Beyond

Створка окна катится в сторону и врезается в стену, распахиваясь полностью. В квартиру мгновенно залетает свистящий ветер, словно карауливший под карнизом и ждавший этого момента. Край рулона бумажных полотенец трепещет, первая футболка на вешалке открытого стеллажа для одежды покачивается. Комнату заполняет запах влажного бетона и листьев. Белёсый свет плещется на немногочисленные предметы. Простынь стаскивается с матраса, который чуть подпрыгивает на раме от рывка. Наволочка стягивается с подушки. Всё летит в стиральную машинку. Щёлкает дверца, порошок насыпается в пластиковый отсек. Колесо крутится, снимая защиту от детей, выбирается температура и сила отжима, после чего тонкий писк оповещает о запуске. Отряхнув руки, Минхо собирает с пола упаковки от еды, которые падали мимо мусорного пакета и просто игнорировались. Новый пакет появляется у порога. Решение убраться пришло внезапно. Носок вляпался в липкое пятно от кофе и Минхо поднял глаза на своё окружение. Он ни разу не проводил уборку. Не было сил ни моральных, ни физических, он не видел смысла, ведь чувство комфорта в нём попросту вымерло. Ему было всё равно, где коротать своё бестолковое существование. Однако в этот раз что-то в голове шевельнулось. Слабая идея хотя бы попытаться что-то обновить вокруг себя. Может, тогда что-то обновится и внутри. Возможно, во всём виноват взрыв, произошедший внутри в вечер пропажи Бурана. Минхо прорвало перед другим человеком впервые после похорон. Он ни с кем не обсуждал несчастный случай и тем более отца, даже если ему всё-таки задавали настолько личные вопросы. Потому что их это не касалось. И не то чтобы это касалось Джисона, но его моральный ящик настолько расшатался, что из него повылетали панели, а вместе с ними наружу полетело и наполнение. Грязное, ядовитое. То, что было предназначено только для него одного. То, в чём он топился и варился без перерыва. После появления свободного места ящик перестало нарывать и тащить во все стороны. Непонятные вещи, пережитые в лесу, они единогласно списали на игру воображения. Дом скрипел потому что это то, что делают дома; дверь упала от старости; голос был шелестом ветра; чёрное пятно было обычной тенью, метнувшейся из-за какой-нибудь пролетевшей птицы. Они ведь оба знали про историю этого места, плюс оказались под воздействием стресса, поэтому напридумывать всякого не составило труда. Минхо немного задерживается на мысли о том, что у него такое происходит не впервые, однако отдавая себе отчёт, в каком состоянии находится его психика, как таковая, он решает согласиться с тем, что это всё было фантазией и стечением обстоятельств. В том числе и целенаправленно бежавший к дому Буран. В очередной раз проснувшись утром в чужом доме, Минхо переживал, что снова столкнётся с тем, от чего его тошнило. С жалостливым взглядом, с учтивым голосом, с тщательно подобранными словами. Люди меняют своё отношение, когда слышат душещипательную историю, стараются быть более осторожными, чтобы не ляпнуть чего-то, что может задеть. Как будто говорят с маленьким ребёнком, который мог в любой момент заплакать. Они думают, что помогают своей учтивостью, когда на деле только сильнее принижают человека и заставляют его вспоминать о произошедшем чаще. Минхо проходил через это, когда приходилось рассказывать, что он потерял мать, и он даже представить не мог, насколько более уничижительной реакции можно было ждать после его истерики и потока правды. В довесок ситуацию усугублял факт того, что он проболтался про свой неудавшийся суицид. Такое может стать отличным усилителем жалости, а заодно и поводом для осуждения или постоянного надзора. Ведь он может повторить попытку, а для людей с комплексами спасителей и самаритян это как красная тряпка для быка. Поэтому всё утро Минхо ждал этих признаков. Они бы стали катализатором того, что он бы подтащил отложенную вагонетку с кирпичами и начал строить свою стандартную стену. Не нужно ему никакое особое отношение, он не хочет чувствовать себя каким-то особым вымирающим микробом под линзой очередного микроскопа. Однако после обсуждения случившегося в лесу Джисон делится тем, что ему очень нравится, как пахнет шампунь, который он купил Бурану, и рассказывает про