Beyond

Мышка щёлкает несколько раз, то открывая, то закрывая страницы. Глаза скользят по историям с форумов и статьям второсортных журналов. Комната окинута жёлтой охровой вуалью дешёвой лампочки, покрытой пылью. Дождь прекратился, по окну медленно сползают слившиеся капли. В квартире прохладно, ступни в тонких носках трутся друг о друга, пальцы поджимаются. Найдя статью, про которую говорил Джисон, Минхо на этом не останавливается и ищет дополнительную информацию. Про Лес Духов действительно говорили всякое. Лесник, случайно застреливший сына, на самом деле существовал, про этот случай есть несколько новостных статей из официальных источников. Также находится пара вырезок о самоубийствах и одном пьяном убийстве в компании собутыльников, пропажах людей, которые, якобы, отправились туда и не вернулись. Большую часть всё же составляют легенды о призраках, тенях, голосах умерших людей и ощущениях беспокойства. Стандартные байки, которые обычно травят у костров. Палец постукивает по корпусу ноутбука. Минхо не верит в паранормальное, по крайней мере, он так думает. Поэтому совпадение реальной истории с увиденным и услышанным его напрягает. Это же невозможно. Его сознание могло придумать что угодно, так почему оно нарисовало именно повешенного мужчину в том самом доме? И почему ребёнок, которого он слышал на мосту, звал именно папу, хотя все его мысли о матери? Он ведь даже не знал об этом происшествии, чтобы подсознательно воспроизвести его. Это совпадение кажется слишком ювелирным. Минхо откидывается назад, устраивая локти на подлокотниках. Но другого объяснения быть не может. Ему привиделся повешенный мужчина, потому что это один из самых распространённых способов самоубийства, а это именно та тема, которая актуальна для него, как ничто иное. Голос ребёнка ему послышался из-за стереотипных ужастиков в лесу, которые он раньше смотрел. Просто всё наслоилось друг на друга. И даже если потупиться и предположить, что что-то необъяснимое действительно происходило в этом лесу, то он в любом случае больше туда не сунется. В тишине квартиры гудит заработавший холодильник. Слышно, как на улице с крыши слетают капли и долбят по металлическому козырьку спуска на цокольный этаж. Взгляд, сосредоточенный на пятне от размазанного по стене комара, переходит на маленькую коробку на столешнице. С небольшой заминкой Минхо берёт её в руки, поддевает стикер ногтем и открывает крышку. Сочно-зелёный чизкейк едва ли не слепит, будучи самым ярким пятном во всём помещении. Нос щиплет свежий цитрус. Подарок, заставший его врасплох. Откатившись на кресле, Минхо достаёт из стакана вилку, отламывает кусочек и отправляет его в рот. Вкус очень нежный и покалывающий из-за лайма, не слишком сладкий, но и не пустой, тесто не рассыпается песком. Минхо помнит, что раньше мог закатить глаза от удовольствия, мычать и стучать по полу ногами, когда ему что-то очень нравилось. Сейчас же он может отметить себе, что еда вкусная, однако почему-то тело уже так не реагирует, не впрыскивает ему в мозг этот похожий на наркотик восторг. Максимумом служит какое-то отдалённое осознание того, что это приятно. Не столько сам чизкейк, сколько факт того, что Джисон зачем-то решил его порадовать. Своеобразный парень, но, кажется, добрый. Постепенно Минхо доедает весь торт. Отламывает понемногу и медленно жуёт, смотря в коробку. В принципе, какую-то пустоту внутри это всё же заполняет. По крайней мере, там больше нет эха от каждого вдоха, от каждой расплывчатой мысли. В его изоляции появилась крошечная часть чего-то ещё, какой-то другой жизни. Поэтому мысль о походе в магазин за бутылкой соджу он всё-таки отталкивает. Можно потерпеть, можно выйти за рамки себя и переключить толику внимания на что-то другое до тех пор, пока голова не коснётся подушки, а сознание не отключится. Реальность состояла в том, что такого микро-заряда надолго не хватало. Когда утром Минхо открывает глаза, ему кажется, что