la petite mort

      Сиськи. Повсюду были сиськи. Просто безбожное количество сисек. Больших, маленьких, темнокожих и молочно-белых, с татуировками, с пирсингом, силиконовых и натуральных, упакованных в корсеты или выставленных наголяк — какие только пожелает искушённая зрительская душа. Великолепие, да увы не настоящее — всего-то пёстрые обложки кассет. Новый отдел — отдел порнографии — в видеопрокате «Family Video», скромно прикрытый красной шторой (достаточно плотной, чтобы любознательная малышня не могла ничего разобрать сквозь ткань), встречал посетителей поистине широким разнообразием, никого не оставлявшем равнодушными. Люди могли часами водить круги у усыпанных голыми телесами полок и рассуждать о вечном, словно зашли не за порнухой, а в картинную галерею; с другой стороны, как ещё развлекать себя в богом забытой глубинке Индианы? И пока блондинка с глянцевой картинки на кассете соблазнительно кусает бумажные губы, выставляя на передний план свой четвёртый размер в красном кружеве, Эдди шаркает по периметру маленького квадрата плитки — и думает. Хмурит брови над невидящими глазами, кривит рот в попытке сдержаться и не высказать этой нарисованной леди пару ласковых, нервно обводит языком губу и без устали скребёт обкусанным ногтём большого пальца кольцо на указательном. Эдди думает…       — Мальчик, ты будешь её брать? — вежливо спрашивает подошедший из-за спины дедушка: сухонький, маленький, берет набекрень, круглые очки на маленьком мучнистом лице, дутая куртка на размера два больше и трогательный клетчатый свитер под ней. Тычет пальцем на бумажную блондинку и говорит так тихо и вежливо, будто они не в отделе порнографии, а в очереди за тортами на юбилей.       — Э-э, нет, сэр. В вашем полном распоряжении.       — Спасибо, сынок.       …Думает о том, какое же он посмешище.       Неизбежно-всегда наступает момент, когда человек встаёт на распутье выборов: расти как личность и познать мир вне родительского гнезда, уйдя вправо, или присоединиться к тому, что обласкали всем пресловутым миром как «дно общества» — влево. Но есть и третий вариант; о нём мало говорят, — лишь осторожно шепчутся, чтобы не выдавать свою трусость, — но именно он избирается чаще, чем кажется, — развернуться на 180 и рвануть с распутья по прямой, назад, в безопасность известного, с рождения понятного, и трястись там, под детским одеяльцем, от выборов, что ставит пред лицом громоздкий, вечно чего-то требующий мир. И сейчас Эдди не прочь зарыться в стёганый плед дяди с головой да просидеть в этом пропахшем чипсами и табаком коконе, пока его не покроют три слоя пыли, как застывшая помпейская лава. Ну, или до тех пор, пока разъярённая Крисси Каннингем, выряженная в выпускное платье, не вбежит в трейлер и не потребует ответа на вопрос: почему её парень не явился на школьный бал, где должен был отыграть немного попсового говнеца в составе «Corroded Coffin» (оргкомитет, которым заправляла Крисси, так упрашивал, ну та-ак упрашивал, аж трижды упросил рукой под столиком для пикника), и оставил праздник без музыки, а её — без кавалера.       Но в том и ирония. Крисси. Конечно, всё всегда крутится вокруг неё. Она была его сокровищем в Одинокой Горе, его Кольцом Всевластья; высшей наградой и вместе с тем худшим наказанием. И то, от чего Эдди порывается сбежать, оставив старика в гордую одиночку обхаживать порно-владения видеопроката, парадоксально совпадает с причиной посещения «Family Video». В конце правой дороги его развилки судьбы стояла Крисси, с нетерпением ждущая главной ночи 86-го года — школьный выпускной бал; на конце левой — тоже Крисси, с самой невинной на свете улыбкой пообещавшая ему впервые заняться сексом после выпускного и этим превратить одну главную ночь 86-го в две. А как устоять меж двух огней он представлял довольно смутно. Замкнутый круг порока имени Крисси Каннингем. Однажды он назовёт в её честь свой самый жёсткий альбом.       В общем-то, из смутного представления и проистекала нынешняя ситуация. Эдди не из тех, кто жалуется на плохую фантазию или боится быть обсмеянным (с первым он разобрался в день, когда впервые открыл Толкина, со вторым — когда в свидетельство о рождении вписали его имя рядом с фамилией «Мансон»), но сейчас речь шла о Крисси Каннингем, а когда его речь запинается о заклинание «Крисси Каннингем», Эдди моментально становится из тех. Тех самых, кому голову с плеч, но нельзя облажаться перед девушкой мечты. Тем паче — в вопросе секса, который вот-уже-скоро-надо-подготовиться-а-у-него-репетиция-заключительная-кампания-и-подработка-как-блять-всё-успеть-за-два-дня и который ранее появлялся в его жизни только в качестве видео и графических романов. Оттого он вот уже час бродит по узкой комнате за красной шторой, в окружении голых женщин и мужчин и под задорное шарканье стариковских ботинок, взвинченный и растерянный, мечась от одной мысли к другой.       От кассеты к кассете; взгляд рыщет по обложкам, спотыкается о головокружительное многообразие жанров, сеттингов, грудей, ног и животов. И правда что в кондитерской — какой торт предпочитаете? Очень сладкий? Диетический? С шоколадом чёрным или белым? А может, вам лучше орехи? Боже. Повеселился бы, не будь он главным героем творимой несуразицы.       И нет, сам факт присутствия своих пяти футов девяти дюймов в отделе порнокассет не стыдил. Не впервой и не за лёгкой эротикой — солидная стопка выпусков «Morbus Gravis» под столом и затëртая до дыр кассета «Debbie does Dallas» не дадут соврать. Смущало другое, — до ходящего ходуном по нижней губе языка, саднящего от ежесекундных столкновений с кольцом ногтя и часто постукивающего по полу кроссовка: смеющиеся над ним камера видеонаблюдения и хитрая лыба Робин Бакли, которая изо всех сил притворялась, что не поглядывала на красную штору с того момента, как Эдди шагнул за неё.       Он давно сросся с ипостасью паршивой овцы и полюбил её, но вот главным героем комедии, в коих на две ноги хромает и сюжет, и психика ведущего актёра, быть, как оказывается, не круто. Больше выматывает и злит, чем интригует; ситуация заметно выходит из-под контроля, чего он в своих маленьких смешных шоу всегда старался избегать. Шутка хороша, когда смешно всем, а смешно пока было только Бакли. Эдди раздражённо щёлкает ногтём по кольцу.       — «Дикие земли вагинального экстаза». Как раз то, что надо для подготовки к послезавтрашнему балу. Ну разве не прелесть? — ёрничает Бакли, когда он, доведённый до ручки шарканьем старика, глазом камеры, впившимся в его затылок колючим презрением, и собственным поведением тормоза, час пялящегося на плохо пропечатанную грудь, схватил первую попавшуюся на глаза кассету с более-менее-не-похожей-на-стрёмное-фэнтези-порно обложкой и побежал к кассе, где хлопнул злосчастную коробочку перед ухмыляющимся лицом одноклассницы.       — Заткнись, Бакли, просто заткнись, — вспыхивает Эдди и нервно сплёвывает из угла губ волнистую прядь.       В ушах бренчит эхо: «послезавтрашний выпускной». Послезавтрашний. Эдди бросает дикий взгляд на кассету — словно это напечатанные на обложке порно-актёры вынесли ему вышеупомянутый приговор — после чего утыкается им в Робин. Её гадкая улыбка каким-то непостижимым образом становится ещё ядовитей.       — Язык, Мансон; не испытывай мою безграничную любовь к тебе. После расширения салона Кит разрешил накидывать ещё десять процентов к стоимости за видео из порно-секции.       — Правда? — притворно ужасается Эдди и лезет в карман брюк, гремя цепью, — Погоди, погоди, я достану бумажник, — он копошится в кармане и резко вздёргивает руку, демонстрируя Робин средний палец. — Передай Киту, хорошо? Можно без сдачи, разделите между собой на чай.       — Просто не понимаю, с чего трясучка. Я имею ввиду, все его смотрят, — ничуть не возмущённая его жестом, щебечет дальше Робин, пакуя кассету с профессиональной педантичностью, — и когда я говорю все, я подразумеваю — реально все. Здравствуйте, мистер Бенсон, — Эдди отшатывается: дед в берете материализуется подле него как по волшебству, с кассетой в крючковатых пальцах и премилой протезной улыбкой, и Робин переключает внимание на него, делая голос сладким и учтивым, а лицо — сияющим любезностью, о которой Эдди мог только мечтать. — Выбрали?       — Да, милая, — благодарно шамкает старик.       — Отлично. Можете подождать минутку, я разберусь с клиентом? Эдди, — Робин понижает голос после того, как пожилой мужчина вежливо отступает из их личного пространство, — я серьёзно, это странно. Типа, страннее твоей стандартной странности. Кит просил проверить, как идут дела в закрытой секции, потому что на камерах ты походил на человека на грани нервного срыва. Что-нибудь произошло?       — Абсолютно ничего. Что страшного может произойти в хреновом отделе порнухи? — кроссовок отстукивает трижды, как лапка кэролловского кролика: «я опаздываю на о-очень важную встречу!»       — Ты имеешь в виду, не связанное с «Вагинальным экстазом»? — ухмыляется Робин; кажется, веселье скоро вытечет у неё из пор. В ответ Эдди удостаивает Бакли злым взглядом. — Ладно, ладно, я, вообще-то, вот что хочу сказать — если нужна помощь, то я здесь. А она, я предполагаю, нужна, на что указывают такие улики как чертовская даже для твоей вампирской морды бледность и ноготь, который сейчас отколупает нам новое лаковое покрытие.       — Чёрт, — он одёргивает потную ладонь от стойки.       — Как я уже сказала, если тянет поговорить, я не против, — пожимает плечами Робин и для пущей убедительности тычет в значок «Спроси меня» на пиджаке. — Мы не чужаки друг другу, верно? А я не трепло.       — Ну да, это же с картонным Томом Крузом Харрингтон тут всем кости моет два через два, — Эдди кивает на фигуру актёра, для красоты выставленную у кассы. Робин воздевает глаза к потолку.       — Слушай, мы, может, не лучшие друзья, но моя работа заключается в обеспечении этому местечку хорошей репутации. Будет крайне стрёмно, если поползёт слух что в закрытой секции «Family Video» люди кончаются — пф-ф, прости — от инфаркта, — Робин дурачится; на самом деле вид у неё встревоженный. Она дружила с Крисси и неплохо относилась к Эдди, поскольку тоже щеголяла клеймом отщепенца большую часть старшей школы, а ещё была добрым человеком… иногда. Когда настроение позволяло ей побыть доброй. Но в тот день Эдди пришёл слишком взвинченным, чтобы растрогаться и отдать её кривым попыткам подбодрить честь. — Какая-то дебильная легенда о призраках без призраков, верно? Поэтому сделай Киту одолжение: не копи в себе, здесь, это дерьмо. Плохое самочувствие или фобия женской груди, в любом случае, выглядишь ты неважно, а я, как лучший работник месяца и друг года, готова в критическом случае протянуть руку помощи. Конечно, будет немного странно оказывать тебе душевную поддержку, параллельно продавая отвязную групповуху на необитаемом острове, но никогда не угадаешь, где нас подстерегут вопросы жизни и смерти. Вполне возможно, что на землях вагинального экстаза.       — Никаких инфарктов или чего-то вроде не произойдёт. Всё как обычно, — чеканит Эдди, немного растерявшись в потоке её слов; Робин порой тараторила быстрее, чем её мозг успевал осмыслить. — Не беря в расчёт то, что клерк видеопроката намерен заткнуть за пояс директора Хиггинса по вопросу главной занозы в моей заднице, — на что Робин в обиде цокает языком и закатывает глаза, но весело ухмыляться не прекращает. Эдди думает, что сломает себе сегодня палец — или стопу, от таких быстрых постукиваний-то. Дурацкие привычки и дурацкое волнение, вызванное… Хихиканьем Робин, в первую очередь, а уже потом — гуляющим по черепушке отзвуком её слов. Послезавтра выпускной. Послезавтра. Послезавтра! За тем эхом его осеняет другое, точно кулем кирпичей по голове (на деле — как бы невзначай брошенным, беглым взглядом по обложке фильма). — Но, вообще-то, это довольно милое предложение с твоей стороны и… Стоп, групповуха?       — Что?.. О, эм, да, похоже на то.       — Грёбаная оргия на необитаемом острове? — бледнея, уточняет Эдди.       — Да?.. А ты чего ожидал от отдела порнографии, всех сезонов «Улицы Сезам»? — недоумевает Робин.       Эдди резко тянется корпусом через стойку и буквально вырывает из рук Бакли уже упакованную кассету. Она ахает и испуганно вскидывает руки. Старик в берете ждёт, рассматривая брошюры с рекламой кино, словно каждый день свидетельствует дракам клерка с клиентом.       — Эй! Полегче! — восклицает она.       — Мне. Нужно. Другое! — раздаётся бешеное шипение в ответ. — Отмени покупку!       — Что? Но…       — Без шуток, Бакли, я, блять, клянусь Ородруином. Никаких шуток. Просто молча отмени её, пока я схожу за другой, — цедит Эдди. Он видит своё отражение в огромных глазах Робин — бледно-красное буйство паники, с дико всклокоченными волосами и тенью недосыпа в мимических морщинах у глаз. Есть с чего рассмеяться, ну, или в ужас прийти; прямо сейчас он действительно походил на того, кем его считал город — чокнутого сектанта, тащащего невинные души за собой в ад. Стушевавшись, он слезает животом со стойки и нервно одёргивает майку с Motörhead.       Робин выглядит совершенно сбитой с толку.       — Хорошо, хорошо, боже мой, только успокой свою внутреннюю королеву драмы, чуть пальцы мне не выдрал с корнем. Кретин.       — Прости, — без какого-либо раскаяния бросает Эдди. Переводит дух, уговаривая себя успокоиться — это даже для него чересчур нелепая ситуация, он, чёрт возьми, не должен так волноваться. Он же фрик-Мансон, которому положить на мнение людей и уж тем более плевать на какие-то безобразно унылые мероприятия в дань столь же безобразно унылым традициям, типа выпускного. Или того, что случится после выпускного.       Эхо хрипа Робин «послезавтрашний выпускной» катается в голове, как мячик для бильярда: вверх, вниз, из угла в угол, пока не соскальзывает в воображаемую лунку и падает на дно его нутра, формируя тошнотворное предчувствие. В этом простом словосочетании — подтекст; его личное распутье маленького этапа жизни под названием «первый секс с Крисси Каннингем». О котором он: а) с начала пубертата и мечтать не смел, б) думал несмело, но бессовестно часто за последние полтора месяца, прошедшего в активных исследованиях с Крис всех прелестей петтинга, в) знал как о предстоящем свершённом факте и ждал с большей тревогой, чем результатов экзаменов (чудом успешных, к слову, но не факт, что ему так же повезёт во второй раз).       В новый, совсем новый раз.       Он знал, как знает это любой мастер подземелий — без тщательной подготовки крутой кампании не бывать. А поскольку дядя в вопросах интимных отношений, мягко говоря, не лучший помощник («убедись, что взял хорошие презервативы, мальчик, ради всего святого; в этом трейлере физически нет места для детской кроватки»), а новеллы, где женщину сношает сверхъестественное существо — действительно плохое руководство к первому сексу, Эдди принял оптимальное для своего не самого острого ума решение — раздобыть порнофильм и подчерпнуть оттуда основы и детали. Гениально? Вот и он так думал — до того, как перешагнул порог «Family Video» и столкнулся с реальностью во всей её восхитительной абсурдности. Конечно, он мог (и даже хотел и, возможно, должен был) разучить детали из первых рук: Крисси явно забавляло играть роль капитана не только в спортзале с чирлидершами, но и в постели; она хоть и застенчиво, но предовольно рассказывала и, главное, показывала, где и как её ласкать, и Эдди был более чем счастлив её слушаться. Однако теперь ему хотелось повести, наконец, танец самостоятельно, чтобы она полностью отдалась процессу и не задумывалась о том, как, где и что ему делать. Короче говоря, Эдди был полон решимости сорвать третьи колёса с велика и покатить вперёд сам, как большой мальчик.       И оргия на кассете уж точно не то, с чего стоило бы начать путь.       Эдди проносится мимо старика, обрадованного продвинувшейся очередью, ныряет обратно в секцию и какое-то время ходит вдоль полок с невероятно сосредоточенным видом, вчитываясь в надписи на обложках как не вчитывается в смысл живописного полотна самый строгий критик. Поиск занимает меньше времени чем при первом заходе, и, подхватив достаточно ванильную эротику, Эдди трусит прочь из этого проклятого места, надеясь теперь-то поскорее вернуться домой. Красная штора взлетает за спиной, словно плащ супергероя.       Конечно же, прокат не может просто отпустить его — на входе он сталкивается с Харрингтоном.       — Прими мои глубочайшие соболезнования, Эдди, — с Харрингтоном, которому, ну разумеется, Бакли уже всё распиздела и с которым его (Эдди) на славу обсмеяла. Стив напустил на себя сочувствующий вид, в то время как карие глаза поблёскивают очень издевательски, как у кота, нагло стащившего на глазах у хозяев еду со стола. В такие моменты Эдди вспоминает, что Харрингтон, несмотря на очевидный прогресс личности, в глубине души по-прежнему оставался мудаковатым Королём Стивом, задиравшим Мансона и его товарищей весь первый выпускной год. Эдди едва сдерживается, чтобы не влепить по этой притворно-жалостливой физиономии кассетой.       — Понятия не имею, о чём ты, — отзывается он как можно невозмутимей и обходит Стива, скрипя подошвами кроссовок. Робин за стойкой без устали кусает и без того искусанную губу; лицо налито красным от сдерживаемого хохота, а в серо-синих глазах лихо отплясывают чёртики.       — Ну, как бы сказать… Люди, состоящие в счастливых и крепких отношениях, сюда, — Стив показывает большим пальцем на красную штору, — не захаживают.       — И не ведут там себя так, будто готовы были упасть перед постером Линды Лавлейс на колени и разрыдаться, — поддакивает Робин.       — А значит, ты спешишь повторить звёздный путь мистера Бенсона — одинокая старость и порно со спасательницами заместо внуков.       Эдди бы смутиться — Господи, неужели он в самом деле выглядел таким жалким? — но он достаточно времени знает Бакли и Харрингтона и не собирается потакать им в желании самоутвердиться за чужой счёт.       — Я слишком устал, чтобы вестись на ваше дерьмо, так что просто идите к чёрту, — морщит лоб Эдди, отстукивая пальцами по стойке неровный бой. — Я не в настроении, понятно? И для книги жалоб: вы чересчур настырны с клиентами, сучата.       — Вот в чём суть, Мансон, — поскольку мы с Робин не просто суперответственные и, пожалуй, лучшие работники за всю историю видеопроката… — нараспев заводит Стив, совершенно игнорируя слова Эдди.       — С трепетным и терпеливым подходом к самой искушённой клиентуре… — подхватывает тем же мелодичным голосом Робин.       — Мы ещё и очень, очень, очень заботливые друзья, — приторно завершает Харрингтон, прикладывая ладонь к груди. — И если между тобой и Крисси что-то произошло…       — Только с Крисси, — поправляет Робин. — Прости, её мы правда любим.       — …лучше заранее узнать об этом и протянуть руку помощи, пока ещё есть, куда.       — Да, Эдди, мы все помним, какая ты чувствительная натура. Мы всегда готовы облегчить непростой для тебя день… или неделю… или месяц, — Бакли и Харрингтон переглядываются, иронизируя над ним одними улыбками. Хуже семиклассниц, сплетничающих на задних партах.       — Очень мило, Бэтмен и Робин, но что реально облегчит мне день, так это если вы продолжите путь к чёрту, — раздражается Эдди; он прекрасно понимает, что чихать они хотели на его душевные метания — в прокате коротать смены скучно, а над местным фриком всегда висит туча сладких слухов. — Как я уже сказал, чужие проблемы на двух болванов из видеопроката не распространяются.       — Выходит, проблемы есть, — моментально цепляется Стив.       — Выходит, отъебись, — огрызается Эдди, корча издевательскую улыбку.       Робин вздёргивает бровь на Стива, а тот, словно у них с Бакли срабатывает какая-то особая ментальная связь, в момент устремляется взглядом к кассете Эдди, а оглядев ту, присвистывает.       — Да-а, слов не требуется, я всё вижу. Романтика, миссионеры и свадьба в конце — для кого-то вроде тебя?.. Господи, порно со свадьбой в конце надо постараться найти, Мансон. Я в шоке. Ты была права, Роб. Всё ещё хуже, чем мы думали. С глаз долой, кулаком из члена вон.       Робин ржёт, а Эдди резко втягивает воздух носом. Медленно, до боли долго выдыхает, хотя клокочущая внутри злость не уходит, а наоборот — ползёт в горло, где застревает и нетерпеливо царапает стенки, словно бешеный кот. Когда-нибудь Бакли и Харрингтон попадут на собственные распутья, где сойдут с ума, и вот тогда он отыграется. Придёт день. А пока — успокоить бы беспокойные конечности, смочить иссохший рот чем-нибудь крепким и, возможно, раскуриться перед визуальной дегустацией порнофильма. И не думать о выпускном и Крисси, не думать, не думать; смотреть видео — и думать лишь о ней.       И о Бакли с Харрингтоном не думать. Иначе выпускной он проведёт в тюрьме.       — Эдс, послушай, я знаю, в это пока трудно поверить, но на самом деле для тебя всё только начинается, — не сдаётся Харрингтон, подражая сердобольным голосам ведущих из ток-шоу про разводы пар.       — Ещё раз назовёшь меня «Эдсом», Харрингтон, и твоя красная королева прихромает на все четыре колеса.       — Мне отвратительна даже сама мысль о том, что ты хотя бы приблизишься к моей машине, придурок, но поскольку я, повторюсь, святой человек, то пропущу твой гадкий пиздёж мимо ушей.       — Сти-ив, хорош уже, — прыскает Бакли, отбивая новый чек.       — Но разве я не прав, Робин? — он заходит за стойку и опирается о ту локтями, встав слева от Роб. — Всё ведь как на ладони. Паническое бегство по порно-секции ничто иное как прямое указание на неустойчивость отношений нашего клиента с его дамой сердца, — изрекает он с напыщенным учёным видом. — Знаешь, Мансон, если после каждой неудачи с женщинами запираться дома за просмотром сопливой порнухи…       — …то мы бы не видели Стива Харрингтона на улице аж с 84-го, — изящно парирует Эдди. Робин, не сдержавшись хотя бы из дружеского такта, хохочет, забавно прихрюкнув в ладонь, а глаза Стива тотчас темнеют, теряя весь самодовольный блеск. Так тебе, ублюдок.       — У меня всё под контролем, и дополнительная секция «Family Video» навещается мной только когда подходит время закрывать прокат, — голос Харрингтона деревенеет. — А количество женщин, желающих пойти со мной на свидание, прямо пропорционально количеству неудов в твоём табеле.       — Именно поэтому Хендерсон уже даже не пытается предупреждать о посещении королевской резиденции Харрингтонов, зная, что ты в любом случае окажешься там, коротающим очень гордые холостяцкие вечера, — измывается Эдди, чувствуя себя отомщённым. Смеющаяся в кулак Робин подбешивает, но если это прибавит стыду Короля ещё пару очков, то пусть. Мир должен встать с головы на ноги хотя бы на пару секунд краснеющего Стива.       — Вы двое можете заправить свои павлиньи хвосты обратно в задницы и не мешать мне работать? — говорит Робин, с трудом глотая улыбку; её пальцы не слушаются, возясь с упаковкой фильма дольше, чем обычно. — Стив, не приставай к нему!       — Да, юноша, не приставайте ко мне, или я вызову вашего менеджера, — тонко передразнивает Эдди. Получается не смешно, больше вымученно, но ему и не до чепухи — пальцы скоро обломаются о стойку (или обломают стойку), если чёртова Робин Бакли не поторопится с упаковкой кассеты; кажется, для лучшего эффекта придётся втянуть аж два косяка. Он чувствует, как внутренние проводки нервной системы натягиваются всё сильнее.       — Порно — тоже терапия, — внезапно продолжает Робин, шурша пакетом. — А раз он отказался выплакаться о катастрофах в отношениях нам, то, ну, на всё воля…       — Бакли! — цедит сквозь зубы Эдди. Рот Стива расплывается в чеширской улыбке.       — Ты права, Роб. Кто мы такие, чтобы учить людей, как справляться с кризисами?       — Именно. Криссисами.       Стив издаёт короткий хрип и падает лицом в ладони, смеясь так сильно, что его сгибает пополам, а у Робин, с непроницаемым лицом поглядывающей то на Эдди (стремительно белеющего от ярости), то на Стива (ещё стремительнее алеющего от хохота), в уголках глаз выступают слезинки.       И вот тут его прорывает. Каким бы весёлым он себя не чувствовал пока издевался над Стивом, всё улетучивается из организма, уступая место гневу, чистому и горячему, как спиртовый шот. Без примесей, без закусок — разве что перчинка старого страха на дне.       — Вы, свиньи, послушайте сюда и зарубите на ваших проклятых, вечно лезущих не в свои дела носах: мы с Крисси не расстались, у нас не было никаких катастроф или чего-то в этом роде, а даже если бы и было, это не ваше, блять, дело! — бесится он, пугано озираясь по сторонам на поиск внимания других посетителей (по счастью, их не было), и в эту секунду натянутый до бела провод внутри лопается, рассыпаясь вокруг искрами действительно панических, разметавшихся в беспорядке слов: — И что, что я пришёл взять порнуху напрокат, потому что хочу натаскать себя по нему и хочу, чтобы наш первый секс прошёл хорошо, и чтобы ей было хорошо, и чтобы лёжа подо мной она не думала о том, какой я ёбаный…       — Не ёбаный, — роняет Стив.       — …идиот, — разъярённо рычит Эдди; ладони шлёпают по стойке и та жалобно скрипит, пошатывается под напором дрожащих рук, — который может всё испортить, пихнув не туда или не так, и оставить ей в качестве последнего перед отъездом в колледж воспоминания обо мне наш убогий первый трах, а бензин на дорогу до Калифорнии вылетает в чек длиной с весь чёртов трейлерный парк, что означает, летом придётся порвать зад на четыре половинки, чтобы добрать денег и уехать с ней, или хотя бы на каникулах увидеться, или… нет, позвонить и извиниться за то, что мой прибор работает хуже, чем моторная лодка Рика, когда…       — Останови его, иначе меня стошнит, — тихонько просит Стива Робин и честно слегка зеленеет в щеках.       Но в этом нет необходимости — Эдди сам обрывает свой бессвязный поток сознания, с пораженческим стоном падая лицом на стойку и зарывая ладони в копну волос.       Некоторое время за стойкой видеопроката царит угрюмая пауза. Липкая и наэлектризованная, она опускается на голову Эдди как туман, укрывая его от недружелюбного, постоянно ставящего нелепые палки в колёса мира. Он со странным отрешением думает, что опозорился на год вперёд и надо бы схватить проклятую кассету и валить в фургон накуриться, но пустота внутри тяготит, и он при всём желании не смог бы пошевелиться. Не сейчас. Как итог — продолжает полулежать на стойке и время от времени постанывать, выражая обрывистыми писклявыми звуками свои эмоции.       А их масса. И заодно — пустота.       Он мечтает превратиться в моргающую собаку и исчезнуть за взмахом ресниц. Переместиться в место, где получится спрятаться от самого себя.       А потом на его плечо ложится рука.       — Мансон, ты и впрямь в заднице, — говорит Стив тоном судьи, объявляющим смертельный приговор. Эдди приподнимает голову, кладя подбородок на стойку, пялится секунд тридцать на лицо Стива, ища издёвку (её, как ни странно, нет), после чего вяло стряхивает с плеча ладонь.       — Отвали, Стив.       — Нет, серьёзно, прям по макушку. Это было печальное шоу.       — Просто отдайте мне сраную кассету и погромче смейтесь вслед, когда я буду уходить, — серо говорит Эдди и протягивает руку, куда Робин молча (стало быть, сжалившись над его страдальческим видом) суёт упакованный материал.       Никто не смеётся. Робин жуёт губу, а Стив блуждает глазами по кассете, источая какое-то зловещее спокойствие. Вскоре на его задумчивом лице появляется знакомое Бакли и незнакомое Эдди выражение лидера, уже сложившего план к бою а-ля «один плюс бита против всех». Он щурится ещё с минуту, а потом вдруг хватает — до зависти прытко, даром, что бывший спортсмен — из рук Эдди несчастный фильм и столь же грациозно, но решительно, выходит из-за стойки.       — Какого дьявола?! — взвизгивает Эдди, на что Харрингтон лишь сухо и непреклонно бросает:       — Пошли. За мной.       Нижнее веко Эдди судорожно дёргается. Он уверен, что прикончит сегодня всю заначку травы. Рик убьёт его, но не Рику судить — Рик-то никогда не встречал Робин и Стива. Нагрузил бы Эдди самыми забористыми опиатами, чтобы хоть как-то спасти его нервную систему.       — Что за хрень, Харрингтон?! — шипит он, точно старый безумный кот. — Отдай мою порнушку, эй! Что за чертовщина происходит в этом поганом прокате? Вы с Бакли совсем перегрелись за просмотром сопливого хьюзовского говна? — он нелепо трясёт вытянутой рукой, однако Стив ловчее — прячет кассету за спину и отклоняется назад.       — Хоть раз в жизни подключи мозг к языку и убеди его замолчать, — говорит Харрингтон с какой-то очень строгой усталостью в голосе, словно журит капризного ребёнка. — Есть разговор, который лучше не вести при невинных ушах Робин.       — Спасибо, — облегчённо выдыхает она.       — И который требует визуальной поддержки. Идём. Доверься мне.       — Я не доверяю людям, у которых начёс больше головы.       — Мансон. За мной.       — Иисус грёбаный Христос! — он с силой трёт ладонями лицо, надеясь, что проснётся от этого кошмара.       — Будешь дальше стоять и причитать, как монахиня на премьере «Эммануэли», или всё-таки попытаешься узнать, как выйти из, э-э, криссиса? Выбирай, что дороже, — Стив пожимает плечами. Голос у него твёрд и тих, как подвешенная кувалда — на его, Эдди, бедовую голову.       Но нет, всё происходит наяву. И грядущий выпускной, и Крисси, лукаво пообещавшая завершить 86-й со вкусом, тоже — до боли реальны.       Делать нечего — без оплаченной кассеты он всё равно не уйдёт, да и Стив почему-то перестал походить на блефующего мудака. Кажется, он правда придумал что-то — ну, если не полезное, то достойное внимания. Смачно ругаясь на весь свет, Эдди несётся за недо-товарищем вглубь проката.       Стив приводит его в подсобное помещение: тянущиеся вдоль стен полки, заполонённые макулатурой, бракованным товаром, украшениями и буклетами, голая лампочка неприветливо моргает, едва зажигая свет, а в углу таится крохотный пузатый телевизор с допотопным даже для здешней обстановки видеомагнитофоном. Стив выгребает из-под коробок и иного мусора табуретку, ставит её напротив телека; Эдди следит за ним и мнётся у порога, сбитый происходящим с толку.       — Что ты делаешь? — не выдерживает он, пока Харрингтон торопливо возится с подсобным хламом.       — Врубаю порно. Пытаюсь, точнее, — сдавленно ворчит Стив, корячась над телеком; видавший лучшие годы проигрыватель не поддавался его махинациям, скрипя кнопками и упрямо плюясь пылью из кассетного ввода, однако Стив не сдавался.       Эдди приоткрывает рот, желая что-то сказать — шутку, оскорбление, не важно — но он так поражён, что в голове гудит только бессвязный шум замкнувшего тв-канала.       — Э-эм… Какого?.. Что? Зачем?       — Послушай, — вздыхает Стив, — ты ведь хочешь не опозориться перед Крисси? — он выглядывает из-за плеча со злым ожиданием, застывшим в межбровной складке.       — Чт…       — Хочешь или нет? Быстро! — рявкает Стив.       — Господи, ну конечно хочу! — тоже рявкает Эдди. — Естественно хочу, то есть, не хочу опозориться!.. То есть… Блять, какой же паршивый день и какой же ты сукин сын, — вырывается мученический и злой стон.       — Сойдёт за ответ. Исходя из этого, — давит Стив. — Исходя из этого, вот моё предложение: ты садишься на табурет, я побеждаю эту адскую машину, видавшую, по всей видимости, ещё войну с Конфедератами, — он вспыльчиво бьёт кулаком по проигрывателю, — и мы смотрим эту обучающую, э-э, презентацию, — он неловко чешет затылок, крутя кассету в руке, — прямо как послушные семиклассники на уроке здоровья, и по ходу дела я консультирую тебя по… увиденному. Вопросы?       Эдди смотрит на него с напуганным недоумением, как на психа в бреду.       — Ага… А зачем мне твои комментарии? Я не слепой и знаю, что делают в порнофильмах.       Стив тяжело вздыхает и трёт виски.       — Нет, ты не знаешь. Видишь ли, порно сильно приукрашивает секс и не имеет ничего общего с тем, как он ощущается в «живую», особенно для женщин. Нюансы, Мансон! Ты не поверишь, как сильно они определяют твой половой успех.       — Нюансы?       — Ну, чёрт, — Стив небрежно машет рукой, — длительность поцелуев, громкость стонов, в каком темпе двигаться и так далее. Об этом успеется, не суть. Сейчас я хочу предупредить, что, если пренебрегнешь моей помощью и возьмёшься повторять за порноактёрами, испортишь себе и Крисси ночь. В отличие от твоей тупой задницы, мой опыт простирается дальше журналов и кино, и я, увы, знаю, что бывает, когда пытаешься следовать за фантазиями. Я знаю, о чём толкую. Но решать тебе.       Он задумывается. Как человек, строящий длинные витиеватые кампании D&D, Эдди хорошо осознавал значимость деталей: одно неосторожное движение, одна незамеченная преграда — и вся команда угодит в западню. Если ты невнимателен к маленьким ловушкам, подсказкам, жестам и прочим нюансам — провал гарантирован. А это на корню обрубит его надежды на лучший выпускной.       Эдди хмурится, взвешивая варианты. Его изрядно уставшая за день голова работала со скрипом; он просто не мог поверить, что Стив имеет в виду то, что имеет, и что в подсобке не стоит скрытая камера, через которую Кит и Бакли пялятся на них и наверняка хохочут, как сумасшедшие.       — Ты шутишь, не так ли?       — Нет, я серьёзно, в порно многое доведено до абсурда. К примеру, в реальности внутри женщины не…       — Я не об этом! — багровеет он. — Я просто не могу поверить, что ты хочешь… помочь мне? Типа, всерьёз? Ты, король Стив, который выжег зажигалкой «Нищий урод» на моём шкафчике и купал Джеффа башкой в толчке весь девятый класс?       — Та-ак… — тянет Стив, застигнутый врасплох внезапным напоминанием о вещах, которые, вероятно, даже не помнил до этой минуты. — Окей, во-первых — мне жаль, ясно? Я… — он тупит взгляд и скрещивает на груди руки. Ему стыдно. От всей души неловко, и Эдди даже не успевает насладиться этим зрелищем — больно им удивлён. — Я… м-м, был настоящим ублюдком в школе и вовсе не горжусь тем, что творил. Мне правда стыдно и… я извиняюсь. Боже, — Стив продолжает мяться на месте, упорно не глядя Мансону в глаза. — Джефф, он твой друг?.. Чёрт. Весь девятый класс, а?       — И часть десятого. В сентябре Джеффа перевели.       — Дерьмо, — Стив чешет пунцовую переносицу. — Ладно, ещё раз извини… И передай извинения Джеффу. Либо скажи, как с ним связаться, и я сам извинюсь.       — Не стоит. Он ненавидит тебя так сильно, что, вероятно, собирается передавать эту ненависть детям и внукам как реликвию. Не лишай его удовольствия, — язвит Эдди. Внутри ни горячо, ни холодно от извинений Стива — в старшей школе обида за буллинг стекла с него, как дождевая вода, и Эдди избрал жизненным кредо счастливо резвиться в образовавшейся луже и забрызгивать ею остальных — но уголок губ всё-таки слегка косит вверх. Слегка победно.       — А во-вторых, — уже ровнее продолжает Харрингтон; его взгляд смягчается и обретает старую-не-добрую язвительность, — дело, скорее, в Крисси; она славная. Не в тебе, — хмыкает Стив. — Ну, если только немного. Я же, как бы сказать — на пути к свету, ага? Робин много треплется, но мы честно стараемся помогать хорошим людям. А Крисси Каннингем хороший человек и заслужила под стать хорошего секса.       — Убери свой чёртов рот со слова «секс» и имени моей девушки в одном предложении, Харрингтон.       Стив закатывает глаза.       — Успокойся, чувак. По каким-то одному Господу известным причинам она выбрала тебя и другие варианты не рассматривала. Но хватит трепаться, садись уже. Эксклюзивный курс полового воспитания от профессора Стива Харрингтона начнётся с минуты… на… минуту, — натужно ворчит к концу речи Стив, ударяет по кнопке «play» и, выбив в ответ механический хрип и пару щелчков, наконец-таки побеждает допотопный проигрыватель.       Эдди колеблется. С одной стороны, происходящее дурно пахнет — он на подсознательном уровне (наученном горьким опытом школьных лет) ждёт Робин, которая влетит в подсобку с камерой наперевес и объявит день розыгрыша над фриком; Робин, впрочем, не влетает, да и вообще вне помещения до Стива и Эдди никому и дела нет. С другой стороны, ему противно это признавать (чёрт подери, он чувствует себя совершенно сумасшедшим), но Стив прав — у него больше опыта с девушками, а Эдди не полный болван и знает, что эротика значительно приукрашивает реальность. Просто взять порнофильм и законспектировать его самому казалось меньшим из зол. Какое по размеру зло в данной ситуации — Стив Харрингтон и перспектива выслушать его наставнический нудёж под стоны из порно — Эдди даже не осмеливался вообразить.       Пальцы сжимаются в кулаки. Послезавтра. У него мало времени и совсем не осталось нервов. Послезавтра.       — Поторопись, — подзывает Стив, и Эдди, плюнув (будь что будет; в любом случае, он должен заполучить завоёванную в воистину страшном бою кассету назад), в три пружинистых шага пересекает помещение и падает на маленький табурет.       — Ла-адно, профессор Харрингтон, так и быть, я позволю использовать себя как индульгенцию за ублюдское поведение — вещайте, — снисходительно-развязным тоном говорит Эдди. — Но без шуток, — он предупреждающе изгибает бровь. — И, чувак, прошу тебя, постарайся не подрочить на видео при мне. Я, во-первых, предан Крисси, а во-вторых, если увижу твою мошонку, мои глаза превратятся в две лужицы жёлтой плесени.       — С каждой секундой всё сильнее жалею, что купал в унитазе не твою голову.       — Не кипятись, профессорам надлежит быть хладнокровными. Э-эй, получается, ты теперь тоже мастер подземелий, — Эдди игриво толкает его локтём в бок. — Управляешь моим эпическим путешествием по землям будущей потерянной девственности.       — Каннингем, о чём ты думала, — вздыхает под нос Стив, а вслух добавляет: — Хорошо, а теперь заткнись, наконец, и сосредоточься на просмотре.       Эдди дурашливо хихикает и подпирает подбородок рукой, постукивая носком обуви по полу. Как ни странно, но присутствие Стива успокаивало, хотя ситуация в целом (и то, что ждало впереди) не прекращает раз от раза напоминать о себе тошнотой. Он как мантикора — уродский гибрид из напускной весёлости и окрашенной страхом вредности. Впрочем, когда Эдди вспомнил рыжую первопричину своего внутреннего бедлама, пришлось заставить себя сосредоточиться на телевизоре. Не бежать, как привык — делать выбор. И, возможно, он окупится через пару дней чем-нибудь хорошим.       На экране разворачивается драма: жена ждёт мужа с войны и изнывает от тоски по его телу, в результате чего заполняет пустоту в сердце и между ног случайными связями с небольшим количеством влюблённых в неё мужчин. Эдди даже успевает проникнуться историей, персонажами и поболеть за садовника с татуировкой скелета на плече — тот постарался выучить для героини серенаду, а это, между прочим, нелегко; такое нужно уважать, хотя бы из музыкантской солидарности, — как десятая минута огорошивает их со Стивом секс-сценой без каких-либо вступлений: женщину вдруг ставят на четвереньки и грубо берут сзади. Огромная кровать при этом качается, как лодка в шторм.       — Эй, эй, видишь? — спрашивает Стив. Уши Эдди розовеют, благо, за волосами этого не видно.       — Не поверишь, но да. Я определённо вижу, как трахают порно-актрису с четвёртым размером груди.       — Ты не на неё смотри, а на то, что делает он, — фыркает Стив. — Вот, видишь? Прелюдии толком не было, а он уже вставил. Ошибка номер один — девушку нужно сперва разогреть на ме-едленном огне, как хорошее барбекю, — Стив замолкает на пару минут; Эдди покусывает ногти, наблюдая за лицом актрисы: она изо всех сил давит развратные стоны, яро подмахивает навстречу фрикциям её партнёра и судорожно мнёт простыни, но во всём этом прослеживается такая дикая фальшь, что Эдди вновь пристыженно убеждается в правоте Стива и тайно радуется, что не застрял за просмотром данного цирка сам. — А теперь смотри, он слишком быстро и резко движется. Ошибка номер два. Никогда так не долби, Крисси будет больно.       Упоминание Крисси в контексте нынешней… ситуации, рвёт его и без того рассеянные мысли на мелкие клочки. Эдди не раз представлял себя и Крисси в аналогичной актёрам позе и сейчас тоже не упустил момент — для лучшего обучения, конечно. Только поэтому. Ибо на ком ещё ему учиться, как не на ней?       Крисси, которая будет так же выгибать под ним спину, так же стонать от наслаждения — настоящего наслаждения, а не актёрской игры, и уж конечно без боли — и рвать простынь розовыми ногтями, не в силах сдержать скопившееся внутри напряжение…       — Чувак, сколько длится… это? — Эдди нервно облизывается и сглатывает слюну. — Видео, в смысле. Я просто спешу. Я тут вспомнил, что не покормил кота.       Стив смотрит на наручные часы, затем на экран.       — Часа полтора, плюс-минус. У тебя есть кот?       — У меня есть кот. Зовут Бастиан Пушистые Штаны. Серьёзно, может, ты мне, э-э, в записке весь сюжет перескажешь? Или по телефону вечером? — он приподнимается с места; в голосе звенит подспудный страх. — Мы же не будем отсматривать все полтора часа, да? Сти-ив.       — О, мы будем, — улыбается Стив и рывком сажает его обратно. Улыбка походит на оскал дьявола; король мудаков никогда не исчезнет насовсем и есть в этом факте нечто восхитительно отрезвляющее — помогающее миру, да и Эдди в частности, удержаться на оси. — И обсудим каждый чёртов момент. Каждую деталь, включая извращенские усы актёра. В противном случае я потратил время и чувство собственного достоинства зря, а ты так ничему и не научишься. И опозоришься. Да-да, не смотри на меня так. Ты абсолютно, гарантированно опозоришься.       — Иисусе. Ты и впрямь загорелся этой «я стараюсь быть лучше» хернёй.       — Поверь, в другой жизни я бы не вмешался. Но сейчас, да, пожалуй, я хочу это сделать. Не то какой из меня друг?       — Ты мне не друг.       — Ты мне тоже, — всё улыбается Харрингтон, однако обращённый к Эдди взгляд теплеет и в нём появляется то, что бывает, когда Дастин с остальной малышнёй вваливаются в харрингтоново БМВ. — Но всё ради Крисси.       — Всё ради Крисси, — обречённо вздыхает Эдди. С таким аргументом он поспорить не мог.

