — хвастался своим юродством, щеголял им, как самым красивым украшением. Он любил себя таким, какой есть, со всеми плюсами и минусами, и меняться ради кого бы то ни было не собирался. Крисси сперва удивлялась, после — восхитилась до белой зависти, а спустя несколько совместных перекуров и встреч в роще за старшей школой — влюбилась.       — Спасибо, — шепчет она и, прижавшись максимально тесно, целует, вкладывая в поцелуй всю благодарность и нежность. — Ты очень милый, Эдди. Я люблю тебя.       — Солнышко, я тебя тоже, но, э-э… может, пожалуйста, начнёшь изучение? У меня уже член болит.       — И очень бесцеремонный! — она с наигранным возмущением шлёпает его по груди.       — Собственной персоной и во всей красе! — гордо выпаливает Эдди. Они смеются в унисон и возвращаются к поцелуям; Крисси продолжает нежно тянуть его волосы и массировать кожу головы, другой рукой подбираясь к наполовину расстёгнутым джинсам. Секунда неловких телодвижений — бельё и джинсы приспущены, и Эдди отрывается от её губ, заглядывая в её лицо полностью почерневшими глазами.       — Ты уверена? Я не хочу принуждать тебя.       Крисси просто кивает. Улыбается вполне смело, если не сказать с вызовом. Она податливая и мягкая в его руках; всем естеством кричит о хрупкости и невинности, но бесовской блеск в радужках не обманет — уж кто-кто, а Эдди Мансон такие вещи схватывает на лету. И когда он неосторожно заваливает её назад в поцелуе, потираясь обнажённым членом о бедро, он не удивлён, что Крисси не отодвигается и не замирает. Она с порывистой дерзостью тянет его за волосы назад и сипло приказывает:       — Положи руки мне на бёдра.       Эдди, завороженный её необычайной властностью, исполняет приказ не задумываясь: кладёт тёплые ладони на сильные стройные ножки. Он скользит ввысь по бёдрам; на ощупь они гладкие, как бархат, и он наслаждается приятным покалыванием в кончиках пальцев.       — Хорошо. Я тоже прикоснусь к тебе, — говорит Крисси и мгновенно исполняет сказанное; Эдди резко и со стоном выдыхает, когда её рука уверенно перехватывает член. — Как тебе больше нравится? Мы можем пойти медленно… — шелковистое кольцо пальчиков ощущается божественно хорошо, осторожно скользя от основания до налитой кровью головки и обратно, размазывая предъэякулят, и так несколько восхитительно тягучих, неторопливых раз, — или быстро, — рывки вдруг учащаются, и со рта Эдди срывается ужасно нелепый, по его мнению, звук: нечто между плачем, рыком и высоким стоном. Но Крисси, вроде, нравится; она ловит губами этот звук, прокатывает по юркому язычку, глотает, и тот эхом отзывается в её горле. Повторяется.       — Пиздец, Крис, я… — едва дышит Эдди, когда опускает подбородок и помутневшими глазами наблюдает за рукой девушки, мастурбирующей ему, — Извини, это прозвучит жалко, но ещё два-три раза, и я готов.       — Тогда пойдём медленно, — мило улыбается Крисси. Она точно издевается, он уверен, потому что это настоящая пытка — дрочить ему с такой ободряющей, лучезарной улыбкой ангела. — И вовсе не жалко, ты хорошо держишься!       — Сказала девушка с членом в руке.       — Да, определённо хорошо, раз хватает сил острить, — хихикает Крисси. — Медленно, вот тут… Не слишком тесно?.. О, тебе это нравится?       — Я сейчас, блять, сдохну, — вылетает короткий скулёж.       — Эдди! — она цокает языком и случайно — в этот раз правда случайно — тянет его за волосы по-прежнему расположенной на голове рукой, отчего он разражается чередой тонких бессвязных звуков. Крисси удаётся разобрать лишь собственное имя (звучащее почему-то нереально круто вот так) и сдавленный мат, прежде чем она догадывается: — Тебе нравится, когда я намеренно тяну их?       — Да, — говорит Эдди. Тон у него умоляющий. Вспышки удовольствия от головы до паха слишком восхитительны, чтобы их отрицать; он был бы дураком, рискни сделать это.       Крисси заинтересованно прикусывает губу; ей подобные вещи в новинку, однако зажатой она больше не выглядит; в ней вскипает азарт. В отношениях с Мансоном она научилась не стращаться новизны, даже если новизна эта «немного» неординарна. Эдди думает, что для Крисси он, как подарок в канун Рождества — и хочется открыть, и колется. Но хочется — больше.       — Тогда я буду тянуть их… — что она и делает, запрокидывая голову Эдди и нежно целуя дрожащий кадык. — Только, пожалуйста, не молчи, если переборщу! — она так очаровательно волнуется за него при любых, даже самых щекотливых ситуациях. Если бы не похоть, Эдди бы заместо умирал от нежности, но сейчас именно прерывистые стоны и плавно ласкающий член кулачок доводили его до летального.       — Сильнее, да, в-вот ту-ут… — Крисси послушно напрягает ладонь под головкой члена. Идёт выше, осторожно прижимает большой палец к уздечке; перемещается ниже, оглаживая основание то медленно, то с растущим стремлением; крадёт губами эйфорическую дрожь его тела. Смотрит ещё так: затаив дыхание, а серо-голубые глаза блестят подобно потусторонним огонькам на болоте, сосредоточенно бегут по вымазанным в естественной смазке пальцам, словно ничего более занимательного она в жизни не видела. Образ невинного ангелочка исходит трещинами, под ними багровеет адский костёр. Завораживает. Зрелище, достойное убийственно-горячей метал-баллады. Эдди не думал, что такое возможно, но из-за её вида он влюбляется в Крисси Каннингем заново и не упускает шанса сообщить ей об этом:       — К-кристина Каннингх… — её рука всё ещё держит его и Эдди чувствует, как в паху нагревается по меньшей мере метеорит из чистого пламени, отчего вместо последних букв её фамилии выходит непонятный всхлип. — Блять, да к чёрту, Крисси, я люблю тебя. Мне плевать на Джейсона Карвера, на мнение твоих родителей и друзей и на грёбаный тест по английскому, я влюблён в тебя со средней школы и хочу, чтобы ты стала моей девушкой! Я готов умолять, если понадобится, могу песней, могу письменно, но предупреждаю, я ужасно пишу, типа реально отвратно, у меня неуды по всем сочинениям, но ради тебя я… я п-постараюсь сделать шедевр и, возможно, закончу с ним проклятую школу, — скороговоркой довершает Эдди.       — Мы встречаемся уже месяц, Эдди, — выдержав после такой тирады паузу, напоминает Крисси. В высоком голоске проскальзывает недоумённый смех, но спеси в Эдди это не убавляет — стыд, какой в нём ещё оставался, сгорел в наслаждении, и теперь потоку бессвязного бреда ничто не мешало течь вслух.       — Вот же хрень!.. Д-давай тогда расстанемся и познакомимся заново, я не знаю! — раздражается Эдди и громко стонет, потому что Крисси бесстыже и без предупреждения сгребла его волосы на затылке и знающе-быстро скользит сверху-вниз по члену рукой. Это изумительно круто. Собственной рукой он никогда бы не испытал даже близко подобного наслаждения. Вообще нигде бы не испытал.       — Ты такой славный, — выдыхает Крисси ему в ухо, кожей чувствуя его шумные вздохи, его стоны и мольбы. — Забавный, очаровательный Эдди Мансон. Ты в курсе, что мне чертовски повезло встретить тебя?       — Крисси, пожалуйста… — мягкая ладошка накрывает пульсирующую головку, — Крисси!       — Я чувствую пальцами твой пульс… — и да, Эдди видит, как она смеётся и прикусывает губу, боже правый. — Такой частый… Продержись для меня ещё минутку, хорошо? Я хочу целоваться, держа тебя в руке, милый.       На «милом» он умирает. В пух и прах, насовсем. Спазм прошибает, причём не единожды — его бьёт током минимум три раза и ещё три таких расползается по конечностям жаром. Эдди выливается ей в руки буквально и фигурально в момент, когда их губы соприкасаются в жадном смазанном поцелуе. От языка к языку тянется синхронный стон; он вкусный, как земляничная помада, горячий, как удар под двести двадцать, вышибает из него остатки души и оставляет тело бескостным мешком, завалившимся спиной назад на протёртую обивку дивана. Где-то на краю умирающего сознания бьётся последняя самодовольная мысль, что он успел кончить до того как, разъединил поцелуй, как она и просила. А после, как и положено мертвецу, в голове воцаряется запыхавшееся, чёрное ничего.       Крисси некоторое время просто сидит на нём и смотрит заплывшим от удовольствия взглядом на запачканную руку. Затем ерзает, время от времени поглядывая на голый обмякший член, и, трижды моргнув будто спросонья, смущённо отводит взгляд; вернулся ангелочек, не ждали. Эдди собственными пальцами, ещё лежащими у неё на бёдрах, чувствует, как шумит до сих пор огненно-адская кровь в её теле. Ухмыляется — ненадолго вернулся, значит.       Крисси наклоняется и быстро чмокает его в лоб, после чего грациозно спрыгивает на пол и идёт в туалет. Плеск воды слегка приводит его в чувства. Сбитое дыхание постепенно восстанавливается.       — Крис?       Не голос, а расстроенное пианино. Эдди прочищает горло, смешными дёргаными движениями натягивает на себя трусы и джинсы. Он хочет что-то сделать, что-то, что отблагодарит её круче слов, но любые зачатки мыслей оказались благополучно погребены под чёртовым ничем. Как будто в его черепе образовался вакуум, из которого и в который не проникало ни звука. Он тупо пялился на открытую дверь туалета, где стоял, освещаемым блеклой лампочкой, стройный силуэт.       Сон какой-то, не иначе.       Когда она возвращается, розовощёкая и солнечно улыбающаяся ему, с небрежно одёрнутой юбкой чирлидерши, Эдди успевает поймать крошечный светлячок в пустоте обалдевшей головы и использовать его силу: хватает Крисси за руку, под весёлый вскрик заваливает на диван и, подмяв под себя, покрывает её поцелуями. Лицо, шею, волосы, веки, впадину между ключиц и конечно пальчики, пару минут назад так восхитительно убившие его.       — Эдди, щекотно! — заливается она. — Навалился, дурак, всем весом, ты же тяжёлый! Я сейчас умру!       Пусть в настоящий рай его не пустят — не беда. Кому дело до золотых врат и херувимов, когда и преисподняя, и Эдем существуют оба да в одном — в одной. Улыбке.