вместо тела у него неподъёмный кирпич. Тяжёлый, холодный, угловатый, гулко звенящий от пустоты внутри. Никакого ярко-зелёного чизкейка уже не существует, воспоминания и ощущения от него затираются. Зато присутствует давящее чувство бессмысленности. Зачем вставать? Зачем умываться? Зачем куда-то идти? У него ведь даже нет конечной цели, к которой можно было бы двигаться. Минхо лежит неподвижно почти четверть часа. Ему тяжело вставать по утрам не из-за того, что хочется спать. Ему тяжело вставать по утрам из-за того, что он не может найти для этого причину. Дни бывают разные. Иногда вечер оказывается менее отвратительным, например, потому что у него получается хотя бы ненадолго переключиться на университетские задания и подумать о чём-то, помимо своей ущербности. Или, как было вчера, что-то упало в его пустоту из-за подарка. Но утром он всё равно просыпается разбитым. Это никуда не уходит. Поэтому Минхо приучил себя находить одну-единственную микро-цель, ради которой он может отрывать себя от постели и выносить в общество. Нужно просто прожить день. Протащить себя через него. Вернуться домой и лечь обратно в кровать – вот его двигающая сила. Такая же жалкая, как и он сам, но хотя бы работает. Без неё он бы врос в матрас. Так что он напоминает себе о ней и, наконец, встаёт. Дни действительно бывают разные. В конце концов, внешние причины от человека никогда не зависят. Особенно, когда ему приходится взаимодействовать с другими людьми. Смены на работе иногда проходят спокойно, практически незаметно. Иногда они наполняются шумом из-за смеющейся компании или спорящей пары. Иногда у стойки маячат дети, тыкающие пальцами в цветное меню с картинками. А иногда бывают посетители, которых не устраивает абсолютно всё. Через пару дней после визита Джисона Минхо как обычно выполняет заказы и протирает всё, что только имеется в пределах рабочего места. Он пребывает в стандартном вакууме, отрезающем его от остального мира, и чувствует себя никак. Свет горит, но в доме никого нет. Разве что вены на руках вздулись и в голове постукивает – прошлые сутки выдались невозможно тёплые, даже жаркие, тучи прорезало солнце, а ночью снова полил дождь, поднялся ветер и небо заволокло грязной ватой. Давление словно не понимало, в какую сторону ему скакать: выше или ниже. Поэтому поднимать себя было ещё тяжелее, а тело словно наполнено камнями. - Теперь слишком пустое. Меняйте. И сироп тоже отдаёт чем-то противным, другого нет? - Шоколадный сироп только один. - Отвратительно. Давайте карамельный. Минхо сжимает тряпку кулаком перед тем, как забрать очередной стакан. Мужчина в серо-голубом костюме с длинным бейджиком на шее и излишне вычурным гребнем на голове просит переделать напиток уже третий раз. Сначала шоколадный кофе оказался для него слишком сладким. Затем недостаточно крепким. Теперь же пресным, так ещё и сироп внезапно оказался противным. Если первые два раза Минхо продолжал находиться в своём онемевшем пузыре, то теперь тот начал бурлить из-за накатившего раздражения. Он и так паршиво чувствовал себя в физическом плане из-за скачков давления, так теперь его решил вывести гость. Выбора нет – приходится молча переделывать. Минхо вливает карамельный сироп в новую порцию кофе, протирает тряпкой кайму чашки и ставит её на поднос в зоне выдачи. Он с выжиданием наблюдает за тем, как мужчина с педантичным видом берёт её за ушко, отпивает, противно шамкает губами и водит языком по дёснам, выглядя так, словно являлся первоклассным сомелье, которого отправили в дремучий посёлок пробовать настойки на поганках. - Пойдёт. Мне с собой. У Минхо аж спирает дыхание от зажёгшейся внутри злости. - Почему вы сразу не сказали? Вы же видели, что я делаю вам всё в чашках для употребления на месте. - Надо было уточнить, а не ворон считать. Быстрее, я тороплюсь. Приходится закусить губу, чтобы не поддаться желанию высказать всё, что он о нём думает, а заодно и выпустить пар. Иначе