***

      Выпускной прошёл здорово. Выбрав в этом году темой бала эстетику космоса (как метафору открывшимся после школы возможностям и «поиска себя»), по части украшений оргкомитет превзошёл сам себя: отрисовал шестнадцатифутовое панно металлической краской из баллончиков, получив завораживающе переливавшееся под тусклыми огнями спортзала, футуристическое изображение талисманов школы: сотканных из созвездий тигров и лесной горизонт, а также огромное число «86», собранное из наклеек-звёзд, и мерцающее дымчато-серым блеском слово «Выпускной» под ним; под потолком переливались космические фигуры: галактики из папье-маше, картонные планеты, астероиды из цветной фольги и гофры, а ровно по центру, под потолком, сияло «солнце» — дискотечный шар, щедро рассеявший по округе перламутрово-голубых «зайчиков». Это было в хорошем смысле броско, гламурно и (что для старшей школы Хоукинса главное), — бюджетно. Небольшого взноса от администрации хватило на материалы первой необходимости и еду, а остальное зарешали азарт, креатив и молчаливое, но единое в своём будоражащем нутро чувстве желание выпускников проводить школьные годы со вкусом. Стоило оно двузначных часов и кровавых мозолей, но никто из причастных к подготовке не жаловался — одного взгляда на снимки, сделанные ребятами из фото-кружка, хватило, чтобы успокоиться — многодневная каторга окупилась с лихвой: крохотный, вечно хмурый спортзал школы преобразился в фантастическую киноэпопею, а довольные улыбки гостей сияли ярче, чем даже пресловутый «солнечный» шар. Люди были рады закончить свой 86-й год так: с мечтами под падающими звёздами, пускай и не настоящими (но оттого не менее красивыми), с пустыми обещаниями не забывать друг друга никогда и опьянённые горько-сладким страхом — что готовит раскинувшийся впереди взрослый мир?       Крисси поглаживает прикреплённые к зеркалу туалетного столика фотографии. Большинство снимков забрали для архива школы и в родительский комитет, но Нэнси Уилер упросила Джонатана Байерса сделать копии — для самых близких, про самых близких. Подружки из команды болельщиц белозубо хихикают на первом снимке; Ханна Вудворд улыбается, пожалуй, слишком широко, но оно и понятно — Крисси передала статус капитана команды (а с ним и школьную корону) её младшей сестре. Ребята из оргкомитета — ох и замучались они тогда с подготовкой бюллетеней для голосования за короля и королеву бала; ухмылки на бледных лицах подростков усталые, но добродушные. Нэнси, Робин и Вики, шлющие воздушные поцелуи в объектив (две последних изо всех сил старались не коситься друг на дружку (но всё равно косились — камеру не обмануть). Джефф, Гарет и Пит с высунутыми языками и пальцами в жесте «козы» — участники Corroded Coffin, сперва плевавшиеся от причастности к «конформистскому» празднеству в качестве аккомпанирующей группы, но после нескольких болельщиц, восхищённых их игрой и пригласивших на медленный танец, быстро изменившие мнение.       Их глянцевые улыбки мерцали в её личных созвездиях. Красивая композиция из воспоминаний, застывшая в конце запутанного млечного пути. Лица друзей. Одноклассников. Усмешки, гримасы, рассыпавшаяся под глазами тушь и плохо замазанные прыщи на висках. Смешные причёски. Смокинги не по размеру. Воздушные платья. Её лицо — конфетно-розовая улыбка, подстёртая к тому моменту зелёная дымка теней для век, морщинки в уголках губ, которые ей всегда в себе не нравились.       Лицо Эдди.       Она аккуратно снимает его фото (вообще-то их совместное фото, но половину с собственным лицом Крисси предпочла подогнуть) с зеркальной рамы и размещает повыше. На самом видном месте. Её мать обязательно скривится во время ежеутренней уборки; пускай. Лора Каннингем может сколько угодно исходить на дерьмо по поводу её отношений с «бесперспективным отребьем» или иных моментов, но в августе Крисси свалит учиться в Калифорнию, и там вечно неприязненно наморщенные губы Лоры её не достанут. Крисси вспоминает, как стискивала дрожащими пальцами приглашение на факультет английской литературы, словно то было волшебной лампой джинна, а не обычным листком с плохо пропечатанным гербом колледжа. Однако исполняло оно куда больше трёх желаний. Строго говоря, ни одно волшебство не возымело бы для Крис столько смысла, сколько один этот дурацкий листок.       Больше никаких «Кристина, милая, жуй потише, ты леди или свинья?»; «Крисси, милая, не крась губы красным, ты же не хочешь, чтобы тебя считали какой-то вавилонской блудницей?»; «Кристина, милая, следи за фигурой, я устала перекраивать твою чирлидерскую юбку»; «Крисси, милая, тебя выгонят из команды когда увидят, насколько ты располнела». Она не помнит ни дня, когда Лора бы не старалась выкрутить её наизнанку — буквально и фигурально. Подобно поиску созвездий, мать собирала звёздочки-фразы на протяжении десятка лет, а потом рассыпала их, и они превращались в сверхновые, ослепительно взрывались, образуя в животе Крисси черные дыры. Но выпускной отгремел, космическая пыль осела; у Крисси в ящике стола письмо и конверт с деньгами на дорогу, и это то, что придаёт ей храбрости для ежедневных маленьких бунтов. Вроде фото Эдди на зеркале, или засосов на шее, или самовольно выбранных туфелек на выпускной. Вроде ответов «я жую как обычный человек, мама»; «это не красный, а тёмно-розовый, и он мне нравится»; «тренер Роган очень мною довольна, а юбку ты можешь выкинуть в мусорку, мне плевать».       Как крошки на тропинке Гензель и Гретель, как наклейки-звёздочки на панно, эти небольшие революции тянулись от расставания с Джейсоном до Калифорнии и постепенно вели Крисси к свободе. А может, рассыпали их даже чуточку раньше — в тот день, когда она бросила в шкафчик Эдди Мансона розовую надушенную записку с просьбой помочь избавиться от тревог.       Крисси тихо хихикает и трёт горячие щёки. Не верится, что всё сложилось настолько идеально. Она успешно окончила школу, поступила туда, куда мечтала с восьмого класса, она безумно влюблена, это взаимно и эта любовь с обеих сторон только растёт. Жизнь наконец-то обрела смысл; не обещала быть лёгкой, — никогда не бывает — но зато будет в её полном распоряжении, со всеми радостями, страхами и новизной. Уже осенью Крисси Каннингем, девушка, задушенная властной матерью и хоукинским социумом, перестанет существовать. Родится новый человек, который сам выстроит себе созвездия.       Выпускной прошёл просто отлично, нет — идеально. Это был её выпускной — и её 86-й год.       Распустив хвост, Крисси взбивает светло-рыжеватую копну рукой, скептически осматривает себя в зеркале, после чего берётся за расчёску. Из маленького магнитофона на полу ненавязчиво плывёт SOS Аббы; Крисси мурлычет под нос «so when you're near me darling, can't you hear me, S.O.S» и думает, что, хотя песня звучит воодушевляюще, она больше не нуждается ни в чьём спасении. Под огнём ночника волны волос красиво отливают медовым теплом. Из отражения на неё глядит персиково-розового цвета лицо, чуть осунувшееся, но преисполненное умиротворением.       Давно она не выглядела такой… красивой. Будто смыла тяжёлый грим и впервые в жизни увидела себя. И то, что она видела, ей понравилось.       — When you're gone, though I try, how can I carry o-on? — колокольчиком звенит голос Крисси, пока она плавно покачивается под музыку. Сплетя косу для сна и по привычке оставив две свободные пряди у висков, Крисси кидает последний взгляд на россыпь фотографий с выпускного и, грациозно пританцовывая, идёт к расстеленной кровати, где её уже ждут все виды плюшевых зверей, куча маленьких подушек и скрипящие чистотой розовые простыни. Крисси мало что нравится в родительском доме, больше походящим на картинку из каталога, чем на родное гнездо, но её кровать всегда служила ей спасительным кораблём посреди этого бездушного ледяного океана Каннингемов, где она могла спрятаться, потеряться в шелках и парусообразном тюле балдахина, стать незаметной и невесомой, — в хорошем смысле этих слов. Ей нравится окружить себя игрушками и закутаться по нос в одеяло, воображая, что она где-то далеко-далеко от дома; тонет в безграничной мягкости, в нирване; сбежала на облака.       Скоро она по-настоящему сбежит. Не на небо — туда ей ещё рано — но дальше, чем паруса и шёлк, и дальше, чем простирался ледяной океан.       «You made me feel alive, but something died, I fear»… Эдди научил её составлять микстейпы, благодаря чему Крисси могла не тратить время на подборку кассет, а переслушивать любимые песни потоком. Она с удовольствием качает головой под упругий бой барабанов, мычит под нос текст, вслушивается в переливчатый бег клавишных — её любимой части инструментала Аббы, особенно когда они сливаются с резким отзвуком гитарных струн…       Стоп. Крисси застывает на месте, оборвав свою песенку. Хмурится. Скрежет, а затем удар повторяются, и она испуганно оборачивается к окну. Это точно не гитара и ни какой-либо иной инструмент. И раздаётся оно не из магнитофона.       Глухой стук сопровождается чётко очерченной круглой тенью, отпружинившей от стекла вниз. По позвонкам Крисси тут же взбегает ледяной ток, но успокоив себя рациональной мыслью о том, что это могло быть обычное ночное насекомое, она тихонько подходит к окну. Из-за отражения в стекле обстановку снаружи рассмотреть трудно, так что Крисси дёргает за ручку рамы и распахивает окно, встречая прохладную неизвестность ночи.

***

      Жизнь — это крутой холм, с которого ты кубарем катишься туда, куда ведёт судьба (и сила гравитации), а не куда хочешь сам. Примерно так думает Эдди, карабкаясь по старому ветвистому дереву до окна второго этажа дома — особняка, нет, чёртового замка, судя по его габаритам — Каннингемов, откуда на него взирает оторопевшая Крисси. Правда, когда их взгляды встречаются, он уже не так уверен, что к нынешней точке его привела судьба, а не собственное желание. Глаза Крисси сверкают в темноте словно лунные камни, красивый рот приоткрыт в невысказанном вопросе, а брови насупились, явив очаровательную ямочку недоумения посреди идеально гладкого лба. Он хочет до конца своих дней смотреть на эту ямочку, на её губы, на неё — и для стимуляции этого желания ему вовсе не обязательно вмешательство Фортуны.       — Эдди? Это ты?!       — Привет, Крисси, — он лучезарно улыбается ей и на ощупь ищет ветку: фонари в окрестностях Лох-Нор стояли почти на каждом углу и горели не в пример фонарям Форест Хилз хорошо, но из-за густой тени под разросшейся за весну кроной ориентироваться было непросто. — Я тебя разбудил?       — Что? Нет, я… Боже мой, что ты вообще здесь делаешь?!       Она шипит, силясь быть им услышанной и вместе с тем не шуметь — значит, чета Каннингем уже уснула. Перед тем как закидать её окно камнями, Эдди обежал территорию на предмет сигнализации, собак или средневековых ловушек, а также долго всматривался в окна, ища силуэты её родителей или младшего брата. Удача улыбалась ему сегодня, поскольку никого кроме трёх уродливых садовых гномов на пути не встретилось и он очень надеялся, что и не встретится, пока он лезет по дереву к её комнате.       — Я пришёл увидеть тебя.       — Увидеть меня? В двенадцать часов ночи?!       — Самое подходящее время для свиданий, ты не знала?       Он таки цепляется за ветку, пару раз дёргает — вроде крепкая — и, подтянувшись, ловко вспрыгивает на неё. Поднаторев за годы бегства от джоков и трейлерной шпаны, Эдди крадётся по ветке к краю кровельного навеса настолько грациозно, насколько позволяют его сто шестьдесят восемь фунтов. От сосредоточенности его язык торчит из уголка губ, а лоб и виски покрыты потом.       Крисси наблюдает за его путешествием с ужасом на лице, впившись в оконную раму бледными пальцами. Из её комнаты доносится тихое пение какой-то дрянной поп-группки.       — Эдди, там же не меньше шестнадцати футов, ты упадёшь! Слезай сейчас же! — плаксиво просит она.       Хорошо, шестнадцать футов звучит довольно угрожающе даже для его кошачьей грации, но он уже прополз большую часть пути и струсить сейчас, на глазах у девушки, в шаге от крыши (которая сейчас стала для него оазисом посреди песчаной бури) — затея с пометкой "абсолютно исключено". Эдди делает глубокий вдох и старается не смотреть вниз, пока тянется вперёд, вместо того поглядывая на Крисси: персикового цвета щёки стали розовыми от волнения, а кривые передние зубы терзают нижнюю губу в попытке не закричать. Последнее подстёгивает его красться по ветке резче, цепляя горсти заноз на нетерпеливые руки.       — Ну, тебе стоило сказать мне об этом четыре фута назад, принцесса. Теперь уже… чёрт, чёрт, дерьмо… Теперь уже поздновато. Но не волнуйся, это не первый мой раз на дереве. Всё будет в порядке, — и как назло, на этом моменте вспотевшая ладонь соскальзывает, столкнувшись вместо устойчивой древесной коры с воздухом. Сердце обдаёт холодом, пропускает удар; он ждёт, что раздастся оглушительный треск, финальный аккорд его идиотской любовной серенады, и тело последует вниз, к своей травмпунктной судьбе. Этого не происходит. В последний момент он хватается всеми четырьмя за ветку, как загнанный кот, и сдавленно хрипит, балансируя на честной молитве. Крисси перепугано пищит и быстро шлёпает ладошкой по рту, глуша крик.       — Я в норме, я в норме! — махнув рукой, с нервной улыбкой сообщает он; в груди тарахтит, как в двигателе его фургона на морозе, и он точно только что пережил микроинсульт, но хэй, по крайней мере, он не свалился. — Чёрт подери, это дерево должно быть из титана.       — Ты сумасшедший!       — Спасибо.       — Это был не комплимент! — шипит она. Сделав глубокий вдох чтобы успокоиться, Крисси кое-как отцепляет вспотевшие руки от окна (Эдди улыбается — она за него боится, как мило (и это определённо дурацкая мысль для человека, который минуту назад был в шаге от переломанной шеи)). — Стой… там… Сиди… В общем, не двигайся с места! — забавно жестикулирует Крис. — Я спущусь и открою тебе дверь.       — И разбудишь Джадис Каннингем, которая, конечно, любезно проводит меня до твоей комнаты и позволит остаться на завтрак, — ехидничает Эдди. — Успокойся, Крис, я уже по-очти-и… на месте!       — Почему ты пришёл в это время? Почему не предупредил меня? — вопрошает Крисси. Она ужасно хорошенькая, когда злится: мило супит лоб и дует губы, но Эдди не успевает налюбоваться этим зрелищем — преодолев толстую часть ветки, он достигает истончившейся и хмуро прикидывает, получится ли с неё допрыгнуть до карниза и зацепиться за тот без происшествий типа сломанной руки или проснувшегося от грохота черепицы мистера Каннингема.       — Какой рыцарь предупреждает даму о героически-спонтанном свидании? Крисси, Крисси, — он цокает языком и качает головой, — ты так ничему и не научилась на теме Шекспира у О’Доннелл, а?       — Но?.. Поверить не могу! — она раздражённо всплёскивает руками, очень напоминая этим жестом свою мать. — Тебя на это безумие надоумил Шекспир?       «Вообще-то, Стив Харрингтон» — мрачно думает Эдди. И с каждым пройденным с замершим сердцем дюймом он корил себя за глупость довериться советам этого подонка.       «Девчонки обожают романтику: цветы, конфеты, тупые говорящие мишки, ну, ты в курсе, — чтобы всё было как в кино. Но цветы и конфеты — слишком простое и заезженное клише. По-настоящему проявить себя можно, только если пойдёшь ради неё на риск, причём у неё на глазах, и желательно — смертельный. Да шучу я, боже мой, не делай такие глаза, чувак. Просто залезь к ней в окно. Да, прям как грёбаный Ромео. Я уверен, она это заценит. Все девчонки заценивали, а Крисси к тому же нравится всё… девчачье… Ну да, как я мог забыть, ты же у нас эксперт в женщинах, Мансон. Не спорь со мной. Это максимально романтичный поступок. Только представь: сносящее голову чувство запретности вашей встречи, гробовая тишина ночи, страх попасться её родителям… Да девчонка заведётся быстрее «вольво»! Адреналин очень решает в… этом деле. Только поаккуратней, не то единственным, к чему приблизится твой член в ту ночь, будет мочевой катетер».       — Ага, Шекспир. Эй, почему такой удивлённый тон, Крисси? Звучит… сукин сын!.. довольно обидно, — Эдди максимально осторожно подбирается к краю, от усердия высунув на угол кончик языка, и периодически срываясь на ругательства и надсадное пыхтение. — То, что О’Доннелл практиковала на моих тестах правописание буквы «F» не означает, что… блять… Что я не разбираюсь в Шекспире. Я… чёрт возьми… его большой фанат, — Эдди немного распрямляет спину, щурит веки на покатый навес, просчитывает на какое место безопаснее прыгнуть. — «Макбет» довольно… металический, если подумать. Ведьмы, кровавые пророчества, отрубленные головы… Да, я полностью вовлечён в это… Дерьмо!       Крисси зажимает рот рукой и вытягивается из окна всем корпусом — спустя пару секунд колебаний на краю ветки Эдди-таки вскакивает на черепицу и, разумеется, моментально поскальзывается, оглушительно грохнув левым ботинком по дождевому стоку; к счастью, он успевает ухватиться за ребристую поверхность крыши, беспощадно расцарапав ту кольцами, но зато сумев избежать встречи его лица с прифасадными клумбами Лоры Каннингем. Шум, правда, выходит громоподобный. Они оба застывают, околев от страха; Эдди оглядывается на чёрные окна комнат, считая секунды до того, как в одном из них зажжётся свет, узорчатые рамы распахнутся и наружу высунется сонное злое лицо её матери, или отца, или дуло охотничьего ружья мистера Каннингема… Однако удача вновь целует его в растрёпанное темечко (а может, спасибо музыке в комнате Крисси, заглушившей его слоновий путь; в таком случае Эдди прощает столь близкое к его нежным ушкам попсовое звучание) и дом остаётся тихим и спящим, — лишь корзинки с цветами, подвешенные под навесом веранды, тихо скрипят на ветру. Эдди облизывает губы и, пригнувшись, вжимает ладони в холодную черепицу, заваливаясь на бок. Выдохнув страх, он подтягивается, обдирая ладони о кровлю, кое-как встаёт на ноги — передышка; даёт себе мысленную пометку никогда больше не доверять тому, что Стив Харрингтон подразумевает под клише «настоящего романтического поступка» — после чего на цыпочках добирается до угла, за который выглядывает Крисси, судя по всему, намеренная выпрыгнуть за ним из окна в случае первой необходимости.       Это гонит под кожей приятно жужжащее тепло. Крисси переживает за него; Крисси злится, но всё равно хочет помочь ему при первой же необходимости; а ещё на Крисси полупрозрачная пижамная майка с бретельками-ниточками на округлых покрытых мурашками плечах, которые так и умоляют расцеловать их бархатный румянец. Она и правда похожа на Джульетту из импрессионистских полотен: розовые бутоны щёк, волны фигуры, медный блеск косы, красиво сочетающийся с карамельной тканью… Боже, да он сам превращается в ходячее клише, если хотя бы на мгновение поднимает на неё взгляд.       Вместо пристыженного отвода глаз он таращится дальше, и расплывается в дурацкой ухмылке.       — Эдди, прошу тебя, будь осторожен! — всхлипывает Крисси и нет, ему не нравится её расстраивать, но что-то в этом полном страха (за него!) всхлипе отдаётся в груди щекочущим ощущением, и оно только усиливается: с каждым скрипом под ногами, шёпотом ветра в тёмной зелени дерева, собственным громким дыханием во вспотевшую кожу. Похоже, Харрингтон не так уж ошибся когда сказал, что адреналин в эту ночь будет решать многое — словно перчинка на дне блюда, превращающая его из обычной закуски в сводящий с ума коктейль.       — Я в порядке. Отойди от окна, солнышко.       Она мешкает, но слушается. Эдди хватается за облицованную коричневым кирпичом стену и, длинно выдохнув, с коротким кряхтением вытягивается из-за угла вперёд и чуть подпрыгивает, впиваясь пальцами в оконную раму. Он прижимается к стене вплотную, тяжело дыша (и в мыслях прокляв Стива Харрингтона ещё сотню раз). Голова лихорадочно соображает, куда лучше поставить руки; кончики пальцев ощупывают холодное дерево двойной рамы и упираются в стык с подоконником. Напрягая никудышные грудные мышцы и потея, как на физкультуре в разгар апреля, он всё же перебарывает силу гравитации и подтягивает тело в проём, перебрасывая одну ногу через раму. Крисси помогает втянуть его тушу в комнату, и Эдди тут же готов ещё раз двести пролезть туда и обратно по дереву, лишь бы не покидать ощущение тёплого стройного тела, прижатого к его груди.       Он бухается на отделанный ковровым покрытием пол, перекатывается на спину и моментально подскакивает, отряхивая брюки с прорезями, кожанку и футболку с логотипом Judas Priest. Крисси стоит в двух шагах и смотрит на него со смешанными эмоциями на лице.       — Было жутко, но весело, — он ярко улыбается Крисси, будто ничего лучше неуклюжего кувырка в её комнату на втором этаже с ним не происходило (отчасти, так и есть). — Хотя твоя башня выше чем я предполагал, принцесса.       — О мой бог! Ты… Ты чокнутый! — очнувшись, восклицает Крисси и подбегает ближе. — Я видела как ты поскользнулся на ветке, ты едва не упал! С шестнадцати футов! У меня чуть сердце не остановилось! Ты не ушибся? А руки как? — причитает она, осматривая взъерошенную голову, крутя его ладони в своих и ероша по одежде на поиск пятен крови или очертаний свежих ссадин под ней. Эдди наблюдает за её суетливыми манипуляциями, с трудом сдерживая ухмылку.       — Всё хорошо, Крис, я же сказал — в лазании и падениях с деревьев у меня богатый опыт. Я имею в виду, я вырос на окраине Хоукинса, чем ещё здесь заниматься ребёнку, как не слоняться по лесам?       Крисси его бравада не убеждает:       — Ты мог сломать себе шею! Или спину, или ободрать руки, или…       — Эй, ну всё, успокойся, — Эдди успокаивающе гладит её руки. — Я не хотел тебя пугать. Вот, посмотри, — он совершает оборот вокруг своей оси, — я цел и как всегда прекрасен, видишь?       Что не совсем правда — на данный момент, по крайней мере; перед отъездом он два с половиной часа провёл в крошечной ванной трейлера, соскабливая с себя грязь, бреясь и расчёсывая колтуны в волосах. «Для первого раза гигиена суперважна, важнее, чем для последующих — приведи себя в порядок», звенит в голове голос Харрингтона, «Побрейся, расчешись, используй лак для волос… Ладно, ладно, можно без лака, только не корчь эту тупую гримасу… И вымойся до чёртового скрипа, ясно? Особенно там. Особенно там. Твой член должен блестеть чистотой, словно только что сошедший с конвейера астон мартин». Но после путешествия по дереву причёска безбожно растрепалась, под ногтями скопилась древесная пыль, а выстиранная одежда противно липла к телу (он надеется, что пять унций мужского дезодоранта перебивают запах пота).       Крисси хмурит брови. Её его неряшливый вид мало интересует; мысли её всё ещё встревожены произошедшим — вернее, к счастью, не произошедшим.       — Почему ты не позвонил заранее?! Я бы впустила тебя через заднюю дверь! Без риска для жизни!       — Так не интересно.       — Не интересно? — Крисси ахает, изумлённо качнув головой. — Господи…       — Просто Эдди, милая. Да ладно, у меня было всё под контролем.       — Ты такой!.. — она задыхается в возмущении.       — Злой и страшный?       — Невыносимый, — кивает Крис и подаётся вперёд, обвивая его руками.       