придётся искать новую работу, на что у него попросту не хватит моральных сил и вот тогда уже он точно не сможет оторвать себя от кровати. Минхо хватает чашку и отворачивается к рабочей зоне, рывком выливая всё в одноразовый картонный стакан. Кипяток попадает на руку, обжигая, но он не обращает на это внимания. - Четыре тысячи. Минхо вдевает стакан в капхолдер, ставит его перед гостем и пробивает позицию в кассовом аппарате. - Отвратительный сервис. На стойку летят четыре купюры, проскальзывая по мрамору и разлетаясь в разные стороны. Одна падает на пол. Хлопает дверь, мужчина выходит на улицу. Сначала Минхо ощущает порыв сорваться с места, схватить ублюдка за шиворот, затащить за прилавок и опустить головой в блендер, в котором он делает смузи. Затем накатывает удручающее осознание собственной беспомощности. Он может только терпеть такое скотское отношение. Ему нельзя потребовать к себе уважения совершенно никак – достанется от начальства. Затем он думает о том, зачем ему вообще уважение? Что с ним делать? Ну, вытерли о него ноги и что? Он всё равно являет собой одну лишь оболочку от человека, пытающуюся влачить своё существование. За что его уважать? За то, какой он бесполезный и всё никак не может склеить себя обратно? Удручающая душащая пелена возвращается на своё место. Голова начинает гудеть сильнее, внутри завывающе ноет. Минхо начинает казаться, что он слышит свист в своих ушах. Как будто где-то на плите стоит чайник, который никто не может выключить. Пар идёт во все стороны, он скачет на конфорке. Под этот свист проходит остаток смены. Сбросив с себя рабочий фартук и накинув кожаную куртку, Минхо толкает дверь кофейни и выходит в промозглый вечерний холод. Ноги идут по привычному маршруту. Включается автопилот, мимо циркулируют люди, рычат мотоциклы, пищат клаксоны, жужжит гул голосов. Кроссовки останавливаются у дороги, искривляясь на ярко-жёлтой полосе с отметками для слабовидящих. Загорается зелёный, движение продолжается. Минхо бредёт через толпу, окружённый запахом резины, как его сознание вспыхивает красной сиреной. Потому что боковым зрением он видит, как мимо него проходит мама. Голова резко оборачивается, дыхание спотыкается о сжавшееся горло. Глаза хаотично мечутся в пространстве, сканируя макушки, кто-то врезается в него, едва не сбивая с ног, звучат ругательства. Сердце колотится так, что грудная клетка дребезжит. Наконец, Минхо замечает её длинные угольные волосы, видит то самое пастельно-голубое платье с ромашками. Рванув с места, он расталкивает недовольных людей, спешащих перейти дорогу до переключения на красный. - Мама! Мам! Прорвавшись через двух мужчин, которые одаривают его толчком в спину, Минхо запинается о бордюр и хватается за столб, ловя равновесие. Взгляд истошно вперен в идущую по улице мать, сознание ни на секунду не задаётся вопросом, как такое вообще возможно. В черепной коробке сумасшедше бьётся одно лишь заветное слово, обычно заставляющее рёбра болезненно сжаться до треска. - Мама! Минхо вливается в поток, обходит прохожих и, наконец, разворачивает её за плечи. Прядь волос проходится по щеке. - А? Что вам надо? Мы знакомы? На него испуганно взирают совершенно незнакомые медовые глаза. Женщина стоит, поджав руки и не понимая, что происходит. Лицо обладает похожими чертами, но сразу же становится ясно, что это не она. - Нет. Простите, я… я обознался. Дар речи возвращается не сразу. Минхо приходится буквально выдавливать слова из себя. Ему словно заехали чугунным котлом по голове и теперь та трещала, а лёгкие сдулись и обмякли, как лопнувшие рыбьи кишки. Он готов поклясться, что видел именно лицо матери. Как будто даже почувствовал её духи с орхидеей. Забившиеся внутри струны резко опадают, его начинает трясти. Минхо отпускает чужие плечи, делает несколько шагов назад, разворачивается и снова переходит на бег, когда в нём что-то щёлкает. Он бежит, не глядя и тем более не думая. Словно пытается убежать от новой волны отчаяния, ужаса и отвращения к самому себе. Улица сменяется другой, он пробегает на красный в сантиметрах от бампера с трудом успевшей затормозить машины. Кроссовки сминают пустую пачку сигарет, полы куртки хлещут бока, в голове всё горит, гремит и вертится. Люди с удивлением расступаются, видя, как он несётся. Минхо пробегает ещё одну дорогу, минует заведения и резко сворачивает в первый попавшийся переулок. Кожу мгновенно обхватывает сырая плёнка затхлости. Пробежав вглубь узкого промежутка между кирпичными домами, ноги не выдерживают. Минхо летит плечом в стену, затем прижимается к ней спиной и сползает вниз, опускаясь на корточки. Диафрагма полыхает, дышать получается с трудом. Руки трясутся, глотку дерёт и словно заполняет грязной водой. Минхо обхватывает голову, впиваясь пальцами в волосы. Нижняя губа начинает дрожать. Свист чайника становится ещё громче, оглушая, после чего он взрывается к чертям. Кипяток сжигает всё, до чего дотягивается. Всхлип отдаётся от измазанных стен, заросших мхом. Минхо рвано вдыхает и изо всех сил зажмуривает глаза, которые безудержно жжёт. Слёзы словно распарывают щёки, проедая кожу насквозь. Он плачет в голос, который, впрочем, застревает где-то на корне языка, превращаясь в прерывистое бульканье. Как он мог подумать, что это она? Как он мог так по-идиотски поддаться своему жестокому тупому воображению? Она мертва. Он больше никогда не встретит её на улице. Или дома. Или в торговом центре. Или в метро. Её просто нет. Она не вернётся. Минхо не может успокоиться несколько минут и продолжает сидеть, сжавшись в комок в заплёванном переулке, воняющем гнилью. Постепенно всхлипы становятся реже, дыхание восстанавливается, последняя слеза срывается с ресниц. Тело каменеет как снаружи, так и изнутри. На смену истерике приходит апатия. Минхо просто застывает, открывая глаза и смотря перед собой. Словно выключившись. Давно такого не было. Значит, это было в какой-то степени ожидаемо. Раз в месяц-два его прорывает. Он безудержно ревёт, купаясь в ненависти и отвращении к себе, умывается точащей болью, после чего как будто перезагружает систему и возвращается в режим эксплуатации. Спустя десять минут ноги с трудом разгибаются. Его пошатывает и приходится опереться ладонями о соседнюю стену, чтобы не упасть из-за простреливших коленей. Его чуть подташнивает, ватная голова кружится. Минхо бродит по улицам ещё час. Слоняется по Сеулу без цели, даже не смотря вокруг. Мыслей нет. Разве что безудержное нытьё в груди. Когда небо загнивает полностью и воздух простреливает кривыми кругами блёклых фонарей, Минхо приходит к выводу, что ниже ему опускаться уже некуда. Его гордостью уже можно без проблем вытереться и выбросить её. Поэтому спустя ещё час он поднимается на лифте и выплывает из разъезжающихся в стороны створок. Кулак стучит по двери. Через минуту она открывается. - А… привет? - Привет. Стоящий на пороге Джисон с растрёпанными волосами удивлённо смотрит на него. - Ты как-то неожиданно. - Не хочешь выпить? Минхо поднимает чёрный пакет, в котором цокает стекло. Не то чтобы ему была нужна компания, чтобы напиться. Просто в этот раз он понял, что может что-нибудь натворить, если останется один. - Э… да, давай. Шмыгнув носом и сделав шаг в сторону, Джисон пропускает его внутрь. В квартире тускло: горит только тонкая полоса подсветки под кухонными ящиками и висящая на стене у стеллажа гирлянда. По паркету скребут когти. - Привет, малыш. Буран взбирается по штанине новоприбывшего. Хвост дёргается в стороны, пока он старательно двигает лапами. Минхо подхватывает его и прижимает к груди, прикрывая глаза. Губы слабо искривляются. В горле снова начинает щипать. Такой тёплый и не имеющий совершенно никаких проблем. Даже завидно. - Давай мне, можешь пока раздеться. Джисон забирает у него пакет и относит его на кофейный столик у дивана. Наружу достаются четыре бутылки соджу. Он порывается, было, за рюмками, но