И в момент дороги его распутья сходятся, формируются в единый путь, пройти по которому хочется даже если придётся тысячу тысяч раз опозориться в видеопрокате, миллиард раз обмереть от ужаса на высоте шестнадцати футов и лажать при каждой попытке изменить судьбу, но никогда не прекращать пытаться; вся нервотрёпка последних месяцев перестаёт казаться дорогой слепого во тьме и обретает какой-то почти сакральный смысл — конечный пункт, которым является тепло рук Крисси вокруг его талии и её дыхание, гладящее под одеждой кожу, а под кожей — сердце. Да, может, у него не получится скопить на дорогу до осени, или он ужасно проявит себя в постели или ещё какая-нибудь из крошек огромного пирога под названием «косяки Эдди Мансона» встанет поперёк горла, но… Ладно? Такова чёртова жизнь — состоит из позорных ошибок и их исправлений — и это прекрасно. Ведь полпути уже пройдено — свидания, доверие, её первый полностью съеденный гамбургер, выпускной, на который Эдди не хотел тащиться, но притащился, и отыграл с группой медляк, хотя и показушно плевался на слащавость песен, и не пожалел ни об одной секунде в надоевшей школе, когда коронованная на балу Крисси разбила танец с королём бала Карвером (не без помощи Робин Бакли, с фирменной «неуклюжестью» врезавшейся в Джейсона со стаканчиком пунша в руке) спустя минуту после начала вальса и убежала с Эдди вглубь школы, в кабинет химии, где они целовались на парте, растрепав из причёски Крис корону и смеясь друг над другом и всеми — всем — что оставили позади. Значит, осталась всего половинка. Жалкая половинка. И кем он будет, если не попытается продраться до неё сквозь дебри жизни опять?       Пока она рядом, кожа к коже, на дне ладони. Под рёбрами. Ошибаться и не сотворить идеал — не страшно. Она такая маленькая; Эдди обхватывает рукой её спину и наблюдает за контрастирующими на фоне нежной кожи толстыми пальцами в кольцах. Он нелепый идиот, это правда. Но она ему нужна. И это «но» окупит все преграды, которые приготовил 86-й, 87-й, 90-е и 2000-е годы — все, какие их ждут впереди.       Кто-то зовёт это катарсисом — процессом освобождения, разрешения внутренних конфликтов и возвышением эмоций над материей. Категория древнегреческой философии, обозначающая сущность и эффект эстетического переживания, связанного с очищением души. Эдди думает проще. Он предпочитает слово «любовь».       — Прости, если помешал, — Эдди кидает взгляд на разобранную розовую постель и внутренне ужасается её размерам — такая кровать заняла бы всю его трейлерную комнату и даже кусочек коридора. — Ты говорила, что ложишься спать позже двенадцати…       — Не помешал. Я засыпаю только в конце микстейпа, — говорит Крисси; он смотрит в сторону магнитофона, откуда доносится «The most beautiful girl in the world» Принса, — а он длится сорок пять минут. Я недавно включила, собиралась под него почитать… Но ты меня напугал! Зачем ты швырялся камнями?       — Как еще я должен был привлечь твоё внимание через пуленепробиваемое стекло? — недоумевает он. — Если бы я закричал «Крисси, это Эдди Мансон, впусти меня в дом», добрая часть Лох-Нор вышла бы наружу с вилами наперевес.       — Ты не такой уж громкий, — хихикает Крисси.       — Верно, я известен тем, что каждый четверг в «The Hideout» мурлычу блюз.       — И стекло не пуленепробиваемое, — бурчит Крисси и, посмотрев на окно, в театральном шоке ахает. — Ты устроил жуткое варварство, Эдди! Надеюсь, эти длиннющие царапины от камней удастся убрать.       — Тебя правда больше интересуют царапины на окне, чем тот факт, что я едва не расстался с жизнью?       — У тебя всё было под контролем, — передразнивает Крисси низким голосом, забавно (и на удивление точно) копируя его речь.       Эдди прищуривается и вдруг рывком подхватывает её под ягодицы, срывая с губ Крисси испуганный писк и вынудив обхватить его тело ногами. Она почти ничего не весит и это не радует; Крисси обещается увеличить количество приёмов пищи в день и реже бегает к туалету, но расстройства не лечатся по щелчку пальцев. Им, как и прочим вещам на пути к новой жизни, требуется время. А ещё находиться вдали от Хоукинса — но это Крисси удалось устроить своим умом.       Он притягивает её за затылок и целует, сразу толкаясь языком в рот. Крисси отзывчиво скулит в поцелуй, стискивая его всеми четырьмя конечностями; она хоть и худая, но жилистая, и усиливающееся давление её голых натренированных бёдер ощущается фантастически. Её пряди у висков щекочут ему щёки. Она мягкая, сладкая и пахнет ванильным спреем для тела. Эдди хочется часами смаковать её, как самое вкусное угощение во вселенной.       — Вот это уже больше походит на приветствие, — сипит он, перемещая поцелуи на шею. Крисси хихикает и чуть отстраняется. Смотрит поверх его глаз блестящими синими озерцами. Меж тонких бровей пролегает морщинка.       — Какой кошмар, — Крисси касается его взлохмаченных волос и осторожно вытаскивает налипшие листочки.       — У меня что-то в волосах?       — Всего лишь половина дерева.       Эдди неохотно опускает её на пол. Он трясёт головой, как собака после дождя, на что Крисси беззлобно возмущается:       — Перестань, Эдди, моя мама каждое утро делает уборку! Как я объясню ей ветки и листья на ковре?       — Э-эм, сквозняк? Невымытая обувь? Леший-извращенец?       — Это не смешно! — Крисси слабо толкает его кулаком в грудь и всё равно смеётся. Улыбка в приглушённом охровом свете комнаты блестит, как колдовские жемчужинки.       — О, чуть не забыл, — Эдди бьёт себя по бокам и запускает руку за пазуху. — Было бы невежливо прийти на свидание без подарка.       На ладонь Крисси ложится футляр размером не больше спичечного коробка. Открыв крышку, она с придыханием достаёт маленькую деревянную лилию на булавке. Брошка, значок. Как те, что сам Эдди носит на джинсовом жилете, только вместо увесистых остроугольных логотипов рок-групп — изящные белые лепестки.       — Пришлось задержаться на уроках труда мистера Симмонса и собрать парочку заноз. Конечно, не «Тиффани», но на университетской куртке должно смотреться.       Крисси не отвечает. Она крутит вещицу в пальцах, рассматривая брошку со всех сторон. Эдди ждёт и переминается с ноги на ногу, щекоча губы прядкой, как привык делать в моменты особого беспокойства. Что-то долго она исследует вещицу; может, он перепутал и лилии не её любимые цветы? Нет, он точно помнит, как три недели назад накуренная в его фургоне Крисси рассказала, что обожает лилии, и хотя она сама забыла об этом через минуту после того, как ляпнула это, он запомнил. Такие признания невозможно забыть.       Просто ей, скорее всего, не понравилось и сейчас она размышляет, как бы помягче об этом сказать. Он невольно вспоминает о золотых серёжках-гвоздиках, которые были на Крисси в их знаковую встречу в лесу. Те серёжки ей подарил Карвер; Крисси давно их не носит, и всё же такой подарок элегантней, нежели деревянный цветок с походящими на застывшие сопли следами строительного клея.       Он уже открывает рот, чтобы объясниться — извиниться — но Крисси вскидывает голову и встречает его пронизывающей его сверкающей голубизной глаз. Она смотрит на него с неимоверной нежностью, какую только способно вместить её миниатюрное тело. Пухлые губы расплываются в яркой, счастливой улыбке, — той улыбке, что он видел на ней один раз в жизни, на шоу талантов, когда подбодрил её, мелкую и одинокую, за кулисами.       Сердце Эдди пронизывает болью, но эта боль, как ни странно, эйфорически приятна. Вызывает привыкание длиной в старшую школу и половину средней.       — Это прекрасно, Эдди. Спасибо, — шепчет Крис, стискивает в ладони брошь и встаёт на мысочки, чтобы поцеловать его в щёку. — Лучшее, что мне когда-либо дарили.       — Правда? — он даже не пытается скрыть радостное возбуждение. — Ну, это круто, и, да, знаешь, в любое время…       Она добродушно посмеивается над ним и отворачивается, направившись к кровати, попутно разглядывая брошь. Старательно игнорируя ползущий от шеи до ушей жар (и желание хлопнуть в ладоши с криком «да!»), Эдди позволяет себе в конце концов рассмотреть её комнату. Он здесь впервые. Когда Крисси рассказывала ему о доме Каннингемов, он ожидал попасть в копию жутких каталожных хором, больше похожих на коридоры психбольницы, чем на жилище, однако вопреки его представлениям комната оказалась небольшой (хотя и не сравнить с его трейлерной) и уютной: кремового цвета стены увиты лианообразными бледно-розовыми узорами с крохотными (он прищурился) не то розочками, не то вишенками вдоль «стеблей»; на стенах идеально ровно и в идеальной (пугающе идеальной, надо признать) расстановке висят пейзажи, несколько постеров, календарь с зачёркнутыми красным маркером днями и фотографии Крисси и её семьи, а также полки с книгами и наградами — внушительным количеством кубков и медалей, ослепительно сверкающих даже в полутьме; дверь в ванную с позолоченной ручкой; широкий платяной шкаф, около него — туалетный столик из белого дерева, что усыпан мелочёвкой из косметики, расчёски, аксессуаров и розовых записок; из маленького новомодного магнитофона Билли Джоэл поёт о женщине, чья улыбка может убивать. Всё в мечтательных пастельных тонах, блестит и переливается, будто натёртое воском, и всё это настолько Крисси — нежно, аккуратно и в то же время по-королевски чинно, — что уголки его губ сами ползут вверх. Приятно узнать о ней немного больше и полюбить то, что выяснил, в очередной раз.       Но главной достопримечательностью является кровать: нет, не кровать, а хренов космический корабль (размером со всю комнату Эдди и ванную в придачу), с воздушным пудрово-розовым балдахином, холмом из подушек и бессчётным количеством плюшевых животных всех видов и цветов. Крисси не преувеличила, когда сообщила ему, что у неё много игрушек — она преуменьшила; Эдди не уверен, что в природе в принципе существует такое обилие зверей. Кровать занимает добрую половину комнаты и кажется чересчур огромной даже для двух человек, а когда Крисси, мелкая и худощавая, взбирается на гладкую (тоже розовую, ужасается Эдди, сюда что, стошнило куклу Барби?) постель и садится в середину комочком, подобрав под себя ноги, зрелище получается вообще комичное. Вспоминается, как однажды на крышу его фургона залез котёнок; малышу было дай боже недели две от роду, и он казался совсем песчинкой на фоне грозного железа авто. Позабавленный сравнением, Эдди прыскает в кулак.       — Ты в порядке? — тревожится Крисси.       — В полном, — он маскирует смешок под кашлем и как можно участливей говорит: — Мне, э-эм, нравится твоя комната. Довольно крутое место, если спросишь меня. Столько… розового.       — Спасибо… Мне с детства нравится розовый, — оправдывается Крисси. Она звучит застенчиво; думает, он смеётся над ней?       — Я не говорю что розовый плох, солнышко, — быстро идёт на попятную Эдди. — На самом деле розовый очень хардкорный цвет.       — Неужели?       — Клянусь! Самый металлистский цвет на планете.       — О, в таком случае, почему ты его не носишь?       — Ну, кто-то же из нас двоих должен соблюдать баланс добра и зла. А что, думаешь, мне пойдёт Барби-окрас? — Эдди приближается к углу кровати и встаёт в модельную позу, глупо хлопая ресницами, отчего Крисси заливается тихим смехом.       Что-то неявно меняется в окружающей обстановке: заставляет её густеть, тени углубляться, а нежную мелодию из магнитофона отойти на второй план. Крисси с искусственным скептицизмом прищуривается, осматривая его с головы до ног, прислонив к нижней губе брошку. С каждым дюймом его тела голубые глаза темнеют, а длинные ресницы бросают на покрасневшие щёки тень. Спина Эдди покрывается мурашками от её изучающего разглядывания; в памяти всплывают слова Стива: «Подумай об одежде. Знаю, знаю, ты считаешь — какой смысл париться о том, что надеть перед сексом, если всё равно придется всё снять? Секрет в том, Эдди, что с умом подобранный образ заведёт девчонку ещё до начала пьесы, чем значительно упростит тебе задачу. Надень что-нибудь крутое, что-то, что ей понравится, но при этом подчеркнёт твою индивидуальность и твои лучшие части. О, и особое внимание удели трусам: никаких швов, дырок, пятен и бог знает чего ещё. Принты и надписи тоже — абсолютно исключено. Никаких дедушкиных панталонов, но и чтоб без костюма стриптизёра — это может её отпугнуть. Нет, прийти вообще без трусов тоже нельзя, идиот. Что?.. О Боже. Это была худшая метафора запревших шаров за всю историю человечества, надеюсь, я забуду её к утру. В общем, бери бельё по размеру, возьмешь размером меньше, чтобы подчеркнуть свои прелести — пожалеешь на всю оставшуюся жизнь, просто поверь. Одежда должна быть чистой, удобной, в меру простой, в меру стильной, и разумеется легко снимаемой».       Он проторчал в прачечной три часа, приводя в божеский вид одежду; одолжил у соседей утюг, заштопал дырки в носках и сорок минут отчищал от ржавчины цепочки и заклёпки. После вырядился в самую красивую футболку Judas Priest, отглаженные брюки и даже напялил кожаные ботинки «для особых случаев» навроде выступлений с группой. И, да, купил дорогие, реально хорошие трусы. Это почти неловко; Эдди никогда прежде не корпел над своим внешним видом с такой дотошностью. И хотел верить — видеть по её лицу — что его усилия не прошли даром.       Правда, приключение на дереве немного снизило шансы на успех: весь его изысканный туалет помялся, взмок и выбился из краёв. Он опять стал лохматым полудурком из трейлера; он любил быть полудурком из трейлера, но когда угодно кроме сегодня. Это поэтому у Крисси такой осоловелый вид? Дело совсем плачевно?       Крисси прикусывает губу и вдруг начинает ползти на четвереньках к краю кровати. Её румяные коленки и напрягшиеся кисти рук утопают в простыни; двигается Крис красиво, неторопливо и грациозно, как породистая кошка. Эдди сглатывает слюну, когда её медово-рыжая косичка соскальзывает с плеча и игриво покачивается в воздухе, раз от раза задевая атласное декольте пижамы. Если неспеша мазнуть взглядом, можешь поймать округлый фантом — намёк на очертания её грудей, совсем лёгкий, но так и просящий всмотреться получше.       — Я считаю, что ты и так прекрасно выглядишь, Эдди. Разве что-о, немножко розового, — мелодично мурлычет Крисси, замерев в нескольких дюймах от него, и выпрямляется, упираясь коленями в постель. Свет ночника стекает на голые участки её кожи позолотой. — Здесь, — она продевает пальцы в петли брюк и притягивает его ближе, после чего кладёт ладонь на горячущую щеку. — И здесь, — ладонь сползает на шею, чуть ниже, на трепещущую жилку пульса.       — Эм-м…       «Смотри, сейчас он проделал приём, который я называю «походка пантеры». Да-да, я тоже посмеюсь, когда Крисси всё о вас расскажет на ночёвке Робин. Что, думал, не рассказывает? Итак, походка пантеры. Как только станет ясно, что она настроилась на вечер, ты должен перейти к мелким поддразниваниям — невзначай тронь её за подбородок, приобними, наклонись к уху и так далее. Это как погружаться в горячую ванну с пеной. Никакого давления! Ничего однозначно сексуального! Плавно, постепенно. Будь обходителен, займи её болтовнёй. Сделай вид, что увлечён разговором и что трогаешь её без задней мысли, просто потому что, ну не знаю, тебе нравится часто трогать её. И вот так, шаг за шагом, подберёшься ко второй базе. Нет, второй базе, к третьей потом, когда она заведётся. Ты поймёшь когда, чувак, поверь. Твою мать, не существует второй-с-половиной базы, Эдди. В смысле «я её сам придумал»? Нет, даже слушать не хочу. Просто молча смотри хренов порнофильм.»       Если кто сейчас и был пантерой, так точно не Эдди. Он застыл как истукан, чуть ссутулившись, прижатый ногами к боку кровати, не шевеля ни единым мускулом, этим руша все стивовы указания: это Крисси невесомо поглаживает его лицо, это её пахнущее мятой дыхание ласкает пересохшие губы, это от её карамельной пижамы, глянцево блестящей и невыносимо тонкой, во рту собирается густая слюна. Эдди вновь проглатывает комок нервов, застрявший в трахее. Тот падает куда-то в низ живота.       Закусив улыбку, Крисси ласково убирает с его плеч и шеи пушистые волосы. Играючи гладит их, расчёсывает пальцами, сцепляет кончиками ногтей крошечные соринки. Эдди не успевает отрефлексировать стыд за свой неряшливый вид — не успевает осмыслить ничего, когда аромат её тела наркотическим ядом заполняет лёгкие.       — И здесь тоже, — она прочерчивает путь от верха скулы до подбородка невесомым поглаживанием пальца, — розовый смотрится неплохо. Хотя, сейчас это в основном имперский красный.       — Т-такой существует?       — Ага, — хихикает Крисси; указательный палец обжигает прикосновением к губам. — И ты с ним уже переборщил.       Эдди пытается сочинить в ответ шутку, но в голове ничего кроме звенящего шума крови.       Крисси ластится ближе, почти касаясь кончиком носа его щеки. У неё такие красивые губы. Идеально очерченные, будто нарисованные художником. А когда целуешь их, на кончике языка остаётся сладкий привкус гигиенической помады.       — Зачем ты пришёл, Эдди? — с тонкой улыбкой шепчет Крис в дюйме от его рта.       — Увидеть тебя, — он практически выдыхает это, низким и взволнованным голосом, безотрывно глядя на её губы.       — Ну, ты меня увидел. Теперь, получается, можешь идти?..       — Ты меня выгоняешь, солнышко?       — Я просто пытаюсь понять… — Крис проходится по его щеке смазанным движением губ, — чем ты планировал заняться после того, как попал бы в мою комнату?       — М-м… Отдать подарок.       — А потом?       «Потерять сознание из-за стояка» — но вслух отвечает:       — Что ж, мы… мы можем трепаться до тех пор, пока ты не уснёшь, или почитать вместе, э-э, — Эдди бегло косится на книжку на прикроватной тумбе. — «Любовника леди Чаттерлей»?.. Или я спою тебе колыбельную, впрочем, старина Билли и сам прекрасно с этим справляется…       «Часто она добрая, но может внезапно стать жестокой. Она делает то, что ей заблагорассудится, она умная…»       — М-м-м, — мычит сквозь улыбку Крисси, небрежно накручивая на палец курчавую прядь его волос, — а как же «я не мурлычу блюз»?       — Иисусе грёбаный Христе, Крисси, для тебя я исполню даже кантри.       — Пожалуйста, не надо, — морщится её лоб.       — Я серьёзно, мы можем заняться всем, чем угодно.       — Оу-у. Чем угодно?       «Ты поймёшь, когда она заведётся». Это вот оно, то самое «когда»? Хитрый взгляд, чахоточный румянец, чувственно приоткрытый рот, щекочущий ему уголок губ?       — Буквально всем, чем захочешь.       Крисси скользит по его лицу взглядом и Эдди едва не буквально ощущает прикосновение её маслянистых зрачков к пылающему лицу. И это… что-то. Та самая вещь, что ломает атмосферу, сгущает краски и собирается в паху в электрический клубок. Он ехал мимо величавых домин Лох-Нор с мыслями о сексе, чего скрывать, но и просто провести время с любимой девушкой было бы здорово. На дереве, когда присутствие сучков в волосах уже было невозможно проигнорировать, Эдди решил, что предложит ей поваляться вместе, поговорить о будущем, может быть, поцеловаться, а потом тихо уйдёт домой, и будет совершенно счастлив — правда счастлив — смириться с таким пуританским времяпрепровождением, но Крисси как обычно перевернула его планы с ног на голову, превратив его в один большой комок нервов, с торчащими отовсюду проводками. Он вспоминает свой позорный поход в видеопрокат и ухмылочки Бакли и Харрингтона. Хоть у кого-то в Хоукинсе всё стабильно — будет, о ком и о чём перетереть за обедом.       А Эдди остаётся один на один с её глазами. Это тоже распутье — и на конце каждой из дорог его поджидает возможная, маленькая смерть.       — И в это «всё», разумеется, не обязательно включать коробку презервативов, торчащую из кармана твоей куртки? — невинно уточняет Крисси, запуская узкие ладони под кожаный воротник.       Его словно обливают водой из ведра. Эдди живо чувствует, как на спине выступают ледяные капли, падают на провода, пускают искры и те изнутри сжигают до чернющих следов копоти.       Блять.       — Блять.       — Эдди, только не…       — Я, это… Боже, прости меня, Крис… Чёрт. Дерьмо, — возбуждение сходит с лица, уступая место панике и стыду.       — Только не говори, что ты думал, что я их не замечу, — широко улыбается Крисси.       Эдди отчуждённо вслушивается в щелчок магнитофона; The Velvet Underground голосом Нико сообщают ему о появлении девчонки, которая разобьёт ему сердце. «Она возвысит тебя только затем, чтобы опять сбросить вниз (что за шутница!)»       — Послушай, — начинает, стараясь звучать собранно и не заплетаться в мыслях. — Я… Хорошо, я знаю, как это, всё это, теперь выглядит, но…       — Ты не можешь отрицать, что так всё было задумано изначально, Эдди.       Он виновато вздыхает.       — Что я могу сказать? Мне девятнадцать, я парень и я влюблён в самую прекрасную женщину на планете. Я, типа, вообще не жду от себя сверхъестественных вещей, — Крисси признательно улыбается и проводит руками по его напряжённым плечам. — Знаю, я не тот, кого в этом городе назовут «приятным парнем», но я клянусь, я не собирался давить на тебя. Чтоб меня, никогда в жизни! Я не треплюсь попусту, когда говорю, что мне нравится зависать с тобой, вне зависимости от того, чем конкретно мы занимаемся. Это может быть прогулка, или чтение, или болтовня в моей машине, или покуривание травки, или ещё куча всего — что не будет петтингом или сексом. Дьявол, мы можем просто сидеть и молчать и мне уже будет весело!.. И если хочешь, я уйду.       Спазм укалывает его внутренности в ожидании ответа Крисси. Он боится услышать её ответ; боится, что она если не прогонит, то расстроится и замкнётся в себе. А это хуже, чем ссора — когда Крисси прячется в своём коконе от боли, что причиняет ей мир, Эдди чувствует себя паршиво. Трусом. Потому что не знает, как подступиться и вызволить её из плена тревог.       В лёгких тяжело и горячо, как после пачки сигарет за раз. Он играется с кольцом-крестом на безымянном, чтобы успокоиться щелчками ногтя по металлу.       — Я не хочу, чтобы ты уходил, — нарушив затяжное молчание, отвечает Крисси. Тон у неё спокоен и мягок, ни намёка на обиду или злость, лицо открыто и приветливо. Он приподнимает уголки губ в облегчённой полуулыбке, но внутри по-прежнему возятся колючие клубочки из тревог, и он не знает, что с ними делать.       «Чувак, никогда не швыряй её на кровать, если не уверен, в том ли она настрое. Вообще-то по этой части я в тебе, как ни странно, не сомневаюсь, но на всякий случай напомню».       — Правда, Крис. Никаких проблем, никаких обид; чёрт, раз на то пошло, это ты должна обижаться… — он прячет ладони подмышками, не зная, опять не зная, куда себя деть. — Короче. Одно твоё слово, и я немедленно свалю.       — Посмотри на меня, — с редкой для неё настойчивостью прерывает Крисси. Эдди растерян, но слушается; он наклоняет голову и встречается с двумя радужками, сияющими, как вода на солнце, и вместо насмешки или осуждения он с радостью проваливается в океан из любви. — Хотя я не ожидала твоего появления сегодня ночью и чуть не умерла от испуга, пока ты лез на дерево, я всё-таки не хочу, чтобы ты уходил. Ведь тогда получается, что мой инфаркт и твоё почти-что-разбитое лицо прошли даром, — она хихикает; он отзывается на её смех. — И ещё… Я тоже не требую от тебя непредсказуемых вещей, хорошо? Я никогда не чувствовала давления с твоей стороны и не чувствую его сейчас. И я знаю, что его никогда… Его никогда не будет.       — Я сейчас кажусь таким извращенцем, — невесело усмехается Эдди.       — Кто сказал, что это плохо? — лукаво интересуется Крисси и получает его удивлённое «оу». — Да и… Извращенец прокрался бы в мой дом через неделю после начала отношений — в лучшем случае — а ты сделал это лишь спустя почти три месяца.       — Это означает, что я джентльмен или что невероятный тормоз? — чуть смелее улыбается он.       — Что ты самый милый парень на свете, Эдди, — успокаивает она, проводя ладонью по тёмным волосам и наслаждаясь тем, как расширяются и сверкают его зрачки. — Мне всегда хорошо, когда я рядом с тобой. Мне хорошо с тобой, вместе, независимо от того, какие безумные вещи ты придумываешь. И больше всего мне нравится, что мы честны друг с другом. По правде говоря, мне немного обидно, что ты не предпринял ничего подобного пораньше, или хотя бы не предложил…       Эдди ошарашенно прокашливается, прижав к губам кулак. Колючки внутри распускаются в красивые растения.       — Н-ну, с начала дилерской карьеры я привык беречь обещания.       — Обещания?.. О, ты о том обещании. После выпускного… Да. Я тоже его помню.       Сказав это с тонкой усмешкой, Крисси плавно сползает по его туловищу вниз на постель (Эдди задерживает дыхание, когда её рука на пару секунд встречается с бляшкой ремня), встаёт на четвереньки, отклячив задницу, и юрко ползёт обратно, в даль гигантской кровати. В складках простыни она находит футляр и деревянную лилию и с преувеличенной осторожностью помещает одну в другой, после чего кладёт на прикроватную тумбу и по-турецки устраивается около холма подушек. Ласково выглядывает на него из-под полуопущенных ресниц.       И шепчет:       — Иди ко мне.       Для пущего убеждения (видать, лицо у него столь ошалевшее, что приходится повторять на пальцах, точно глухонемому) хлопнув по простыни, по месту перед собой.       «Девушка даст знать, когда пора. Твоя задача отозваться на сигнал быстро и адекватно».       Крисси Каннингем приглашает его к себе в постель, а Эдди тормозит. Очень тормозит. Даже если это вполне обоснованно вышеописанным фактом. В голове жутко звенящая чистота, конечности налиты тяжестью и висят по бокам, немые и безвольные. Им сейчас можно украсить хоукинский парк, вместо посеревшего памятника колонизаторам, и никто не заметит разницы. Ну, не беря в расчёт мрачную одежду и увесистые украшения повсюду.       Из-под плотных слоёв тишины мысль о своей непохожести продирается путником в зимнюю стужу. Глаза забивает пурга, рот и уши синеют, и всё же маленькой, не занятой болью частичкой сознания удаётся отфильтровать развернувшуюся картину: розовые нежные простыни, розовая нежная Крисси, кровать, на которой целая армия плюшевых животных, the Velvet Underground в магнитофоне, вишни да розы на стенах, и он, посреди этого великолепия — в коже, шипастых браслетах и кольцах с зубастыми черепами, торчит, как прыщ на лбу победительницы «Мисс мира». Это и забавляет, и пугает, и странным образом возбуждает; интересно, что думает Крисси, глядя на это со стороны? Считает ли его неуместным здесь, в кусочке не замка Каннингем даже, а её, Крис, личного мира? Чего-то состоящего исключительно из неё, являющегося ею?.. Он же как отпечаток грязной подошвы на белоснежном паркете. Не улыбается ли она от того, насколько портит его оборванческий вид безукоризненную каннингемскую чистоту?       Нет, она так не скажет. Она так и не считает. Каким-то безумным велением Господа Крисси не стесняла пропасть между их социальными положениями. То есть, она не могла её совсем игнорировать — спасибо суке-Лоре — но и прокатиться до трейлерного парка, или отобедать во дворе школы с дранным джинсовым жилетом на плечах, или обрадоваться высеченной из дерева брошке так, как не радовалась золотым серьгам от Карвера — для неё не составляло никакого труда. А порой, накурившись, Крис признавалась, как ей нравится в их с дядей трейлере; как там спокойно и тепло, теплее, чем у огромного камина в кабинете Филиппа Каннингема; и как она хочет бывать там, рядом с ним, как можно чаще.       Эдди никогда не стыдился того, что живёт в трейлере; Уэйн из кожи вон лез, чтобы обеспечить их всем необходимым, да и красят человека поступки, а не количество золотых ручек на окнах. Что не исключало небольшой нервозности в его жестах, когда он впервые усадил её на дядин дряхлый диван. Рядом.       И сейчас она тоже хочет его рядом. Без оглядки на то, что вычурные ткани могут порваться под кольцами и цепочкой, или обувь запачкает ковровый пол. Она отвечает честностью на честность и Эдди не смеет разочаровываться контрастной картиной себя в её доме. Или разочаровать её.       — Чувствуй себя как дома, — говорит Крисси — повторяет его же слова эн-ное количество ночей назад — и вновь хлопает по месту подле себя.       Значит, и не к чему колебаться.       Скинув кожаную куртку (клятая коробочка резинок стукается о пол будто в насмешку гулко), Эдди отправляет следом обувь и, пригнувшись, прыгает на кровать, тотчас прогнув под своим габаритами воздушный матрас. Крисси тихонько взвизгивает, когда его лохматая голова находит её живот и, боднув, опрокидывает в ворох игрушек-подушек, после чего Эдди широко облизывает её ключицу и стонет от безупречного вкуса гладкой кожи и ощущения её рук в волосах.       — Нет, нет, я не это имела ввиду! Эдди-и! — Крисси безуспешно уворачивается от его рта и тихо хохочет. — Перестань, дурак! Ты хуже соседской собаки!       — Ты любишь, когда я так делаю, — низко хмыкает Эдди, кусая её бретельку. — Мы оба знаем, что ты очень любишь мой язык.       Он вспоминает недели, немалые часы которых провёл головой между ног Крис, и знает, что прав. Стоящий член тотчас дёргается в тесноте брюк, как бы соглашаясь с его рассуждениями.       Крисси цокает языком и спихивает его с себя подушкой, вытащенной из-под головы. Эдди изображает жертву убийства, падая лицом вниз в месиво из игрушек и раскинув руки; прохлада простыни бодрит покрасневшее лицо. Дождавшись реакции в виде очередного мелодичного смешка, он подпирает голову рукой и хватает первого попавшегося на глаза сшитого котёнка. Задумчиво крутит его так и эдак, разглядывая швы.       — Солнышко, как давно в твоей комнате базируются «чёрные» склады «Toys «R» Us»?       — Ха, ха, ха, очень смешно. Между прочим, я собираю их с трёх лет, — хвастается Крисси, мягко отбирая у него кота и поглаживая его плюшевую спину. — Каких-то подарили, каких-то выиграла в парке развлечений, некоторых привезли кузины из Финикса. Я люблю, когда вокруг меня много мягкого тепла.       — Я не смеюсь, Крис. Это мудро. Я имею ввиду, я бы тоже обложил себя батальоном плюшевых медведей, если бы это помогло матрасу в моей комнате меньше походить на доску для пыток.       Крисси сочувственно усмехается.       — С ними мне не одиноко, — продолжает она, её голос звучит подавленно и устало, и ему физически больно видеть её такой; он касается её кончиками пальцев и поглаживает. — Когда я была маленькой, я рассаживала их вдоль края кровати и рассказывала обо всём, что произошло со мной за неделю, день или даже за пять минут. Я была болтливым ребёнком… во всяком случае, с игрушками. Мне нравилось делиться с ними тем, с чем не к кому было прийти.       — Они были у тебя вместо д… дневника, — отчего-то слова за раз отяжелели, еле срываются с губ.       — Верно, — Крис просияла, — Они знают все секреты маленькой Крисси Каннингем. И… Моя мама… — она склоняет голову с озабоченно-грустным выражением на лице, и Эдди хочется обнять её. Навсегда стереть кистями рук следы, оставленные Лорой Каннингем. — Она собирается раздать их после того, как я уеду в колледж. От этого почему-то так страшно… Будто мне вот-вот ампутируют конечность, — Крисси сконфуженно улыбается. — Звучит глупо, не так ли?       — Вовсе нет. Если Уэйн раздаст мои постеры после моего отъезда, я чертовски изойду на дерьмо. Это же часть меня, моего пути; мне бы не хотелось делиться этим с кучкой незнакомцев.       — Ты прав, но… с другой стороны, куда их девать? Я не могу забрать их с собой в общежитие.       — Почему нет? Легенды гласят, что колледж — довольно опасная дорога, на которой мало кто выживал, но ты пройдёшь её с войском из натренированных до плюшевых зубов тигрят, и никто ни хрена тебе не сделает, — Эдди сгребает несколько кошачьих руками и имитирует грозный рык: — Кристина Каннингем, торжественно клянёмся Всемогущим Богом, что будем верно служить тебе в твоём путешествии по долинам английской литературы, бороться с мерзкими отродьями альфа-сестринств и братств, которые когда-либо появятся на нашем пути, и защищать от существ, обитающих в пещерах под названием «аудитории»…       — Сомневаюсь, что людям это понравится, — говорит Крисси. А смех у неё всё равно что колокольчик — тихий и переливчатый, точно случайно задетый игрой ветра. Слушать бы его часами, на полную, в машине и дома, во снах и наяву.       — К чёрту людей и то, что им нравится.       — Возможно, мне удастся спасти парочку плюшевых кошек, — она задумчиво поглаживает игрушечного тигра.       — Почему бы не спрятать игрушки у твоего брата?       — Кайл уже сказал, что в его комнате не поместится и половина из них, и когда я проверила его комнату, то поняла, что он прав. Придётся избавляться от всех.       — …Мне жаль, Крисси.       — Всё в порядке, — тонко улыбается Крисси. — Мы можем отправить их в детские дома или центры для малоимущих… По крайней мере, ребята, которые получат моих зверей, смогут наполнить их новыми секретами и сделать свои дни чуточку лучше.       Она откидывается на простынь и прикрывает глаза, дыша глубоко и размеренно; думает о секретах, о маленькой девочке, кому игрушки заменили людей и о том, что пришла пора расстаться с ней. Эдди, после её последней реплики об игрушках для сирот рассудивший, что его вполне может парализовать от любви к ней, тоже аккуратно переворачивается на спину и кладёт ладони на живот. Ненадолго погружается в нёгу; тело расслабляется и словно вязнет в молочной пенке. Впервые в жизни его обволакивает чувство превосходной заполняемости пространства: не надо подгибать ноги, прятать руки, скручиваться, чтобы не свалиться на пол. У него не болела спина и не ломило шею. Он мог вытянуться во весь рост или шебуршиться по постели как бешеная белка, и места — комфорта, — всё равно бы хватило.       А «вельветы» всё не унимаются. «Ведь все знают, (она роковая женщина), как она ублажает, она лишь дразнит, соблазняет.» Не под его вкус, но тем не менее, Эдди нравится растекаться по мягкой постели под голос Кристы Пэффген. Вокруг приглушённый розово-жёлтый свет, под телом самый удобный матрас во вселенной из плюша, в паре дюймов лежит, исследующая узоры на потолке, его первая и единственная любовь. Хорошо.       Эдди раскидывает руки в стороны и поворачивает голову на Крисси. Она лежит на спине, девичья грудь медленно вздымается и опадает. В анфасе под крыльями её носа пролегает тень, призрак первых возрастных складочек, которым суждено превратиться в постепенное увядание, в летопись уходящей молодости; в напоминания о том, что жизнь только кажется вечной. Но в этом есть нечто прекрасное. Божественно прекрасное. Это те перемены, свидетелем которых он хочет стать.       — Я понял смысл вселенского зверинца на этой постели.       — Вот как?       — Угу. Эта штука достаточно огромна, чтобы в случае чего уместить сюда всех божьих тварей, — тянет Эдди, водя руками по постели, будто рисует снежного ангела. — Не кровать, а ноев ковчег.       — Довольно круто, что мы оба на ней умещаемся, — ни с того ни с сего заявляет Крисси.       Под финальные строки «Посмотри, как она ходит, послушай, как она говорит» замерший в позе морской звезды Эдди рассеянно отзывается:       — Кхм, да. Наверное.       Под щелчок магнитофона и первые аккорды «All out of love» от Air Supply Крисси перекатывается на бок лицом к нему, демонстрируя ярко-красные щёки и соблазнительную улыбку.       — Интересно, что нужно сделать, чтобы упасть с неё?       Её голос снижается, приобретает странные тягучие нотки. Эдди бездумно опускает взгляд на её губы, и ниже — на ключичную впадину, и ниже — на ложбинку груди.       — Это… кажется невозможным.       — Ты так думаешь?       — Я думаю, нет ничего невозможного, но эта махина, она же размером с мой трейлер. Нет, с весь парк Форест Хилз. Думаю, на ней бы легко разместилось целое стадо мастодонов. Возможно, именно эту кровать старик Джон Рональд использовал в качестве примера для Средиземья.       — Эдди, — шепчет.       — Что? — шепчет тоже.       — Я тебя люблю.       Под слова «Хочется, чтоб я смог пронести твою улыбку и свою любовь через времена, когда жизнь так тяжела» Крисси подныривает к плечу, убирает упавшие ему на лоб кудри и целует, нежно обхватывая губами его нижнюю губу. Воображаемая вилка в голове Эдди выпрыгивает из воображаемой розетки; его разум гаснет, превращается в пустую тёмную комнату с единственным источником жизни — тёплым огоньком свечи, что распаляется с каждым движением губ Крисси до угрозы пожара. Тонкопалая рука нежно поддерживает под подбородком; Эдди тянется к ней, завалившись на бок, и охотно отвечает на поцелуй, слаще которого он не помнит. Они так не целовались никогда. Она никогда не вкладывала в поцелуй просьбу (и обещание) отдать себя, на эту ночь, — без остатка.       Ему надо вспомнить советы Стива, кадры из порно или хотя бы включить логику, потому что то самое «когда» пришло — Крисси, не теряя времени, взбирается ему на живот и прижимает обе ладони к лицу, и поцелуи из трепетных, почти невесомых, становятся жадными и глубокими. Крисси облизывает его рот, ища кончиком языка его язык, а найдя, захватывает тот губами; Эдди стонет в неё и стискивает струящуюся ткань карамельной пижамы, борясь с позывом сорвать её. Рыжеватые концы косички щекочут шею, когда тело Крис принимается гибко тереться о него, скатывая между ними их одежду; Эдди чувствует, как оголившуюся полоску живота холодит атлас её шорт, а потом опаляет её же кожа. Гладкая, голая, нереальная. Он продирается сквозь темноту и белый шум в голове, лихорадочно ищет: советы Стива. Порнофильм. Журнал «Хастлер». Сплетни из мужской раздевалки. Обрывки собственных сексуальных фантазий…       Которые оживают вот сейчас.       Но комната пуста, там никого кроме разгоревшейся до предела свечки. Критическая отметка приближается, замирает, словно даря последний шанс на спасение… а потом Крисси прерывает интенсивный сеанс поцелуев, лишь чтобы сместить его на шею, красную и со смущающе часто бьющейся жилкой.       — Крисси, блять.       — Что? — насмешливо вопрошает она, прежде чем обхватить губами кожу под его кадыком и сильно пососать.       В позвоночник моментально стреляет заряд двести двадцати; Эдди испускает хриплый высокий стон, на что она шипит:       — Не так громко, милый, пожалуйста.       — Я не могу стонать «не так громко» когда ты воплощаешь в жизнь мои лучшие фантазии, Крисси, — тараторит Эдди на одном дыхании. Его зрение и разум плывут в удовольствии.       — И всё же постарайся. Спальня родителей через две комнаты, дверь в мою комнату без замка, а Кайл часто встаёт посреди ночи, чтобы попить воды.       Эдди бросает подозрительный взгляд на белую дверь, словно за ней стоит как минимум отряд маньяков и как максимум Лора Каннингем в ночной сорочке.       — Твоя комната не закрывается? — удовольствие немного спадает, сменяясь проявившимся на его лице хмурым замешательством. — Не хочу показаться занудой, но это как бы неправильно, принцесса. То есть, Уэйн повесил щеколду на мою дверь, как только я вступил в период полового созревания, что было довольно умным поступком с его стороны, потому что комната подростка должна иногда запираться. Ради всеобщего блага.       — А моя мама считает, что в этом нет необходимости. Она говорит «Крисси, я же твоя мать, у нас не может быть секретов друг от друга; зачем тебе «личное пространство», ты ведь приличная девочка и не натворишь глупостей втайне от меня, правильно?», — она сверхточно копирует голос Лоры (Эдди морщит нос). Сердито сдувает со лба прядь, а потом её прорывает: — Как будто я когда-либо давала ей повод усомниться во мне! Я просто… Я просто хочу иметь место, которое будет исключительно моим. Где я смогу побыть наедине с собой и делать то, что мне нравится, не ожидая, что в любую минуту кто-то ворвётся с лекцией о репутационных издержках и измерительной лентой в руке.       — Звучит паршиво.       — Это и есть паршиво. Поэтому, мне больше нравится проводить время в вашем трейлере, — признаётся она. — В твоей комнате всегда так… безопасно. Это только твой мир, куда никто не ворвётся, пока ты им не позволишь. Я никогда не находилась в более комфортном месте и, наверное, ещё долго не буду — в общежитии ведь не позволят отдельную комнату… Ладно, м-м. Прости за эту тираду. Я лишь пытаюсь сказать, что это здорово, что твой дядя уважает твоё право на личную жизнь.       От слов Крис веет завистью, неприкрытой и горькой; его выражение лица мрачнеет с каждым словом, а грудь наливается тяжестью обиды за неё. Да, комната Крисси в три раза больше его берлоги, уж точно чище (он до сих пор не может понять, когда и как пролил пиво на потолок), а кровать несравненно мягче дырявого матраса, но зато Эдди ни разу не чувствовал со стороны дяди давления. Сколько Эдди себя помнит, Уэйн всегда относился к нему как к равному и не пытался что-то изменить под себя.       Думая, как лучше утешить Крисси, он хмуро поглаживает её покрасневшую щёку. Крисси тут же податливо вжимается в ладонь, постепенно расслабляясь. Холодок металлических колец приводит её в чувства.       — Хорошо, сперва — спасибо за комплимент Уэйну, но не увлекайся, у старика и так слишком раздулось самомнение после твоего милого замечания о его ковбойских рубашках.       — Извини-и, я не смогла удержаться! Он славный парень, — Крисси тихо смеётся.       — О да, он славный, — с теплотой в словах соглашается Эдди. — А во-вторых, никогда не извиняйся за то, что чувствуешь. Ты в полном праве ненавидеть всё то ёбаное дерьмо, которое творит твоя мать.       — Не ругайся.       — Ты отлично справляешься, Крисси. И прямо сейчас ты не миришься с её ёбаными… Прости, с её правилами, а рушишь их с особой жестокостью. Не веришь? Смотри, вот здесь, — он раскидывает руки в приглашающем в объятия жесте, — место, куда твоей маме — я имею в виду, ей было бы противно даже подумать об этом, а? — ни за что не ворваться. Это место тихое, уютное, иногда воняет травкой, но, в целом, прикольное.       — Я знаю, — благодарно улыбается Крисси.       — До той поры, принцесса, пока ваши странствия по долинам высшего образования не приведут тебя в собственный дом, где ты будешь единственным авторитетом, это место, — Эдди обвивает её спину руками; она хрупко прижимается грудью к его груди, соприкасаясь сердцебиениями, — готово побыть исключительно твоим убежищем. Оно тесновато, но чтоб мне провалиться, если ты не почувствуешь там свободу творить любые безумства, какие только придут в твою прелестную голову.       — Я чувствую… Думаю, я захочу остаться в этом тесном убежище даже после того, как куплю дом, — ласково мурлычет Крисси ему в губы. — Оно будет принадлежать только мне, да?       — Только тебе, и… о, чёрт… И никуда не денется… если ты захочешь… и, кстати, оно открыто для экскурсий.       — Да, я определённо не против его изучить, — её шелковистые губы расцеловывают скулы и щёки, и каждый поцелуй пробегает под кожей Эдди маленькими электрическими волнами. — Спасибо, милый. Моё личное убежище… Чувствую себя сейчас такой бунтаркой!       — Потому что «сбежала» прямо из-под носа у Снежной королевы?       — Вроде того, — высоко хихикает Крисси и быстро прикрывает рот. — Боже, я надеюсь, Кайл не услышал, как я смеялась.       — К слову о чутком слухе. Что насчёт твоих родителей?       — С ними попроще: у мамы очень чуткий сон и поэтому она спит в берушах, а папа принимает снотворное. Но в любом случае, нам лучше быть осторожными, — вполголоса произносит Крисси, целуя его ухо.       — Да, будет не круто, если леди Чёрный Дракон ворвётся в комнату и перегрызёт мне горло.       — Эдди, — Крисси тяжело вздыхает, — не надо. Я… больше не хочу о ней думать, и в особенности сейчас.       — Понял, больше никаких мамочкиных разговоров, — он оставляет поцелуй на алой щеке. — Просто её ненависть ко мне меня забавляет.       Тут Эдди ошибся — Лора его не ненавидит. Лора его совершенно не переваривает. Существование Эдди на планете Земля является её криптонитом, чем-то, от чего её крутит и ломает изнутри и уродливо кривит кроваво-алые губы, словно у жертвы защемления лицевого нерва. В последнее время ломаная красного рта грозилась застыть на её лице до конца жизни, только на сей раз не в гримасе отвращения, а в триумфальной, злорадной усмешке: поскольку Крисси будет учиться в другом городе, Лора тешит себя мыслью о несостоятельности отношений на расстоянии и, как она уверена, проистекающим из этого расставании её дочери с «мусором из трейлерного парка». Между вариантами потерять контроль над Крисси после отъезда последней, но при этом понимать, что она будет вдали от Эдди, или оставить дочь дома, но в одном городе с ним, Лора без колебаний выберет первое. В этом плане, отношения с ним спасли Крисси. Впрочем, они спасали её во многих планах.       Эдди не собирается доставлять удовольствие старой стерве; впереди лето, полное работы и закрытия долгов (денежных и личных, вроде подготовки Дастина к трону Hellfire-клуба), а за ним — ожившая мечта свалить из Хоукинса. Калифорния хороший старт для музыканта — несравнительно Хоукинсу больше баров и объявлений о прослушивании в группы, ну а если не выгорит, всё равно будут варианты предпочтительней хоукинского сталелитейного завода, на котором Уэйн похоронил всё здоровье. В Калифорнии усмешка Лоры их не достанет и Эдди и Крисси перестанут «быть осторожными». Крисси больше не придётся компенсировать чужое тепло и внимание игрушками. Крисси сможет закрывать комнату на замок и делать там всё, что хочет. Крисси больше ни от кого не придётся «спасать».       Она целует его под строки «Я хочу, чтоб ты вернулась и отвела меня домой, подальше от этих бесконечных одиноких ночей» поющих на фоне Air Supply, вырывая из мстительных насмешек над Лорой и светлых фантазий о будущем. Зарывается руками в волосы и мягко оттягивает у корней, пропускает непослушные пряди меж пальцами; знает, как это на него действует, чувствует, как он содрогается под ней. Её губы ни на секунду не оставляют чужой рот; Эдди почти не чувствует воздуха — вместо кислорода у него мятно-сладкое дыхание Крисси, — но он не собирается даже пытаться отстраниться. Пусть делает, что хочет. Но, если Крисси продолжит в том же духе…       Стоп. Мысль вспыхивает посреди пустой комнаты как пресловутая свеча. Нет, он хотел не этого. То есть, конечно, этого, но по-другому. Чтобы вести, а не вестись её указаниями. Чтобы лежала, раскинув размякшие конечности и получая удовольствие, в первую очередь Крисси, а не он.       Держась за остатки благородства, Эдди легко переворачивает её под себя. Крисси в ответ не издаёт ни звука, — только выдыхает, опаляя его горячим дыханием, и нетерпеливо притягивает за щёки обратно, в ещё более страстный поцелуй.       Крупные передние зубки подцепляют его нижнюю губу; челюсти смыкаются, мягко тянут, затем отпускают, сменяясь языком и зализывая маленькую ранку. Целуется Крисси всегда очень чувственно и с самоотдачей, но сегодня она превосходит себя — у Эдди за каких-то пять минут ласк саднят губы и болит грудь от сбитого дыхания, хотя раньше он мог целоваться с ней часами и не уставать.       — Принцесса, ты… намерена… съесть меня? — еле выдавливает он сквозь поцелуи.       — А можно?       — Господи, да, можно. Я только хотел посоветовать… начать… с частей покрупнее моих губ.       — Я не возьму тебя в рот, — напоминает Крисси; ей не нравится минет. Она призналась в этом несколько недель назад, когда они заигрались в его комнате и Эдди заметил, как её улыбка похолодела, а глаза стали стеклянными и тусклыми — после слишком уж угодливого предложения с её стороны отсосать ему. Как будто это была работа, которую она ненавидела всей душой, но должна была сделать, и сделать не иначе, чем на оценку «превосходно» в невидимом табеле. Вместо минета (коего ему, конечно, очень хотелось, но ещё больше хотелось стереть этот мраморный оскал с лица Крис) Эдди развёл её на откровения, и Крисси призналась, что орал никогда не привлекал её ни в теории, ни тем более на практике. Что это не имеет ничего общего с её чувствами к партнёру и тем, насколько они сильны или слабы, или со вкусами/запахами в процессе, а просто… ну, не её и всё. Что Джейсон этого не понимал и выкрутил до абсурдного «значит, ты меня не любишь» вывода, который Крисси приходилось из раза в раз разрушать. Что толчки члена в глотку чересчур похожи на солоноватые пальцы, раздражавшие нёбный язычок во время коленопреклонных свиданий с унитазом.       Эдди тогда ответил, что доказывать любовь частотой и/или искусностью минетов — ёбаный идиотизм, и что Карвер мог вступить в команду поддержки, прокачать с помощью чирлидерских трюков гибкость и сам себе отсосать, раз ему было так принципиально. Крисси на это рассмеялась, а затем попыталась извиниться за испорченное настроение, но Эдди невозмутимо пожал плечами и предложил игнорировать тему минета вообще, взяв с неё слово никогда впредь не думать о том, что их чувства друг к другу будут когда-либо зависеть от подобной глупости. После чего довёл её до оргазма пальцами и отвёз в кино, на ночную премьеру какой-то чёрно-белой комедии про тупых богачей.       — Я знаю, и я не об этом, — Эдди хмурится; это странно, что ей приходится напоминать. С того дня он ни разу не просил Крисси о минете и не стал бы и теперь, особенно теперь, когда целью номер один является побыть, наконец, в постели главным. — У меня под этой весёлой штукой, — он оттягивает ворот футболки, — достаточно свежего мяса.       — Ты просто хочешь похвастаться новой татуировкой, да?       — Да, — самодовольно фыркает Эдди, и Крисси подхватывает его смех. — Освободи меня, красотка.       Крисси не сразу слушается. Сперва она резко толкает его спиной на постель, прыгает сверху и только после того, как награждает последним звонким поцелуем в губы, сползает с его живота на колени. Её тело стекает вниз гипнотически медленно, на что прежде полутвёрдый член реагирует усилившейся теснотой, пульсирующей и ноющей. То, как она двигается, должно быть запрещено законом. Она живая форма воды, а не человек: крутые волны ног, поднимающиеся до бёдер и заканчивающиеся на твёрдых полукружьях ягодиц; плавная линия спины; гибкая река шеи, льющаяся до стыка с плечом, от него — на точёные ключицы; вниз под вырез майки. Эдди не может отказать себе в удовольствии присмотреться и чувствует буквально боль в паху, ловя очертания твёрдых сосков под тончайшим материалом пижамы.       «Я настоятельно рекомендую тебе подрочить перед тем, как приедешь к ней. И чтобы наверняка, — дважды.»       Он послушался только первой половины совета Стива и теперь жалеет. Эдди стягивает через голову футболку и падает обратно на постель в гурьбу игрушек, заклиная себя не сходить с (довольно жалких остатков) ума.       В чём Крисси, блять, не помогает, когда в очередной раз плавно взбирается по его телу и устраивается промежностью прямо — математически ровно, — на выпирающей ширинке.       И ёрзает. Он впивается зубами в щеку.       — О, как здорово! Ещё один паучонок, — воркует Крисси над свежей татуировкой около его пупка, будто не замечая ни стояка под задницей, ни впившихся в ягодицы колец. — Тарантул, да?       — Ага.       — Было больно? — ну конечно, она не могла не прикоснуться к татуировке и вдобавок ласково поскрести ногтём. Играет до ломоты во всём теле, до адской боли; маленький злобный фрик.       — Н-нет.       Крисси наклоняется и неспеша прокладывает дорожку из поцелуев от вдовы до тарантула. Эдди приходится крепко зажмуриться, чтобы не пренебречь её просьбой не шуметь.       — А где ещё ты планируешь набить тату? Эдди? Ты меня слышишь? Э-эдди-и!       — Крис, ты убиваешь меня, — вырывается из него сдавленный писк.       — Ответь на вопрос.       «Бро… Я назвал тебя «бро», да, я в курсе, это буквально только что вышло из моего рта. Иисусе, я не знаю, просто вырвалось! Не обязательно раздувать из этого драму, Мансон. Так вот. Мы только что стали свидетелями двадцати пяти минут порева между молодожёнами. Что ты можешь об этом сказать?.. Хорошо, спрошу по-другому — что ты можешь сказать, не упоминая каждую секунду сиськи актрисы? В точку — короткая прелюдия. В некоторых случаях хорошо перейти сразу к делу, например, если времени в обрез или вы оба настолько на взводе, что…»       Эдди хочет ответить, что прямо сейчас думает о татуировке на лице с надписью «Крисси, пожалуйста, присаживайся», но ему хватает уважения (трезвости? Точно нет; а вот уважение к ней он ни в каком состоянии не растеряет) вместо этого выдавить:       — Наверное, на правой ноге.       — А рисунок?..       — Пока не знаю. Смотря… дерьмо, смотря, какое конкретно место. Зависит от размера изображения.       Крисси гладит его крепко сложенную, но в то же время мягкую и упругую фигуру, и лениво покачивается под сменивший Air Sluppy мотив Unchained Melody («О-о, моя любовь, моя дорогая, я жаждал твоего прикосновения так долго, а время идет так медленно, но оно может сделать так много…»), разглядывая чернильные рисунки. Эдди, в свою очередь, как завороженный наблюдает за скольжением шва её шорт по ширинке.       — Мне нравятся все твои татуировки. И тело, на которое они нанесены, тоже, — говорит Крисси. Тихий голосок сквозит искренним обожанием, от чего эрекция Эдди наливается новой болью.       — Мне нравится, что тебе это нравится, принцесса, — посмеивается он.       Нить беседы очевидно истончается, теряется в нарастающем удовольствии; Крисси перекатывает таз быстрее, вжимая промежность в грубый шов брюк. Её голова блаженственно запрокинута, веки тяжёлые, сонные. В памяти Эдди мелькает последний раз, когда они кончили вот так, потираясь друг о друга одетыми, но сегодня ткань превратилась из любезного соучастника в самого жестокого на свете врага. Ему хочется вернуться в прошлое и дать себе по лицу в тот момент, когда он извлёк из недр шкафа эти пиздец узкие брюки.       А также порвать её майку и крохотные шорты. Флюид какой-то, а не ткань, что раз от раза выскальзывает из рук и дико раздражает.       «…физически невозможно терпеть. Вообще, существует три вида прелюдии: короткая, средняя, длинная. Короткую ты видел, средняя состоит из некоторых элементов петтинга, например, поцелуев груди или дразнящих движений пальцем. Но вот третий вариант — он твой. Потому что в ваш первый раз, даже если она не девственница, она должна кончить до тебя. Используй всё, что есть: пальцы, рот, силу трения, нет, ремень от джинсов нельзя, ладони. Это как… Упреждающий удар в боксе, понимаешь? То, что собьёт с ног ещё до того, как вы вступите в активную борьбу. Если не удастся продержаться в ней долго, по крайней мере ты не останешься в её памяти эгоистом, обделившим её оргазмом.»       Крисси припадает лбом ко лбу и льнёт приоткрытым ртом к его губам. Это не поцелуй, но что-то куда горячее — кончик её языка робко мажет по нижней губе и вынуждает открыться навстречу, но не толкается дальше, а проходится тем же методом по верхней. Дразнит, играет. Параллельно она трётся о его пах промежностью, прижимая коленки к бокам, и выстанывает в губы; воздуха между ними почти не осталось — Крисси буквально оплела его собой, заняла личное убежище с жадностью и нетерпением — а те крупицы кислорода, что Эдди удаётся глотнуть посреди поцелуев, текут в лёгкие вязко и тяжело сродни жидкому свинцу. Крисси убивает его с садистской медлительностью, и это страшно выводит из себя. Он никогда не отличался усидчивостью. Ради Бога, у него ужасно болючий стояк, а голова как после наркоза — пуста и воздушна, и если они не перейдут к главному действу, он задохнётся, и стыд в видеопрокате покажется в сравнении с тем весёлой прогулкой.       Когда Крисси тянет за волосы на макушке и одновременно посасывает его язык, Эдди рушит обещание — стонет громко, с чувством, счастливый выпустить из себя хоть унцию напряжения; глотнуть чистый, пахнущий ванилью — пахнущий ею — кислород.       Крисси вздрагивает и отстраняется, недовольно хмуря лоб.       — Я же просила тебя не шуметь!       — Да, н-но теперь я не заткнусь, Крисси, потому что… иисусья мать, — он давится спасительным вздохом — Крисси впивается в его горло губами и зубами, рисуя на коже мстительные засосы, и движется вверх-вниз по члену с поражающей и без того затуманенный разум грацией. — Я… ты… Я так сильно хочу тебя, прости, я ужасно хочу тебя, я хочу тебя, я хочу…       — Я знаю, милый. Я чувствую это, — словно бы сжалившись говорит Крисси, поглаживая руками его лицо. Покачивание и давление на ширинке повторяются; усиливаются; издеваются. — Но ничего не получится, если ты разбудишь весь дом.       Она накрывает его рот требовательным поцелуем, видимо, чтобы заранее предупредить громкий стон. Эдди отвечает с не меньшей жаждой и тискает её везде, куда достанут руки; клеймит тело лунками от толстых колец; и хочет, чтобы от прикосновений её тела на нём тоже оставались рубцы, оставались реальные ожоги, чтобы он смог хвастаться бугристыми шрамами всю жизнь — самыми крутыми трофеями. Тело Крисси податливое и жаркое, как нагретый за день песок; а ещё пахнет так сладко, что слюна во рту непременно густеет, отчего их поцелуи разносятся по комнате неприлично звонким, влажным чмоканьем.       Эдди не помнит, как запустил ладони под пижаму; просто в одну секунду огрубевшие из-за струн подушечки обожглись о фантастическую нежность её кожи, поползли выше, зовя за собой мурашки, и легли на небольшие холмики грудей. Соски толкнулись в середины ладоней, контрастно-прохладные и твёрдые.       Крисси тихо поскуливает в поцелуй и льнёт ещё ближе (как?), словно поставив перед собой цель вползти ему под кожу. Эдди мнёт её грудь, потирая соски и стараясь не поцарапать их кольцами. Надо бы снять побрякушки. Надо бы снять.       — Не против избавиться от этой… этого… её… что это, чёрт подери, такое? — он еле шевелит и умом, и языком; вытащенная из-под пижамы левая рука бестолково треплет бретельку.       — О Боже, — вздыхает Крисси и вновь погружается в поцелуй, как пловец под воду. — Секунду. Подожди. Дай мне немного… полакомиться тобой.       — Твою мать, — натужно сипит Эдди — шов его трусов натирает головку, а от прижатого ногами Крисси к плоти язычка молнии явно останется след. Это и больно, и приятно, и сносит с оси всю планету. Он не кончает в трусы только благодаря месяцам тренировок на петтинге и упрямому желанию (цели) сделать ей хорошо.       Крисси отлипает от его рта и приказным тоном шипит:       — Мансон! Тихо!       — Сними эту тряпку пока я не порвал её на хрен, Крисси, — тоже шипит он, вжимая руки с набухшими венами в её талию, — и поверь мне, нам обоим не нужно чтобы я её порвал, потому что по ощущениям стоит эта крошечная пародия на пижаму как два моих фургона.       — Знаешь что? Я не разденусь, пока ты не дашь клятву молчания!       — …Крисси.       — Я сказала!       — Кристина Каннингем, не испытывай меня.       В ответ она демонстративно скрещивает руки на груди, обрубая путь к торчащим под проклятой пижамой соскам. И тут он видит — не может не увидеть, потому что Крисси очень плохо скрывает искренние улыбки — просочившуюся в уголки её губ игривость. Господи, да плевать она хотела на шум и на сон домочадцев; она попросту издевалась над ним! Гоняла его по границе между возбуждением и страхом, умоляла соображать тогда, когда связность мыслей давно утеряна. Натуральная пытка. А она — маленькое извращённое чудовище.       Он не думал, что можно влюбиться в одного и того же человека сильнее, чем уже любил.       — Я решительно не понимаю, почему ты, будучи весьма умной женщиной, продолжаешь... — Эдди чертыхается, стоит ей шевельнуть тазом по его паху. — Дерьмо... Продолжаешь мучить нас обоих, когда решение проблемы шума из моего рта находится на расстоянии в одно вот это, — он указывает на её таз, после чего кладёт два пальца в жесте мира себе на губы и просовывает между ними язык, — движение.       Уши Крисси краснеют, а игривость сменяется премилым смущением.       — Да ладно, Крис, ты помнишь, что это наиболее эффективный способ заткнуть меня, — убеждает Эдди самым рациональным тоном, на который способен, — а заодно спасти от смерти от раздавленного члена.       — Прости, — она неловко перебирается повыше.       — Всё в порядке. Давай, пожалуйста, сними хотя бы шорты и прокатись на моей страшной роже как на велосипеде.       — О Господи, — ахает Крисси, вздрагивая от удовольствия, ошпарившего низ живота его словами. — Да, ты прав. Но…       — Я безусловно прав. Гениальнее вещи не придумать, даже не спорь.       — Нет, я хотела сказать — но ты не страшный, — поправляет Крисси тоном, полным ласки; полным обожания. — Больше не говори о себе так, ладно? Ты красивый мужчина, Эдди. Полностью в моём вкусе.       — О… Ну, приятно это знать, солнышко; очень, очень приятно знать, — улыбается Эдди и надеется, что его улыбка выходит не слишком безумно-счастливой (безуспешно); они часто обмениваются комплиментами, но сегодня Крисси взялась вершить ультранасилие, и восхитительное новое «красивый мужчина» улетает в копилку воспоминаний, которые будут греть его по ночам.       Он не считал себя уродливым как хобгоблин, но… Пубертат — тяжёлый период для переосмысления самооценки, понятно? Какую-то часть юношества ему хотелось выходить из дома не иначе как с пакетом на голове. Но когда самая популярная девушка в школе признаётся, что ты в её вкусе — девушка, чей бывший на лицо как ожившая кукла Кен и с фигурой античного атлета; девушка, красота которой лишала дара речи — Эдди очень жалеет, что машина времени это лишь выдумка фантастических романов. Переместись он в прошлое и расскажи о произошедшем восьмикласснику Эдди Мансону, его эго заняло бы половину территории Индианы, а привычки прятать лицо за волосами могло не случиться.       А с какой любовью она это сказала! Какими словами! «Красивый мужчина». Уэйн как-то пообещал, что всегда будет звать его «мальчиком», потому что «ты, мальчик, никогда не планировал по-настоящему повзрослеть». От комплимента Крисси в груди расцветает какое-то первобытное чувство уверенности, жажда доказать, что в нём тоже есть мужественность и зрелость. Наверное, что-то подобное имел в виду Стив пару дней назад, когда дал совет чаще использовать приятные словечки.       «Люди недооценивают значимость комплиментов в сексе. Речь не столько о сексуальности как действии, сколько о чувствах. Иногда девушка говорит такое, что потом часами не можешь уснуть, прокручивая это в голове. А во время секса… Пожалуй, это даже может немного убить.»       Крисси бросает последний взгляд на дверь и поднимается над Эдди, расставив ноги по бокам от его тела. С высоты её небольшого роста он, однако, выглядит гораздо уязвимей неё: вцепившийся в простыни, окружённый игрушками и с разметавшимися кудрями вокруг алого лица. Эдди с затаённым дыханием рассматривает стройные ноги, скользит глазами выше, до кромки шорт и V-образной промежности, и задерживается на больших пальцах её рук, нырнувших под тонкую резинку. «Лежит, но не может подняться. Низ для тебя — это верх… Нам было так хорошо вчера, и я был бы не прочь повторить», признаётся Лу Рид под гитары и тамбурину Pale Blue Eyes, давно сменившей Unchained Melody «братьев», и Эдди очень с ним согласен.       Крисси очень медленно, как звезда стриптиза, стягивает с себя нижнюю часть пижамы; ни на секунду не рушит их зрительный контакт. Её гуттаперчевая фигурка двигается с необычайной лёгкостью и изяществом, но это неудивительно — она была капитаном поддержки. А капитан обязан быть великолепнее всех.       — Ты преступно красива. Лучшее, что видели мои глаза за почти двадцать лет.       — Благодарю-ю, — снисходительно мурчит Крисси, но заметно, как горит её взгляд благодарностью. Она аккуратно переступает с ноги на ногу и откидывает одежду. Эдди словно во сне наблюдает за полётом текучего кусочка атласа на край постели и как тот, соскользнув, проливается на пол, точно растаявшая карамель.       Крисси садится обратно на его живот. Широко раздвинув ноги. Абсолютно голая по пояс.       — Боже мой.       — Что-то мне подсказывает, что мне не обязательно принимать твоё предложение, чтобы заставить тебя замолчать, — дразнится она, водя руками по его голой груди и будто нечаянно задевая ногтями соски. Эдди почти не обращает внимания на покалывающие ощущения на грудной клетке, загипнотизированный полоской тёмно-рыжих волосков на её лобке; и сырым жаром, мазнувшим по набитому у пупка тарантулу. Крисси трётся о него голым пахом. Он чувствует прессом её пульс. То, насколько мокрыми были её нижние губы.       Эдди взывает к силам небесным и голосу Стива Харрингтона на обочине памяти о содействии в стремлении не облажаться сегодня. Потому что, по ощущениям, ему хватит одной минуты внутри неё, чтобы умереть.       — Тебе обязательно сесть на мой хренов язык. Сейчас же, — раздаётся требовательный хрип, а через секунду Крисси хватают под обнажённые ягодицы и резко тянут повыше, к нему на рот.       Она ойкает от неожиданности и заливается густым багрянцем, но лезет на его лицо очень шустро — её терпение тоже на исходе. Круглые птичьи коленки сгибаются, рёбра заведённых назад ладоней врезаются в грубую кожу ремня; Крисси красиво выгибает спину, устраивая над ним широко разведённые ноги, и растягивается в восхитительно уязвимой позе — открытая, ярко-розовая и взбудораженная. Это не первый раз когда она садится сверху, но Эдди всё равно не сдерживает восхищённый, неверящий стон, когда наконец-то пробует её вкус, погружая язык в её вульву.       Ему нравится каждый элемент этого процесса: горячие до головокружения бёдра у щёк, скользкий бархат плоти, липкий солёный запах её возбуждения, что обволакивает в опиумный кокон и мутит рассудок. То, как сперва напряжённая и зажатая Крисси быстро сдаётся: вздрагивает, трескается, ломается под его поцелуями, истекает расплавленным наслаждением, словно вулкан лавой. То, сколько потаённой силы высвобождается из неё в эти мгновения — тугие мышцы, жадность в движениях, хриплые требования вслух, во вздохах, в каждой клеточке тела. В первые разы она жутко смущалась сидеть у него на лице, потому что считала себя тяжёлой; и ему было тяжело, — правда, в другом смысле, — однако Крисси не могла отделаться от страхов, несмотря на его утверждения и собственное желание продолжать. Она была скованной и робела; Эдди это расстраивало, но он старался не давить. Со временем, у них обоих стало получаться: Эдди не разменивался на слова — переубеждал её поцелуями и касаниями, полными любви к ней, и как итог — оргазмами, заставив если не забыть о несовершенствах тела, то хотя бы понять, что с ними можно и не стыдно получать удовольствие. «Тебе правда так сильно нравится?», спрашивала она с надеждой, раскинув над ним ноги. «Да, и потому будет нравиться тебе».       В этом было нечто архиинтимное, почти жертвенное. Раскрыться настолько сильно, забрать столько много. Он мог бы лежать часами вот так, под её контролем и контролируя её мощь, и даже ни разу не возмутиться на льющееся на фоне занудство Лу Рида. Гладить матовую мягкость её ног и, натыкаясь на шрамы растяжек, волоски или родинки, доводить её до оргазма ещё отчаянней.       Эдди мнëт пальцами её ягодицы, притягивая её вплотную ко рту; Крисси звонко всхлипывает, пронзенная током от соприкосновения набухшего клитора с губами.       — Солнышко, ты требовала тишины и спокойствия, — он ненадолго отстраняется, хитро улыбаясь ей во внутреннюю сторону бедра. — Ты издевалась надо мной чтобы заставить замолчать, а сама звучишь сейчас, как какая-то сексуальная сигнализация.       Эдди не упускает возможности полюбоваться ею: майка прилипла к телу, контуры сосков красиво просвечивают сквозь невесомую ткань. Свет комнаты рисует на её покрасневшей от возбуждения коже акварельные тени. Облизнув нижнюю губу (Эдди следит за этим жестом с горящими глазами), Крисси наигранно властным тоном говорит:       — Прекрати… ом-х, смешить меня во время секса!        — Да, пищит совсем как пингвинёнок из «Пенго». Я даже знаю, где здесь кнопка, — он обводит по кругу её клитор, чуть надавливая на него кончиком языка. Крисси дёргается и тихонько скулит.       — Ты… А-ах, ты только что сравнил меня с игровым автоматом?!       — Это… был… комплимент.       — Эдди, это… неле-епо!..       Совет Стива о крутости комплиментов подтверждается, правда, иначе, чем задумывался: Крисси срывается на глухой стон и корчится от удовольствия, кружащего языком по клитору. Он ловит пальцами дрожь в её бёдрах и продолжает: облизывает по всей длине, задерживаясь на пульсирующей точке, долго и с упорством посасывает её, отстраняется, чтобы вздохнуть, нежно целует мокрые от смазки губы. Только когда Крисси содрогается вновь от всего этого и непроизвольно дёргает ногами, зажатыми в его больших ладонях, вперёд, он вспоминает, что не снял кольца. Ей, должно быть, больно; он нащупывает вмятины от металла на нежной коже и чувствует укол стыда.       «Вот так на ней руки не держи, понял? Это больно, и не «сексуально больно», а просто больно. Рассчитывай силы, Ромео. Крисси заслужила большего, чем быть раздавленной твоей ослиной тушей».       — Момент, — Эдди отодвигается в груду раскиданных под ними игрушек, небрежно смахивает налипшие пряди с шеи и хватается за перстень на безымянном. — Чтобы не причинить…       — Нет, нет, не снимай их! — тараторит вдруг Крисси с лёгкой паникой в голосе. Он удивлённо вскидывает брови, но не перечит. А потом губы трогает улыбка — Крисси не против проходить со следами от его колец на заднице. Даже очень этого хочет, раз так перепугано звучит. Эта девчонка точно его в могилу сведёт.       Эдди накрывает её губами, трепетно облизывая снизу вверх, и направляет ладонями на ногах двигаться в унисон с его языком. Крисси послушно и очень осторожно водит промежностью по его рту, срываясь на сладкие вздохи; мокрый лобок периодически касается его носа, отчего дыхание Эдди остаётся на вспотевшей коже ясным фантомом тепла. Он наращивает темп и давление на клиторе, поглядывая на неё: откинутая голова, растрёпанная и взмокшая беличьи-рыжая чёлка, пухлые губы искусаны и обведены в красивую «о», свет течёт и переливается по её фигуре. Крисси похожа на эльфийскую принцессу из эротического фэнтези, на героиню баллад, на жрицу древнего как планета культа. На что-то священно женственное, великое, гипнотически сильное.       — О-о, это так хорошо. Это так хорошо, так хорошо… Так хорошо, — в полубреду лепечет Крисси, глотает буквы, задыхается; впивается ногтями в его ремень, изливая из груди стон — короткий, но очень звучный.       — Грёбаный свет, Крисси, — Эдди резко втягивает носом воздух, чувствуя, какой он раскалённый и полный ею, и дурея от этого запаха, — я люблю твою отзывчивость, но мы и правда так перебудим весь Лох-Нор.       — Я… А-ах, — силится ответить Крисси, но вместо слов выдаёт ещё один высокий стон (благо, его удаётся заглушить ладонью). От него тело пробирает дрожью, но как ни странно Эдди удаётся не обращать внимания на собственное возбуждение — он полностью отдан цели довести её до оргазма первой, забывает и о боли в стояке, и о советах Стива, и о шуме, который не нужен, и о времени. Язык охотно приникает к клитору и скользит по кругу, то наращивая, то ослабевая темп, распаляет; ведёт ниже, чуть вдавливаясь внутрь её сочащегося влагалища, отчего Крисси издаёт слабый писк и сжимает его голову ногами. Эдди слабо шлёпает её и отвечает грудным рыком, который уходит внутрь и оседает кипяченой волной в низу её живота.       — Я… блять… люблю тебя, — прерывисто выдыхает он, облизывая клитор.       — Эдди, я близко!..       — Уже? Я, блять, люблю тебя.       — Э-эдди!..       — Я здесь солнышко, я, блять, здесь, иди ко мне, — Эдди быстро пробегается по воспоминаниям о диалогах в порнофильме, что смотрел со Стивом в «Family Video» и — была ни была. — Иди ко мне, красавица, иди и… и, о Боже, Иисус чёртов Христос, трахни моё лицо.       Что она с энтузиазмом делает — двигается резко и настойчиво, вжимаясь в его губы самым непристойным образом, буквально лаская сама себя его ртом. «Она должна кончить до тебя». Эдди совершенно не против побыть её игрушкой; он концентрируется на мудром совете Стива Харрингтона, сейчас, словно впервые беря гитару — свою вишнёво-красную Милашку, — старается настроить ритм её тела, жадно водя языком по клитору; губы саднят, но с упорством смыкаются и звонко щёлкают по нему несколько раз, сильно посасывая. Её смазка остаётся на языке вязкой солёной патокой, серебристо блестит на подбородке и носогубных складках (и он почти уговаривает себя не умываться минимум до послезавтрашнего утра). Палец правой руки незаметно проскальзывает под ягодицы и ниже, нащупывая вход, и входит до фаланги, и вот тогда Крисси кончает: внезапно и ярко; держит тисками ноги вокруг его головы, заходится мелкими судорогами от талии до пяток и блаженственно скулит сквозь зубы, сжимая тугой полосой рот. Эдди ловит языком терпкий вкус её разрядки и в последний раз прижимает её к губам, целуя пульсирующий клитор, после чего убирает ладони с дрожащих бёдер и откидывается назад.       — Э-эдди, — пищит Крисси, трясясь в посторгазмических спазмах. Всё напряжение последних недель будто разом вытянули из неё за канат, оставив долгожданную воздушную невесомость. Её потные руки сползают с ремня брюк и, потеряв устойчивость, Крисси обессиленно клонится на бок.       Эдди вытирает ладонью рот и подталкивает Крис в завалы игрушек; она падает легко и покорно подобно тряпичной кукле, но через мгновение бойко притягивает его за петли в брюках к себе. Они целуются мокро, звонко и долго, игнорируя саднящую боль в языках и губах, блуждают друг по другу руками, царапаясь и сжимая, отцепляясь, чтобы дышать — и сцепляясь, чтобы задохнуться обратно.       За Pale Blue Eyes шла Every breath you take, и the Police уже приближаются к кульминации песни: «За каждым твоим движением, за каждой нарушенной тобою клятвой, за каждой твоей фальшивой улыбкой, за каждым твоим капризом — я буду наблюдать». Лёгкие барабанные плывут по комнате, точно благоухающий весенний ветер, успокаивая, убаюкивая, унося в тёплые облака, где нет ничего, кроме Крисси. Крисси. Крисси…       — Я люблю тебя, — выдыхает ей на губы. «Я люблю тебя», остаётся где-то в переплетениях их волос. «Я люблю тебя» — на худой ключичной впадинке, на подбородке, на бледных шрамах и веснушках на щеках. «Я люблю тебя», «я люблю тебя», «я люблю».       Он чувствует прикосновение узкой ладони Крисси к животу, то, как подушечки пальцев вдавливают в кожу, нащупывая тугие мышцы; он чувствует всё и ничего одновременно. Как звенит в ушах, как пусто в мыслях, как искрится воздух, как отяжелела и навалилась на него сверху вся комната. Как пальцы любимой девушки скользят вдоль полоски волос от пупка до паха и шустро расстёгивают его ремень.       — Мне нужна помощь, — шёпотом просит Крисси. Лёгкий смех вырывается сквозь её кривоватые зубки, когда Эдди неуклюже тянется до ремня и злобно дёргает его в надежде попросту оторвать, не снимая.       — Всё-таки… дьявол!.. — пыхтит он, возясь с оравой кнопок, цепочек и застёжек, — надо было... прийти без трусов.       — Что?       — Ничего. Я сейчас.       Эдди вытряхивает упрямый ремень и откидывает его под подушки, после чего тянется к пуговице на ширинке (уже изрядно придавившей ему всё, что можно и нельзя) и торопится расквитаться и с ней дрожащими потными пальцами.       И не успевает — ладонь Крисси справляется быстрее (он облегчённо вздыхает, когда давящая узость одежды отпускает его пах) и юрко исчезает под резинкой белья.       Эдди издаёт гортанный рокот; запоздало глушит его попавшимся под руку плюшевым кроликом, холодея изнутри от страха. Спасает магнитофон вовремя заигравшей Аббой: «Расслабься со мной, прошу тебя, коснись меня нежно, как ветерок летним вечером, не торопись, делай это медленно». Не то чтобы ему нравились ABBA, но сейчас он отдаст четырём шведам всё должное — звуки, которые из него вырвались, услышал бы и мёртвый, не играй в комнате Крисси их попсовая музыка.       — Ш-ш! Милый, ну пожалуйста! — тоже пугается Крисси. Её глаза косятся на дверь, она прислушивается к шорохам и стукам. К счастью, вне комнаты по-прежнему царит тишина.       — Да, виноват. Чё-ёрт!       — Тише!       — Прости, прости, прости, я… с… меня наушники д-для Кайла на Рождество, о блять, да, быстрее…       — Тебе не обязательно упоминать моего младшего брата пока я трогаю твой член, Эдди.       — Я сейчас немного в шоке, хорошо?.. Принцесса, ты… а-ах, можешь немного... смочить ладонь?.. Ага, знаешь что, тебе не обязательно было плевать на свои пальцы подобным образом, коварная женщ…       Крисси возвращает на него руку и Эдди глушит новый вой в гладкой шее, после чего мажет вялым взглядом по двери: тихая, неподвижная, в щели — тьма и молчание вместо ожидаемых шагов. В груди, впрочем, всё равно взволнованно трепещет — от страха или возбуждения. Или всего сразу.       «Только представь: сносящее голову чувство запретности вашей встречи, гробовая тишина ночи, страх попасться её родителям». Харрингтон действительно кое-что понимал в любви. Возможно, Эдди даже перестанет обзывать его «пятой участницей «Золотых девочек», если советы Короля и дальше продолжат столь искусно работать.       — Так хорошо? — рука Крисси обхватывает член и уверенным отточенным движением проходится от головки до основания, убирая крайнюю плоть.       — Да. Потрясно.       Она улыбается и возобновляет ласку — скользяще, неторопливо, прекрасно зная, как и где ему нравится. «Сделай свои пальцы мягкими и лёгкими, позволь своему телу быть бархатом ночи» — доносятся из-за спины певучие голоса. Ну и пиздец, думает он, кончить под Аббу, при том что с тринадцати лет представлял, как потеряет девственность под Children of the grave от Black Sabbath или типа того. Эдди бы рассмеялся над иронией судьбы, не забейся его горло — его лёгкие, его всё — всхлипами наслаждения.       С другой стороны, он более чем готов пойти на сделку с совестью металиста, если это обозначит властвование Крисси над ним до скончания веков. Эдди вспоминает, как однажды она приснилась ему в ипостаси эльфийской принцессы, а он был варваром, свистнувшим из казны древний артефакт «Глаз Кого-то-там». «Ты, лиходей, посягнул на святейшую в моём королевстве вещь, и поэтому я вынуждена прибегнуть к особым методам наказания, которые применяю лично, и только на самых отъявленных негодяях», грозно говорила эльфо-Крисси. Это была его лучшая поллюция, хотя и очень короткая (он проснулся на моменте спавшего с бледного тела платья), и сейчас она оживала на глазах. Не точь-в-точь, абсолютно нет — в тысячу раз лучше.       Её руки обжигали, будто Крис касалась не его плоти, а проникла запястьем вглубь, внутрь самого тела и перебирала его сосуды и нервы то же, что натянутые струны гитары. Соображать сейчас невыполнимая задача — он клянется, ибо уже не первый раз пытается её решить, — но в отдалëнную часть захмелевшего мозга прорывается воспоминание: «Держи себя в сознании так долго, как сможешь, но не забывай — вы трахаетесь, а не сдаёте экзамен. Твоя цель отдать ей максимум себя похвальна, но до конца тайма у кольца не стоит лишь один игрок, понимаешь? Вы отрабатываете финты в команде!.. Пошёл ты. У меня нормальные аналогии. Уж точно лучше, чем сравнить киску со Slip'n Slide»       — Достань презервативы, — раздаётся шёпот Крисси — всё равно что колдовская мантра. Слова раскатистым вибрирующим эхом отбиваются от стенок черепа и закатываются вниз по телу, туда, где работает её рука.       Эдди усилием воли отрывается от неё и смотрит в глаза.       «Не задавай тупых вопросов, мужик, вы трахаетесь — вы не на экзамене.»       И всё же он не может не уточнить:       — Уверена?       — Д-да.       — Всё нормально, если мы остановимся на, ну, на полпути. Опять же, я ехал сюда не за тем, чтобы…       — Эдди, — шепчет Крисси, и на её ярко-розовом лице не появляется ничего кроме выражения любви и лёгкого недовольства. — Замолчи.       Потом он быстро откатывается по огромной кровати к краю, свешивает руку, ищет ею кожаную куртку; слышит, как Крисси шуршит на постели, и вздрагивает, когда мимо лица пролетает глянцевый блик её майки. Сглотнув слюну, Эдди шустро тянется ниже, подметая концами волос ковёр, пыхтит и матерится, но всё-таки выдёргивает из узкого кармана коробку Trojan enz, после чего закатывается обратно к Крисси под её мягкое хихиканье.       Она полностью голая, дух захватывает; расслаблена и возбуждена — глаза сверкают, прямая осанка, деловито перекинутая за спину коса. Пожалуй, Крисси Каннингем давно не выглядела такой статной, настолько… похожей на королеву? Забавно, что чтобы обрести этот чванный флёр в полной мере, ей потребовалось выпуститься из школы. Там её статус, избранный учениками, вообще не соотносился с вечно замкнутым тихим видом. А теперь она расцветает в некто смелого и могущественного, и Эдди готов с обожанием обхаживать этот величественный цветок у себя в руках.       Они целуются; Крисси падает в море игрушек и, разорвав поцелуй, кладёт под поясницу маленькую подушку. Её широко раздвинутые ноги и мокрая припухшая промежность — ничто иное, как приглашение.       — Чертовски великолепное зрелище.       — Согласна, — усмехается Крисси, бегая любопытным взглядом по его туловищу и, когда он (катаясь по постели, как одичавшая кошка) избавляется от брюк и трусов, оставив только носки, — члену. Она оглядывает подбритую поросль волос на лобке, на мошонке, задерживается на увитом венами стволе с мокрой ярко-розовой головкой и прикусывает губу в полуулыбке. Эдди старается не подавать виду, что от её «изучений» его сердце подскочило в горло и бахает там теперь, как паровой молот.       «Не вздумай рвать фольгу зубами — можешь случайно прокусить резинку и случайно принести в наш несчастный мир ещё одного Мансона». Эдди зацепляет ногтём заранее подорванный кончик пакетика и отрывает; раскатывает презерватив по члену томительно медленно — дело тонкое и требует большого терпения (и да — он тренировался), даже если терпеть уже невмоготу. Эдди вспоминаются уроки отца, Эдварда-старшего, по угону тачек с помощью простого трения проводков («не торопись, сынок, обращай внимание на концы проводов и держи ровно под ними, отлично»), и он чуть не давится вздохом, осознавая, что да, Стив был прав — аналогии у него странные.       Крисси смотрит на его член с не менее странным выражением — смесь испуга и возбуждения. Эдди хмурит лоб.       — Всё в порядке?       — А? Да, да, конечно.       — Ты смотришь на него… типа, диковато. Он не укусит тебя, обещаю.       — Прости, — она смеётся; её ключицы и шея ещё пуще покрываются краской. — Я просто пытаюсь понять, как ты поместишься во мне. Слишком странно?       «Пиздец» — ударяет между висков молнией. Эдди в замешательстве застывает на полминуты, поглядывая то на Крисси, то на член.       — Я… Я не знаю, что на это ответить. Блять.       — Тогда лучше ничего не отвечай, — соблазнительно хихикает Крисси и тянется ножкой с розовым педикюром к его животу, чуть надавливая стопой на тату паука. Эдди перехватывает её ногу, задирая повыше; целует каждый пальчик, щекочет стопу носом (она вполголоса тянет «Эдди-и-и!» и глушит смех рукой) и закидывает колено под бок, чтобы вынудить её притянуть его пяткой и дать залезть на себя.       — Я не причиню тебе боль, Крис. Клянусь.       Эдди целует её и убирает ей за уши волнистые пряди. Они лицом к лицу; глаза Крисси смотрят в него не отрываясь, светлые и доверчивые. Лицо почти сливается с розовым цветом простыни. Её голое тело обнимает его горячим гладким шёлком, светло-рыжая коса потерялась в разбросанных вокруг плюшевых малявках. Крисси сияет, как солнце, и улыбается. Она так ослепительно улыбается.       — Я знаю.       «В твоих глазах — мерцающий свет,       Словно колыхание тысячи бабочек.       Прошу, ничего не говори, продолжай, играй,       Плавно, плавно,       Дай мне унестись в облака…»       Под «Andante, andante» и на силе её улыбки он следует последнему совету Стива: «Займитесь любовью. Это самое лучшее из того, что ты можешь ей дать».       — Вот и всё, Кристина, суд вынес решение. Ваше последнее слово?       — Какой же ты… — она вздрагивает — головка члена касается чувствительного клитора и слегка надавливает, — а-ах, ты жуткий болтун. И проныра. Как долго ты планировал эту ночь?       — Конкретно эту? Около недели… В целом? Однажды я пришёл на физкультуру и застал тренировку группы поддержки. За неделю до этого я также впервые посмотрел порно. Думаю, эти две ситуации как-то взаимосвязаны.       — Дурак, — смеётся Крисси и целует его в подбородок. — Хочу тебя. Люблю тебя.       После чего следует рука, мягко обхватившая член (Эдди хвалит себя за выбор презервативов — в меру тонкая, резина не стесняла движений и не убавила яркости прикосновений Крис), парочка неуклюжих толчков мимо входа под саундтрек из его шипящей ругани и её мелодичного хихиканья, и, наконец, муторное, скользкое, невероятно горячее погружение внутрь неё.       Из Крисси вырывается тоненький тягучий звук, а Эдди шумно давится вдохом. Он уже знал пальцами и языком узость и жар её стенок, но узнать её таким образом — это было поразительно. Столько нежного удовольствия, тепла и давления отовсюду, вокруг себя, он доселе ещё не испытывал; Эдди не уверен, что его организм вообще способен пережить подобные эмоции. Впрочем, он и не думает их пережить — пусть это будет последний момент его жизни. Дав ей и себе минуту, чтобы привыкнуть (и отдышаться), он мученически стонет в плечо Крисси, приподнимается на дрожащих руках и толкается дальше, на дно этого адского коктейля. Толкается. Толкается.       Без пререканий, без страхов, без глупых советов, без вопросов. Пустая комната, с задутой свечой. Словно перетёк в метасостояние, стал чистой энергией, эфиром, аккордами, пульсацией в бумбоксе. Словно движется навстречу ей душой и сердцем, а не бёдрами.       — О Боже, Господи, Крисси, — Эдди прерывисто вздыхает, расцеловывая её ухо. — Это… спасибо, это чёртов рай, это… лучшее... лучший день в моей жизни, — он пылко накрывает губы Крисси поцелуем; её жалобный стон отзывается горячей вибрацией во рту и в члене; затем возвращается обратно к чувствительной коже под ухом, шепча, как в бреду. — В тебе так хорошо. С тобой так хорошо. Ты потрясающая, просто с ума сойти... Чёрт. Как в тебе горячо и как… Как ты меня сжимаешь… Блять... Тебе не больно?       — Нет, — отвечает она, хотя на ответ это мало походит — писк на одной ноте, но столь красивый и трогательный, что Эдди заслушивается.       Она тяжело и горячо дышит, сопит. Ногти врезаются в его плечи, тянут ближе — Эдди стонет, соприкасаясь потной грудью с её сосками, острыми, как сколотые по краям камешки. Отстраняется, чтобы склонить голову и захватить один губами; Крисси стискивает его ногами и хнычет, кусая свою ладонь.       — Говори если… — он переключается на другую грудь, изредка прерываясь на бормотание, — если я что-то сделаю не…       — Всё хорошо, милый, мне всё нравится, — горячечно шепчет Крисси и рассеянно проводит рукой по его мокрой чёлке. — Ты просто… Ты больше, чем я представляла. Чем… Чем во мне когда-либо было, — признаётся она с лёгким шоком на последней фразе, покрываясь свежим румянцем на щеках.       Он торжествующе ухмыляется в её грудь. Впервые Эдди становится жаль, что он окончил школу, ибо посмеяться над напыщенной мордой Джейсона Карвера теперь уже не удастся.       — Дерьмо! — внезапно вскрикивает Крисси, когда он тянет сосок зубами и вместе с тем выходит из неё, лишь чтобы осторожно скользнуть вновь. Она крайне редко ругается во время ласк; только когда ей по-настоящему сносит крышу. Эдди самодовольно хмыкает и повторяет то движение ещё раз, выбив из Крис новые стоны, которые она вынуждена, чёрт возьми, давить рукой.       Дурацкая белая дверь Каннингемов, что дышит им в затылки своей фальшивой безопасностью. Если бы они были в его трейлере, она бы могла не напрягать губы, держа своё наслаждение в плену — она бы вопила во весь голос и Эдди бы сделал всё, на что способен, чтобы эти крики распространялись и дальше, на весь Форест Хилз, за пределы штата, до космоса, если понадобится.       — Я хочу слушать тебя, слушать в полную силу, чтобы ты не сдерживалась, чтобы ты, мать твою, кричала. Я так этого хочу, — говорит, широко облизывая правый сосок. Выходит наполовину и затем совершает второй, более резкий толчок — поглубже и выше, припоминая порнуху и как Стив советовал именно этот угол проникновения. Эдди надеется, что сделал всё правильно, поскольку Крисси вдруг с запоздало приглушенным писком замирает и сжимает его внутренними мышцами; они пульсируют вокруг него, как сердце, тесно, мокро, даря абсолютное блаженство.       — Эдди! Э-эдди!..       — Да, детка, вот так, и даже громче. Чтобы ты голосила моё имя как грёбаные банши, когда я войду в тебя ещё раз — когда мы будем совершенно одни и никто из твоих предков нас, блять, не у… о, святая матерь божья!..       Крисси опять сжимает его, подвывая и хныча. Находит его болтливый рот губами и буквально слизывает ответный горловой стон (ладно, может, вопит как банши здесь он, но это простительно), оплетается вокруг бледного жилистого туловища — пунцовая и гибкая, точно красный ядовитый плющ, — отравляет. Медленно и верно убивает его собой. Эдди хочет подстроиться под плаху — очень старается — с завидным энтузиазмом, хоть и получается не сразу: он теряет нужный угол и теперь толкается внутри неё рвано и неумело, забыв, с чего начинать и где конкретно продолжить, что вынуждает его смущённо чертыхнуться. Это всё равно что пытаться сыграть «Eruption» Ван Халена, зная только три аккорда — искать незнакомый ритм заново и, как говорил Стив, «предел проникновения» (что бы это, сука, ни значило), неловко бренча тем, что есть. Но Эдди старается, и старания не остаются незамеченными — Крисси подталкивает его ногами, закинутыми на поясницу, помогает построить ритм, движется навстречу, целует и кусает; она как заколдованная лира — сама наигрывает песню, а ему остаётся только внимательно слушать и запоминать переливы нот. Эдди сердится на себя — он ведь планировал взять под контроль их первый раз. Упорно напрягая память, он пробует повторить членом толчки своих пальцев в ней — какие делал уже несчётное количество раз в своей комнате, в фургоне, в душе, на столике для пикника — и к его везению, у него начинает получаться что-то более вразумительное — толчки выпрямляются и становятся плавней, а из Крисси вырывается жутко эротичный звук: тихий грудной рык, который он слышит впервые и отзывается на него всем естеством и членом в частности. Ребристая теснота её стенок учащает пульс вокруг него, поддаётся, принимает глубже, приглашает двигаться сильнее.       Что он и делает — с протяжным стоном в её дрожащую грудь. Взамен ладони Крисси сходят с ума на нём: мнут мокрую спину, запирая в объятиях, тянут за волосы, вбирают его волнообразные пряди горстями, словно жаждущий дорвался до воды и не может поверить чуду в его руках. Её грудь красиво колеблется во время фрикций, красная и блестящая; в ней — громкое сердцебиение (оглушающее, с ума сойти, какая она сегодня громкая), что стучит в унисон с его собственным.       Крисси умеет быть громкой. Она умеет отвечать телом на все его признания и делает это столь красноречиво, что меркнет любая метал-поэзия — любая музыка и слова вообще.       — Задери мою ногу, — хрипло вырывается из неё мольба.       — Что, принцесса?       — Задери, м-м, с-согни мою ногу, в-в… в колене и, а-ах!       Крисси выгибает спину, рисуя губами жалобное «о», а потом вдруг отталкивает его, заваливает на спину и вертко прыгает сверху, насаживаясь на член. Эдди шипит сквозь зубы, когда она сама находит нужную глубину и угол и сразу задаёт быстрый темп, царапая живот Эдди одной рукой, а другой массируя клитор дрожащими пальцами. Она управляет им с хищной силой и грацией, как химера, и от этой картины Эдди выпаливает — не стон, конечно, громко сказано; нечто среднее между фырканьем и рыком, судорожно хватаясь за путаницу из плюши над и под головой. Огромный беломордый тедди виснет над ним из-за тряски постели, отчего глазки-бусинки глядят на Эдди в упор — несколько осуждающе, жутко сверкая, и удивительно походя на его собственные тёмно-карие колодцы сейчас. Он ошалело пялится на нежданного товарища в ответ и шлёт ему мысленную усмешку: «ну, как тебе представление, парень? В следующий раз заплати перед тем, как попасть на сеанс!»       Всё выкручивается на максимальную резкость: тёплые жёлто-розовые цвета, свет, ощущения, запахи; её сладкая кожа, его горьковатый пот, накрахмаленная постель, душная сырость секса, наэлектризовавшая воздух в комнате. Стены такие плотные, как кокон из пряжи, в них так тяжело дышать; слишком гротескно. Ему мерещится этот обрывок фантазии, кинокадр. Не может оно быть реальностью, ужасается Эдди. На семнадцатилетие он обдолбался кетамином и проспал двое суток — и, вероятно, с того дня впал в кому и сейчас наблюдает во снах за тем, как разворачивается лучший вариант его неслучившейся жизни. Но даже для снов это всё как-то чересчур круто: Крисси, его первая любовь, скачет на его члене, издавая крошечные нежные звуки удовольствия, на кровати размером с солнечную систему, в доме семьи Каннингемов, которые переходят на другую сторону улицы, если встречают кого-либо из Форест Хилз. И под Аббу. Под АББУ. «Плавно, плавно, пожалуйста, не подведи меня… Плавно, плавно».       — Крисси, не дай мне проснуться.       — Ч-что? — еле выдавливает его мечта. Голос нежный и сиплый, дико сексуальный — куда там порно-актрисам. Эдди чертыхается и для проверки ощупывает её осиную талию. Крисси тут же подкидывает таз, податливо скользя в его руки, судорожно вздыхая.       — Не хочу просыпаться. Давай не просыпаться.       — Эдди, о чём ты… М-м, о чём ты говоришь?       Её спортивное тело двигается на нём с отменным знанием дела, нежели тело Эдди, когда он был на ней, и очень быстро приближает его к разрядке. Катастрофически быстро. Эдди впивается в её бёдра пальцами, царапая их и клеймя новыми следами от колец и браслетов. Он хрипит, как подраненное животное, и жмурится, надеясь сберечь последние остатки благоразумия, но надолго силы воли не хватает — открывает глаза и пропадает в извивающемся на его стволе теле, в дрожи мышц на её подтянутом животе, в пунцовой подпрыгивающей груди. Она хуже наркотического глюка — те хотя бы не потрогать. Не услышать надсадные вздохи и стоны и как звонко хлюпает смазка в месте соединения их тел. Не почувствовать пальцами, насколько сумасшедше пламенное её бархатистое тело.       