в последний момент просто откручивает две крышки и швыряет их обратно в пакет. Диван проседает. Минхо скидывает куртку на спинку и тоже садится. Буран увлечённо грызёт его левую руку, в то время как правая обхватывает бутылку. - Чего пьём? - Устал. - Понятно. Чокнувшись с Джисоном, он закидывает голову и делает три больших глотка. Пищевод словно окатывает раскалённым металлом, заставляющим поморщиться. Зато эта щиплющая боль частично перекрывает разрывающее нытьё. Минхо с шумом выдыхает и откидывается на спинку, не выпуская бутылку из руки, а устраивая её на своём бедре. Взгляд наблюдает за качающимся над полом тюлем. Наконец-то. Наконец-то оно заглохнет. В квартире стоит тишина. Слышно только, как Буран впивается то в ладонь одного человека, то в ладонь другого. Он падает набок и машет лапами. На сквозняке подлетают листы бумаги. Они были разбросаны по полу, все скомканные, либо порванные. На столике и полу лежат какие-то мягкие шарики с наполнением внутри, трубки, кубики с кнопками, спиннеры. - Чего плакал? – голос Минхо нарушает тишину. Джисон озадаченно поворачивает голову. Закрученная прядь слетает сверху, падая на ресницы. - Как ты узнал? - Глаза. Минхо отвечает коротко, однако этого ответа достаточно. В их первую встречу Джисон сам это у него подметил. Белки покрасневшие, вокруг век разбросаны багровые точки, щёки чуть припухшие, голос хриплый. Предатели, выдающие великую тайну. Джисон издаёт смешок. Вялый, без веселья. - Просто. Устал. - Тоже? - Ага. Он подносит бутылку к губам и делает глоток. Минхо какое-то время смотрит на него, после чего сам накатывает на грудь. Воздух с шумом втягивается сквозь сжатые зубы. Внизу, у подъезда, хлопает дверь машины. - Это что за штуки? Спустя минуту подбородок Минхо указывает на раскиданные повсюду игрушки. - Руки занять. Они у меня беспокойные. Джисон берёт со стола голубой шарик с бусинами внутри и сжимает его пальцами, размазывая и затем растягивая. Тот чавкает, эластично меняя форму и распухая с разных сторон. - Помогает? - Иногда отвлекает, да. Шарик летит в стену, после чего с хлопком плюхается на пол. Буран тут же подскакивает, спрыгивает с дивана и несётся к нему, чтобы обнюхать и задумчиво потолкать его лапой. Раздаётся тяжёлый протяжный вздох хозяина квартиры. Уставший. Большой палец Минхо скользит по бутылке, очерчивая этикетку. Возможно, была причина, по которой он здесь, а не в баре или дома. В первую очередь Джисон незнакомец, да, перед ним быть разбитым легче. Другого он не знает и не будет сравнивать. Но, может быть, Минхо чувствовал, что у них есть что-то общее. Что он тоже как будто выключен, когда не болтает и не смеётся. У него были такие же одинокие глаза. Поначалу Минхо не замечал этого, потому что был слишком занят своими тараканами. Однако где-то на подсознательном уровне его нутро это выцепило, отметило. Люди умеют чувствовать друг друга, просто не всегда отдают себе в этом отчёт. Джисон поднимается с дивана. Он скрывается в коридоре, скрипит половица в спальне. Буран с любопытством семенит за ним и таким же хвостом возвращается вместе с ним обратно. Одной рукой Джисон насыпает ему в миску сухой корм, на который тот с радостью набрасывается, раскидывая всё шарящей мордой на пол. В другой он держит гитару. Ладонь проходится по пыльному рыжеватому корпусу, когда он садится на диван и устраивает её на коленях. Остаётся размытый след. Пальцы неуверенно перебираются, после чего касаются струн. Самый стандартный аккорд Am разбивает веющую алкоголем тишину. Джисон не двигается и лишь смотрит на гитару, словно изучая внутреннюю реакцию. Минхо молча наблюдает за ним, ожидая, что будет дальше. Ему кажется, что перед ним происходит что-то личное и уязвимое. Попробовав ещё пару аккордов и давая пальцам размяться, Джисон начинает неторопливо перебирать струны, наигрывая какую-то меланхоличную мелодию, кажущуюся отдалённо знакомой. Звук негромкий, низкий, вязко заполняет пространство. Однако он кажется пустым, монотонным, не имеющим за собой ничего, кроме правильных машинных нот. Ладонь припечатывает струны, прерывая музыку. На квартиру снова опускается безмолвие. - Что за песня? - The Butterfly Effect. - Хорошо играешь. - Но без души. - Да. - Я уже не помню, когда последний раз играл нормально, - Джисон бездумно водит пальцами по колкам. - В один момент во мне просто что-то выключилось. Я так и не понял почему. Я как будто щёлкаю выключателем, а ничего не происходит. Свет не зажигается. Я просто… мне нечего вкладывать в музыку. И я понятия не имею, что с этим делать. Пауза, в которую слышно только, как Буран хрустит едой. - Понимаю. Минхо кивает и прикладывается к бутылке. Глоток и та уже пустая больше, чем наполовину. Джисон какое-то время изучает его взглядом, после чего отставляет гитару за подлокотник дивана. - Можно задать личный вопрос? - Несчастный случай, - Минхо даже не поворачивается. – Это был несчастный случай. - Прости. - Ничего. Ему не нужно было уточнять, чтобы понять, о чём хотел спросить Джисон. Этот вопрос казался очевидным. Больше у него не имелось практически никакой информации о Минхо, не считая фактов об учёбе и работе. И такой интерес казался логичным. Он уже наверняка понял, что причина, по которой Минхо пьёт с незнакомцем и постоянно смотрит куда-то мимо пространства, связана с таким значимым событием. Оно не могло не повлиять. Так уж вышло, что на Минхо оно не просто повлияло, оно его изрубило на куски, которые он безуспешно пытался вернуть на место и как-то склеить. - Расскажи что-нибудь. - Что? – Джисон вскидывает брови. - Что угодно, неважно. Про статью, которую читал, про фильм, про соседей, про что хочешь. Чуть погодя, Джисон отпивает соджу, прочищает горло и начинает вещать про пекарню за углом, где часто покупает чесночный багет. Он жалуется, что оттуда пропали дынные булочки, которые ему очень нравятся, после чего переходит к пересказу японского видео, где рассказывалось про их происхождение и традиционный способ приготовления. Минхо слушает, почти не вникая в слова и лишь сосредотачиваясь на голосе. Тот словно заполняет крошечные слоты внутри, заглушая противное нытьё. Напоминая, что помимо помойки, в которую превратилась его жизнь, в мире существует что-то ещё. Вскоре на диван возвращается наевшийся Буран. Он садится на подушку между ними и начинает деловито вылизываться, вытягивая лапы с растопыренными пальцами. Минхо несильно растирает пальцами кончик его хвоста, наблюдая за поглощённым процессом животным. Джисон тоже поворачивает к нему голову, кривя уголком губ. Когда Буран заканчивает с умыванием и открываются вторые бутылки соджу, парни начинают играть с ним, тыкая в бока или слабо щёлкая по ушам. Тот бесится, прыгая из стороны в сторону и пытаясь защититься от них обоих. Приземлившись обратно на середину, Буран резко поворачивается, облизывая свой бок. Его хвост возбуждённо подёргивается. Джисон рывком опускает на него ладонь, однако в этот момент происходят две вещи. Сначала котёнок срывается с места и спрыгивает на пол, помчавшись за подлетевшем на сквозняке куском бумаги. А буквально через долю секунды на диван приземляется рука Минхо. Джисон хлопает по ней, не успевая среагировать. Они встречаются взглядами. - Ой, прости, - Джисон выдыхает с полурастерянным смешком, однако не убирает руку, а сжимает его пальцы, хмурясь. – Ты почему такой холодный? - Я всегда такой. - Может включить обогреватель? Или дать тебе тёплые носки, плед? - Не надо, нормально. - Точно? Мне не трудно. - Да. - Ну ладно. Говори, если что. Джисон подбирает под себя ноги и откидывается на спинку, наблюдая за беснующимся среди бумаги Бураном. Минхо же задумчиво делает глоток соджу. В голове, наполнившейся покачивающейся ватой, плавает мысль о том, что его давно никто не касался напрямую. Чанбин всегда хлопает по плечу, Кристофер тоже. Тепло другого человека кажется чем-то новым, необычным. Напоминающим, что