Голос Стива Харрингтона спускается к нему, как архангел: «Девушки не кончают от проникновения. Когда будешь внутри, трогай её клитор, и не торопись, даже если рука начнёт затекать. Просто поменяешь их, не тупи. Только кольца стащи перед этим, не то поранишь её».       Крисси тонко вскрикивает сквозь стиснутые губы: большой палец (без кольца) присоединяется к её руке и касается под лобком точки клитора. Фрикции её тела замедляются, пробирая их обоих тягучими всполохами удовольствия, а затем Крисси приподнимается… Эдди застывает. Он с приоткрытым ртом таращится на то, как она садится на него до основания. И сжимает внутри.       — Я умер на семнадцатилетие. Ёбаный пиздец. Ёбаный Рик с его… о боже, с его спец-конфетками… Ёбаный отстой, Крисси, но я не!.. ох, дерьмо, но я не жалею. Т-только, а-а, Уэйн не заслужил остаться один, — тараторит Эдди, облизывая губы, совершенно не вслушиваясь в то, что несёт его забывшийся в экстазе рот.       — Что?.. Эдди, при чём тут твой… ах, твой дядя? — полуудивлённо постанывает Крисси. То, что ей удалось услышать и разобрать его речь — очередное подтверждение невозможности происходящего. Эдди задаётся печальным вопросом, есть ли в этом раю лимит на сдерживание оргазма. Потому что он свой исчерпывает сейчас с завидной скоростью.       — Я сдох, я умер, я такой чертовски мёртвый, принцесса!.. Это не может быть реальным, ты не можешь быть реальной!.. Ну и ладно, я не против. Главное, что... А-ах!.. в-вот дерьмо... Что я в тебе, и что это потрясающе. Лучшее из всего, что со мной когда-либо случалось... или, чёрт, да, быстрее, красавица, когда-либо может... п-произойти... Ладно… л-ладно, хорошо, о-о, хорошо, блять, блять, блять!..        А дальше — ну, следует что-то. Что-то под названием невинно хохочущая как колокольчики Крисси Каннингем, которая нагибается к нему, целует в ключицу и шепчет ему в губы — на последних словах рыча, как демоница:       — Знаешь, ты прав — это всё не по-настоящему и ты умер. И твоя душа теперь принадлежит мне.       Эдди кончает молниеносно, цепляясь за её стройные ножки и скуля сквозь зубы в потолок. Эйфория растекается по всему телу бурным потоком, в пальцы ног, рук, даже на уголки губ. Все пути соединяются в конечной точке прибытия и та взрывается в низу живота точно сверхновая, забирая с собой все сбывшиеся и будущие переживания. Остаётся белоснежное ничего, эфир из тишины, пустота из пустоты. И это молчание в его всегда подвижном уме — лучшее ощущение в жизни, что не дадут ни травка, ни музыка, ни фэнтези, ни триста Риков с кетамином наперевес. Но может дать эта маленькая женщина, трахнувшая его только что до искр перед глазами и поглаживающая мечущееся в оргазме тело в попытках разбудить. Только она и смогла бы. В любой из миллионов смертей.       Он делает ещё несколько резких толчков снизу вверх в тело Крисси, сжимая её задницу, изливается до полного опустошения, после чего обессиленно падает на игрушки, громко и часто дыша. Вспотевшие конечности распадаются на атомы; он их вообще не чувствует и верит, что уже не почувствует никогда.       — Ох... Эдди? О, милый, ты в порядке?       В порядке? Ну, сейчас это очень спорный вопрос. Эдди незряче пялится на покачивающийся сверху тюль балдахина, раскрашенный желтоватым отражением ночника. Голова ватная, в ушах стоит звон сотнитысячного концерта. Дыхание словно у олимпийского чемпиона после эстафеты — глубокое, частое и шумное. А ещё он, кажется, расплакался.       — Э-э…       Трель смеха Крисси доносится словно из-под коры льда. Её мокрые поцелуи от живота до ключиц еле ощутимы, пока не добираются до его губ и оставляют на них тёплый укол.       — Было здорово. Знай, ты умеешь очень красиво и сексуально кончать, — Крис осторожно чмокает его в уголок рта; её усталый вздох приятно щекочет щёку. — Правда, в один момент я услышала хруст ветки снаружи и слегка исп…       — Угу. Это был мой мизинец.       — Что?! — Крисси мгновенно соскакивает с него (Эдди тоскливо вздыхает вслед покинувшему его ощущению её тепла) и осматривает немое тело. — Т-то есть как твой мизинец?! О мой бог, тебе больно?       — Кажется, я потерял сознание на пятнадцать секунд.       — Эдди, пожалуйста, не шути так! Пошевели рукой или ногой!       Он приподнимает правую руку, что ощущается скорее желейной массой, чем плотью, и лениво дёргает Крисси за косичку. Она ахает и дует губы в ответ на его хриплый смех.       — Не беспокойся, солнышко. Оно хрустнуло во время, э-э, финального аккорда, на ноге, и это было адски громко, но не больно. На самом деле, я чувствую себя совершенно… обдолбанным. Совсем не чувствую своего тела.       — Это немного клише, — замечает Крисси с лёгким пренебрежением в тоне, но лицо её едва не светится от гордости. Эдди распирает хохот от её чопорного вида.       — Извини, для следующего раза постараюсь набросать более оригинальные реплики и не отвлекаться на женщину, что вытягивает из меня душу через мой чёртов член.       «Плавно, плавно, пожалуйста, не подведи меня…» вместе со смехом Крис взрывается песня, гремят фанфары, после чего магнитофон переключается на меланхоличную трель Fleetwood Mac и погружает уставшую комнату в дремоту. Хорошая метафора, в его вкусе — несмотря на то, что это далеко не треш-метал. «За всю свою жизнь ты никогда не видел женщину, несомую ветром. Ты бы остался, если бы она пообещала тебе небеса?»       Голова Эдди стерильна и тиха — отсутствие страхов, переживаний о будущем и настоящем. Всё закончилось; совершенная свобода. Ум приятно тяжелеет, однако кое-какой мысли удаётся пробиться сквозь сонное марево.       — Погоди, сколько длилась прошлая песня?       — «Andante»? Около пяти минут. А что?       Четыре с половиной минуты. К удивлению, он даже не стыдится — по сравнению с тем мизером секунд, на которые Эдди рассчитывал, когда впервые вошёл в неё, это ошеломительный успех. У них ещё будет время потренироваться и растянуть эти минуты на часы и, при большой удаче, сутки.       — Ничего. Думаю, я… Неожиданно спокойно отношусь к тому, что впервые переспал под Аббу.       — Я плохо на тебя влияю, — говорит Крис, игриво улыбаясь.       — О да, солнышко, — вторит её улыбке. — Скоро обрасту розовым кружевом и научусь танцевать в юбке в складку и с помпонами.       — Я бы… на это посмотрела.       — М? Вот как? Хочешь полюбоваться на меня, одетого в твою чирлидерскую униформу? — Крисси отводит взгляд, густо краснея, и он весело хихикает. — Крисси Каннингем, ты маленький фрик.       Крисси робко улыбается из-под алых круглых щёк. Она прекрасна сидя перед ним обнажённой, под жжеными розовато-золотистыми оттенками комнаты, рисующими на её влажной коже блики. Сфотографировать бы.       «Когда всё закончится, обниматься и трещать ни о чём обязательно, да, даже если потянет в сон — тем более когда потянет в сон. Если сразу после секса одеться и свалить, или уснуть, она обидится, посчитает, что ты тупо воспользовался ею и обзовёт тебя свиньёй. Не твоё сраное дело, сколько раз это со мной случалось, Мансон, поверни башку на телевизор.»       Он незаметно вытирает слёзы (мысленно дав клятву, что даже под страхом смерти не расскажет никому о том, что плакал в свой первый секс) и притягивает Крис к себе. Рыжеватая макушка на плече ощущается правильно, словно недостающий кусочек паззла наконец пристроили на место. Эдди порывается спросить, не слишком ли ей противно — он весь липкий от пота — но Крисси обвивает его рукой и прижимается теснее, низводя опасения к нулю.       — Тебе правда понравилось? — робко спрашивает она.       — Крисси, не смейся надо мной.       — Но мне интересно!       — Любишь тешить эго за счёт голых девственников? — ехидничает он.       — Ты больше не девственник, — нежно напоминает Крисси. От её слов Эдди расплывается в улыбке. В груди вспыхивает и гаснет что-то похожее на раскалённый шарик.       — Мне понравилось всё, и ещё всё, и то всё, которое шло после всё, — говорит Эдди, довольно поглаживая её талию. — Да, мне, чёрт подери, правда запало заниматься любовью со своей девушкой.       — Мне нравится, как это звучит, — улыбается Крисси, — «заниматься любовью». Хотя, боюсь, я вела себя не романтично, скорее… грязно. Я, м-м, чуточку разошлась в один момент… Так стыдно!       — Даже не продолжай, Крисси. За что тебе стыдно? Надеюсь, не за то, что довела меня до трясучки, потому что в таком случае мне придётся составить гигантское благодарственное письмо на твоё имя, за воспоминание номер один. Серьёзно. Я буду помнить каждую деталь этого вечера как доказательства того, что для одного парня существует столько счастья, сколько ещё только предстоит осмыслить человеческому сознанию.       Она робко тычется носом в его плечо. Сложно поверить, что всего несколько минут назад эта девушка седлала его как механическую лошадку и стонала искуснее актрис из закрытой секции «Family Video». Эдди не подозревал, что в одного и того же человека можно влюбиться в, который, третий? Четвёртый раз за день?..       — Извини, Эдди, — вздыхает посреди его рассуждений Крис. — Просто я давно не чувствовала себя такой свободной во время секса. Это странно.       — Почему? — он накрывает ладонью её руку у себя на груди.       Крисси жуёт нижнюю губу и целую минуту не издаёт ни звука. Когда «Rhiannon» Стиви Никс вступает во второй куплет, Эдди думает, что она заснула, но Крисси всё же заговаривает:       — Когда мы с Джейсоном занимались лю… занимались сексом, — Эдди чувствует плечом, как наморщился её лоб, — он часто говорил мне, что я должна сдерживаться. Я… Ну, ты заметил, я иногда могу довольно громко кричать, когда забываюсь.       — Это ебануться какие горячие звуки, Крисси.       — Спасибо, — она смешливо чмокает его в шею. — Джейсона это раздражало. Он никогда не говорил мне об этом напрямую, но я видела, как его бесит, когда я кричу. А однажды мы приехали в кинотеатр на открытом воздухе, на сеанс для парочек, — знаешь, те, что идут после двенадцати? Я не помню название фильма, но главная героиня очень открыто распространялась о своей сексуальной жизни и игнорировала замечания об этом её друзей, и Джейсон сказал что-то типа: «она так развязно ведёт себя и после этого хочет, чтобы её считали достойной женщиной?». Глупо, правда? Он даже не обо мне это сказал, но я почувствовала себя ужасно и… замкнулась?.. Как будто он заколотил мой разум досками и подоткнул все щели, и я никак не могла отодрать преграды. Я, наверное, здорово накрутила себя…       — Нет, Крисси. Ты испугалась, что оттолкнёшь своим поведением человека, которого любила. Естественным, блять, поведением, — зло говорит Эдди, ощущая мерзкий спазм в животе. — То, что Карверу неуютно со стонущей в его постели женщиной подтверждает неприлично много моих теорий относительно любви спортсменов к огромным мячикам.       — Эдди! — ахает она и шлёпает его по груди ладошкой. Эдди перехватывает её руку и оставляет на напряжённой кисти поцелуй.       Ему невыносимо видеть её закрытой, отчуждённой. Не после того, как они разделили друг с другом столько ценных моментов, полностью раскрыв себя друг другу. И вот, она, снова прячется в кокон, напрягается под давлением душных шор; снова в сажистых следах чужих (маминых, Джейсона, общества) рук. Но потом он целует её руку дальше, до локтя, и дышать становится легче, и чернота отступает — и улыбка Крисси возвращается к ней такой, какой он запомнил её с закулисья шоу талантов. Принадлежащая только ему чистая и открытая улыбка.       — Я хочу сказать, что проблема не то, что не в тебе — проблемы вообще нет. Карвер может сколько угодно вариться в своём пасторском дерьме, но он ничего не сделает с естественным ходом вещей: люди не сдерживаются, когда испытывают удовольствие, люди стонут и кричат, когда трахаются, потому что им хорошо, и как раз-таки напрягает, когда они не стонут. Чувствовать себя комфортно в своём теле и не стесняться им распоряжаться — нормально, и не делает никого из нас, блин, «недостойными». Это всё равно что обвинять тучи в том, что из них дождь идёт. С ума сойти, я потерял девственность меньше пятнадцати минут назад и уже смекнул в чём суть, а этот кретин за два года не… Кстати, стоп, ты же… ты кончила, когда я был, эм, внутри?..       — Нет, милый, — немного растерянно признаётся заслушавшаяся его Крисси, и быстро добавляет: — Но я кончила до этого, когда была…       — У меня на лице. Да. Но я хотел сделать это «по-настоящему», будучи сверху, а не снизу, — вздыхает Эдди. — Что ж… Первый косячок всегда комом. Но я всё исправлю.       — О, исправишь? — ластится Крисси, игриво водя пальчиком по татуировке чёрной вдовы. Он сглатывает слюну и низко, почти с угрозой подтверждает:       — Когда только пожелаешь, Крис.       Она смеётся и перемещает руку на его живот. Эдди выдыхает — её аура снова лучезарная и приветливая. Осматривается. Вместо электризующей кожу энергии образовался уютный вакуум спокойствия. Сквозняк треплет штору, точно танцующую под пение Стиви: «Рианон, звеня словно колокольчик, идёт сквозь ночь. Разве ты не полюбил бы её? Она взмывает в небо подобно птице в полете, но кто же её полюбит?»       — Не волнуйся об этом, Эдди. Это… Это было лучше, чем оргазм, если честно, — после недолгой паузы, шëпотом признаëтся Крисси. — Думаю, это был и мой первый раз: я как бы… полностью отпустила себя, понимаешь? Отправила в полёт все мысли, всё тело… и в какой-то момент оно стало ощущаться таким правильным. Впервые мне было с ним так легко и правильно.       — Свобода собственного «я» — это то, к чему, как мне кажется, человечество стремится всё своё существование. Однажды найдёшь её и, бум, пути назад нет.       — Теперь я начинаю понимать, каково это, — с осторожной надеждой говорит Крисси. — Я не думала о том, как громко я звучу — то есть, конечно, я переживала, но лишь потому что не хотела разбудить родителей и Кайла, а не потому, что со мной что-то не так. Я была с тобой, я была с собой, какой есть — и впервые испытала чистый кайф. И это мне тоже понравилось.       — Тогда я весьма признателен, что ты разделила свой первый полёт со мной, принцесса, — бормочет он в её макушку. И почему-то, с радостным стуком сердца, осознаёт, что наконец-то ни в чём, ни в малейшей детали — не облажался.       «Унесённая, унесённая небом… Мечты развиваются, любовь — это состояние души». Эдди барабанит пальцами по её покатому бедру мотив. Он мог не любить софт-рок, но что-то из песни о валлийской ведьме проникло ему под кожу и несётся теперь по сплетениям сосудов в каждый уголок тела. Может, дело во вложенной в мелодию атмосфере — часто за треком не было ничего, кроме идеально выверенной, но пустой техники. А может, в этой изумительной девушке, прижавшейся к нему в безусловном доверии и размеренно дышащей куда-то под сердце.       Магнитофон забирает голос Стиви скорее, чем ему бы хотелось, и вместо неё новый мелодичный рассказ заводит Уитни Хьюстон. «Nobody loves me like you do» — Крисси права, клише как есть, но пусть его поразят боги метала, если это не самая прекрасная ночь в его жизни. Или смерти. Плевать.       — Никому не говори, но я собираюсь прослушать эту песню до конца. Я начинаю проникаться твоим музыкальным вкусом, Крисси, представляешь? Ты явно чем-то отравила меня когда мы впервые поцеловались, солнышко. Но, знаешь, вот что я скажу — нет ничего странного в том, чтобы оценить хорошего музыканта вне зависимости от жанра, в котором он играет или какой предпочитаешь ты. Я имею в виду, какой мудак, считающий себя музыкальным профи, захочет поспорить с тем, что Би Би Кинг — хренов гений? Не то чтобы я считал себя профессионалом в музыке, но ты знаешь, Крисси, как я могу часами… Крис?       Но в ответ раздаётся сопение. А секунд тридцать спустя — смачный храп.       Эдди удивлённо посмеивается и целует её в лоб, крепче прижав окончательно расслабившееся тельце. Смотрит в расписанный тенями потолок. И слушает голос из с заботой собранного сборника любимых треков. Её голос. «Что если бы я никогда не встретил(а) тебя, где бы я был(а) сейчас? Смешно, как жизнь поворачивается иногда. Ты тронула мое сердце так, как я даже не знал, что возможно. Потому что никто не любит меня так, как ты…»       А ведь это ещё далеко не конец микстейпа.

***

      В «Family Video» яблоку негде упасть — едва начались каникулы, как почуявшая дух безделья детвора ломанулась забивать дни просмотром последних киноновинок. Робин вот уже битый час спорила за фантастику с двумя мальчишками, за вестерн — с одной удивительно грубой девочкой, и с маленьким скромным пареньком, которого уже трижды словила на попытке пробраться во взрослую секцию. И очень уверена, что находится на полпути к путёвке в Пенхёрст в один конец.       — А я тебе говорю, что Клинт Иствуд не снимался в «Одиноком всаднике». Это был Рэндольф Скотт!       — Ты думаешь, я не отличу Клинта от Какого-то-там-дольфа Скотта? Ты дурочка или что? — щурится мелкая грубиянка, жутко напоминая Эрику Синклер. Робин накрывает ледяным чувством дежавю, но она старательно не подаёт виду, что под одеждой у неё взбежали мурашки.       — Отличишь, потому что они вообще не похожи! Господи! Что за… лажа! Сти-ив! Стив! Здесь аврал! Мне нужна помощь!       — А мне нужно выпить! — рычит Стив откуда-то из моря детей, оккупировавших отдел мультипликации.       — Выпьешь на моих чёртовых похоронах, если сейчас же не притащишь свою задницу сюда и не выбьешь мне на компьютере список ранних работ Клинта Иствуда, чтобы эта маленькая су…       — Ай-яй-яй, Бакли, нехорошо оскорблять посетителей. Я, знаешь ли, до сих пор не выбросил из головы идею настучать на вас менеджеру.       Робин рывком оборачивается и кривит рот: над облепившими стойку ручонками возвышалась аки Голиаф фигура Эдди, одной рукой подперевшая щеку, а второй двигая в сторону Робин потрепанный прямоугольный свёрток. Выглядит он немного уставшим, но довольным. Обрезанная майка без рукавов с логотипом W.A.S.P чистая как не была давненько. Волосы собраны на затылке зелёной (и Робин прекрасно знает чьей) резинкой. Цепочка-медиатор поблёскивает на свету и нахально слепит Бакли глаза.       — Не до любезностей, Эдди, я занята.       — М-хм, я вижу. Не можете поделить с юной леди Клинта Иствуда? — он мило улыбается девочке у себя под рукой, а та металлическим голосом цедит:       — Ты пролез мимо меня и без очереди, придурок волосатый. Может, потрещишь со своей подружкой после того, как я заберу свою вещь?       Робин и Эдди синхронно морщатся на слово «подружка» и он, от греха подальше, делает от мелкой стервы шаг.       — Понял теперь? Я действительно занята, — шипит Роб.       — Я займу у тебя меньше минуты. Хочу сдать назад кассету, ну, ту, что брал у вас из… Из особого отдела ЦРУ, — склонившись через стойку, бормочет Эдди с нажимом на последнем намёке.       — Чего? Ты про?.. А, боже мой. Да, эм, секунду, — Робин буквально отбивается от нескольких детей и проскальзывает к компьютеру, на ходу поправляя взмокшие волосы. — Та-ак… Мансон, ты в курсе, что должен был занести кассету ещё две недели назад?       — Я был занят, — уклончиво улыбается Эдди и слегка розовеет в щеках.       И он правда был занят — новой работой, долгами, группой, натаскиванием Дастина на роль нового DM и сексом с Крисси на любой уединённой горизонтальной поверхности, какая им только попадётся.       — Криссисы, верно.       — Нет, с ними покончено. В смысле, никаких больше дурацких каламбуров — только её имя, — путано объясняет Эдди. Выражение его лица такое мечтательное, что Робин даже сквозь взвинченное состояние пробирает усмешка.       — Что ж, поздравляю вас. В последнее время она прямо-таки светится от счастья. Только почему-то отказалась оставить мне некоторую часть своей коллекции игрушек, хотя сперва сама предложила… Хм. Но да ладно.       Эдди ничего не говорит, но Робин с удивлением подмечает, что его шея ярко порозовела.       — Робин, пробей фильм из отдела триллеров, что-то про, про свихнувшуюся тачку! — вопит подбежавший к ним Стив. Он будто вышел с поля боя — причёска превращена в гнездо, бейджик покосился вместе с униформой, глаза безумно горят на красном запыхавшимся лице.       — Название?       — Свихнувшаяся тачка!       — Это не название! — психует Бакли.       — «Кристина», — подсказывает Эдди и смотрит на Стива. — Привет, большой парень. Жизнь прекрасна, ага?       — Мансон, — раздражённо сопит Стив. — Чего ты хочешь?       — Вдох, выдох, профессор Харрингтон, помните — учёный должен сохранять хладнокровие. Я здесь вернуть фильм, который мы с тобой весело отсмотрели на днях.       Брови Стива взлетают над растерянными карими глазами. Мгновение спустя его взгляд проясняется.       — Фильм?.. А. А-а. Тот фильм. Эм, ну, так… как всё прошло?       — Идеально, — улыбается Эдди. — Однако я всё-таки рискнул пренебречь некоторыми советами профессора Харрингтона. Что я могу сказать? Импровизация — ключ к фантастическому успеху.       — Он же не о сексе с Крисси, да? Пожалуйста, скажи да, — взмаливается Робин.       — Я скажу «да», но только потому, что ты меня об этом попросила, Роб.       — Честно говоря, я бы и рад позависать с вами двумя, но я спешу, — деловито говорит Эдди, поглядывая на наручные часы. — Бакли, сними с меня штраф и верни эту прелесть туда, где её уже заждались сестрёнки.       Робин забирает упакованную кассету и диктует сумму. Он спокойно кладёт на стойку нужное количество банкнот. По поводу штрафа он не беспокоился — на травке для выпускных вечеринок с предыдущих недель Эдди поднял неплохо и теперь чувствовал, что может свернуть горы. Осталось накопить совсем немного, и уже осенью его — и Крисси — существование в Хоукинсе станет не более чем байкой у костра.       Ну а дальше — Калифорния. Песчаные пляжи, снятые на мизерную выручку с выступлений в барах клоповники, поиск новой группы (парни из «Corroded Coffin» выбрали разъехаться по колледжам — и Эдди, хоть и грустил, но был искренне рад за них и знал, что расстанутся они, когда-то объединившиеся целой жизнью — музыкой, — друзьями), злоумышленные проникновения в женское общежитие колледжа, где будет учиться Крисси, подработка в студиях звукозаписи, в автосервисе или на стройке, звонки дяде раз в две недели, чтобы вышло подешевле, кольцо на девичьем безымянном пальце…       — Слушай, мужик, — подаёт голос Харрингтон, разбив вдребезги сахарные фантазии. — В качестве возврата долга, не последишь за во-он тем отделом? Эти чокнутые дети разберут его на сувениры, если я отвлекусь, а мне срочно нужно проверить склад. Просто подавай им кассеты с верхних полок и не давай себя убить. Я вернусь через пять минут.       Эдди прикладывает к нижней губе палец и испытывает Стива долгим задумчивым взглядом. Потом его лицо окрашивает неожиданная приветливая улыбка. Стив также приветливо улыбается в ответ.       — Коне-ечно… нет, — резко отвечает Эдди и склоняет на бок голову с по-прежнему ласковой улыбкой. — Совет из доктрины Мансона: чтобы отыскать свой свет, нужно пройти все ведущие к нему дороги, какими бы сложными они ни были.       — Конченный ты мудак.       — О том и речь, профессор. Бывайте! — заливается смехом Эдди и круто разворачивается к выходу, оставляя Стива и Робин страдальчески переглядываться — один на один с распутьем в виде толпы кровожадных малышей.