рядом есть какая-то жизнь. Что у них обоих по венам течёт кровь, а сердца бьются. Они оба здесь, в этой точке реальности, оба через что-то проходят. Оба замурованы в своём одиночестве, которым поделились друг с другом. Когда алкоголь кончается, приходит пора ложиться спать. Джисон предлагает ему пойти в спальню, но Минхо отказывается и говорит, что будет спать на диване, потому что гостиная называется гостиной не просто так. Он, чуть пошатываясь, доходит до туалета, затем бредёт обратно, держась за стену, к уже расстеленному дивану. Атмосфера вокруг бродит волнами, голова тяжёлая, зато в груди всё заткнулось. Минхо падает на простынь и укрывается одеялом по самый подбородок. Пахнет лавандовым порошком. - Спокойной ночи. - Спокойной. Джисон выключает подсветку и уходит в комнату. Буран верно топает за ним, дверь закрывается. Минхо мутным взглядом смотрит на бутылки и игрушки на кофейном столике. Слышно, как гудит холодильник, но по-другому, не так, как у него дома. У каждого холодильника свои звуки. И уличный ветер здесь завывает по-другому. Постель ощущается по-другому. Запахи другие, сильно тянет древесным наполнителем. Даже кажется, что в его ущербном существовании что-то меняется, выходит из застоя, сдвигается с мёртвой точки. По крайней мере, Минхо не чувствует тошноту. И осознание того, что за стенкой готовится ко сну маленький Буран на пару со своим хозяином, который без лишних вопросов принял незваного гостя, помогает заснуть быстрее. Без лишних порций ненависти к себе. Утром распахнувшиеся глаза встречают молочное небо. Тучи больше не похожи на грязную вату, а напоминают гладкую плёнку. Минхо потягивается, открывшийся живот обдаёт холодом остывшей квартиры. Голову чуть покалывает в районе затылка, но мигрени нет, они вчера не так много выпили. Затёкшая рука, свисавшая с дивана, гудит. Видеть перед собой не осточертевшие стены, насквозь пропитанные удрученностью и отчаянием, оказывается даже приятно. Не приходится уговаривать себя подняться. Сев на диване и подтянув сползший носок, Минхо чешет колено, смотря по сторонам. Он поднимает лежащий у ноги обрывок бумаги. Та оказывается частью какой-то письменной работы по экономике. Встав, он направляется в туалет, чтобы привести себя в порядок. За закрытой дверью спальни тишина. Умывшись и причесав пальцами волосы, Минхо собирает раскиданную макулатуру в пакет с бутылками соджу и ставит к двери. Затем он шлёпает по холодному паркету к холодильнику, проверяет кухонные шкафчики. Аппетита по-прежнему нет, но мигает ежедневное задание, которому он старался следовать – позавтракать, чтобы не свалиться на улице. Да и надо как-то отблагодарить Джисона за то, что он его не вышвырнул. Особо продуктов нет, он, судя по всему, питается покупной едой. Поэтому Минхо без лишних заморочек варит рамён и добавляет в него яйца вместе с консервированной ветчиной, порезанной на ломтики. Этих жестянок был целый ящик, в конце концов, продукт был едва ли не бессрочный. Кухня наполняется пряным запахом специй. На них спустя какое-то время из спальни выплывает растрёпанный Джисон, зевающий и потирающий шею. Обгоняя его, вперёд несётся Буран, с разбегу взлетающий по ноге Минхо, помешивавшего лапшу. - Самый голодный, а? – Минхо гладит его по голове, получая в ответ довольное мурчание. - Он всегда голодный и уже пожрал, у меня в комнате отдельная кормушка, - Джисон с хрустом тянется, поднявшаяся футболка оголяет полосу тонкой бледной талии. – Хорошо спалось? - Да. - Не замёрз? - Нет. - Отлично. Кофе? - Давай. Плита выключается. Минхо берёт круглую деревянную подставку, кладёт её на середину стола и затем сверху опускает дымящуюся кастрюлю с красноватым бульоном, где плавают яркие желтки. Он достаёт из шкафчика две глубокие тарелки и вынимает из стального стакана палочки. Позади него Джисон колдует с кофемашиной, Буран вертится около их ног. В момент, когда столовые приборы опускаются на стол, Минхо вдруг ловит себя на странном ощущении. Он оборачивается. Джисон стоит к нему спиной, опёршись о столешницу, и перебирает пальцами волосы на затылке, ожидая писка машины. Так непривычно видеть кого-то рядом с собой утром. Слышать движение вокруг. Находить себя в процессе какого-то нормального быта. Они готовят завтрак. Жизнь идёт своим чередом. Опустившись на стул и свесив руку, чтобы погладить подбежавшего к нему Бурана, Минхо продолжает с интересом ощупывать это чувство. Затем он удивляется тому, что у него в принципе появился к чему-то интерес. Вуаль отстранённости как будто раздвинули в стороны, в его мир поступили новые звуки, запахи, тактильные ощущения. Непонятно. Непривычно. - Приятного аппетита, - Джисон ставит чашки, от которых по сторонам волной разносится кофейно-ванильный аромат, и садится за стол. - Тебе тоже. Острый горячий бульон обжигает язык. Минхо наматывает рамён на палочки, доставая его из кастрюли, опускает свисающую лапшу в поднятую другой рукой тарелку и подносит её к себе, дуя. Джисон шумно втягивает в себя рамён и так же шумно выдыхает от того, какой он был горячий, но продолжает есть, не останавливаясь. Слышно, как начинают булькать и гудеть трубы – в соседней квартире включили бойлер. - Какие планы на сегодня? – Джисон отправляет в рот кусок яйца и запивает его кофе. - Работа. - В универ не пойдёшь? - Я уже пропустил пару. - Моя тема, - смешок. - А у тебя? - Никаких. Как обычно. Посмотрю какую-нибудь документалку. - О чём? - Не знаю. Какая попадётся, я не привередливый. Палочки стучат по ободку кастрюли, сбрасывая прилипший зелёный лук из приправы. Помещение залито нейтральным молочным светом, дождя нет. Терпкий вкус крепкого кофе заглушает то лёгкое покалывание, царившее в затылке после пробуждения. Как ни странно, нытьё ещё не проснулось. Минхо прощупывает себя на ощущения, но понимает, что замечает его, только если действительно копнуть вглубь себя. Чавкающая грязь, в которой он привык бродить, как в пузыре, не сочится со всех сторон. Такого никогда не было. - Хорошо, что ты пришёл вчера, - вдруг говорит Джисон, продолжая как ни в чём не бывало уплетать лапшу. - Почему? – палочки же Минхо останавливаются, он недоумённо поднимает на него глаза. - Мне… хотелось выпить. Не одному. Когда ты пьёшь один, то думаешь о всяком. Но когда не один, то тоже думаешь, просто… не скатываешься совсем уж низко. Откуда тяжело выбираться. Наверное, я хотел, чтобы кто-то меня послушал. Просто посидел рядом. Откровение достаточно неожиданное. Однако Минхо находит в себе что-то, что отзывается на эти слова. Ему кажется, что он понимает, что в них заложено. Понимает это ощущение. В конце концов, он сам пришёл сюда в поисках чего-то. В поисках места, где его будет хоть что-то держать наплаву и не позволит окончательно с головой опуститься в трясину. Пусть даже очень хотелось, особенно после очередного напоминания о том, какое он слабое поехавшее ничтожество. - В общем, ты приходи, как захочешь. Я всегда здесь. И всегда не против. - Смотри не пожалей потом об этих словах. - Не пожалею. Нам нравится, когда ты здесь. Да, Буран? Котёнок, до этого гипнотизировавший Минхо лазурными глазами, поворачивает голову, услышав знакомое сочетание звуков. Он ещё не понимал, что у него есть имя и как на него реагировать, но постепенно начинал замечать, что после определённого искажения в голосе хозяина на него обращают внимание и чаще всего что-то дают. Минхо поочерёдно смотрит на них, после чего беззвучно фыркает себе под нос. Однако уже выходя из подъезда и оставляя пакет с мусором в специальной зоне, он оборачивается. Ладонь опускается на грудь. Нытьё свербело внутри, но всё ещё не поднималось наружу. Он уверен, что это ненадолго. Скоро опять накроет. Скоро опять начнётся тёмная фаза. Скоро опять захочется исчезнуть. А пока что можно хвататься за крохи чего-то не гнилого, не гнобящего. Возникшего где-то за пределами его изнывающего в агонии бытия.