то, как перерыл кучу форумов, из которых узнал всякие лайфхаки по воспитанию котов от заядлых кошатников. Затем он спрашивает у Минхо, слышал ли он про специальный шоколад для животных, и начинает объяснять, что это такое. Его взгляд такой же, как и всегда. Наполняется энергией на темах, которые интересуют его больше всего. Светит интересом, когда он слушает ответ на свой вопрос. Голос льётся, подскакивая на важных моментах, руки активно жестикулируют. Словно ничего и не было. Он не относится к Минхо по-другому, узнав, что он неудавшийся суицидник с явными ментальными и семейными проблемами. Не меняет манеру речи. Он относится к нему так, как будто в этом не было ничего такого, и потому Минхо начинает с удивлением отмечать в себе нотки комфорта. Уборка квартиры не становится панацеей ото всех проблем, не превращается в крепкий щит от пожирающих мыслей и привычного нытья в груди, когда за окном гаснет мир. Минхо снова лежит на кровати, играя в бессмысленные игры, чтобы убить время, снова утром заставляет себя подниматься и начинать день через силу. Правда среди всего этого стандартного дерьма появляется маленькое едва стоящее на ногах ощущение того, что он что-то сделал. Пусть даже не что-то шибко важное, зато в квартире теперь пахнет порошком, а вместо полосатого постельного белья у него появились квадраты. Это одновременно ничего не значит и имеет некий вес. Всё-таки что-то поменялось. На работе каждый день мелькают новые лица, звучат новые голоса, случаются разные ситуации. Но всё это разнообразие кажется одинаковым, потому что является частью рутины. Ни лица, ни голоса, ни смыслы разговоров Минхо не выхватывает, они пролетают мимо. Он как обычно работает на автомате, пока сознание гудит в бесконечной прострации. Одна смена перетекает в другую, один сезонный напиток сменяет другой. А руки всё продолжают выполнять выученные и тысячи раз отработанные действия. Возможно, это и к лучшему. Он может зарабатывать деньги, функционируя едва ли на четверть. Соусница рисует на взбитых сливках шоколадные завитки. Отставив её обратно в пластиковую коробку, Минхо закрывает стакан крышкой, вдевает его в капхолдер и отдаёт заказ, говоря, что трубочку и салфетку можно взять около кассы, а напиток нужно перемешать. Коробка убирается на место под шкафчиками, кофемашина протирается. За окном серое небо натянуло на себя мутно-жёлтый ободок заходящего солнца, которого днём вообще не было. Оно показалось только на закате, когда ему пора уходить, словно намеренно издеваясь. Пыльные бронзовые лучи облизывают крыши проезжающих машин и заглядывают за стёкла окон, растянувшихся на всю стену кофейни. Опустошив ведёрко для упаковок от трубочек, Минхо поправляет ламинированную бумажку с меню, после чего идёт к холодильнику, чтобы оценить, сколько осталось открытого молока разных видов. Лицо обдаёт холодным дуновением, пропитанным лимонами, которые нарезанные лежали на блюдце. Уходящие гости оставляют поднос с посудой на стойке и прощаются, Минхо автоматом проговаривает «До свидания», даже не отдавая себе в этом отчёта. Не проходит и минуты, как дверь заведения снова открывается. Потоки клиентов никогда надолго не застывали. - Здравствуйте. Готовы сделать заказ? - Что посоветуешь? Услышав знакомый голос, Минхо оборачивается, закрывая холодильник. У стойки стоит Джисон, закинув на неё локти и засунув руки в широкие полы чёрной толстовки, доходившей ему едва ли не до колен. В пустой голове тихонько дёргается звонок. Минхо возвращается обратно в мир и ловит фокус. У фокуса кофейные волосы и родинка на щеке. - Я же не знаю, что ты хочешь. - А ты сначала предложи что-то. - Черничный джем надо закончить, могу латте с ним сделать, - Минхо постукивает пальцем по позиции в меню. - Можно туда тапиоку? - Тебе и джем, и тапиоку не перебор? - Не-а. - Ну, хорошо. Кушать будешь? - Нет, только кофе. - Четыре ровно. Джисон расплачивается, убирает карточку и остаётся у стойки, решая не ходить туда-сюда за заказом, раз у него всё равно была только одна позиция. Он берёт бутылку с сиропом, которая стояла около салфеток для тех, кому хотелось добавить больше сладости, вертит её, принюхивается, после чего отставляет обратно. Ноготь ковыряет производственный стикер на наружной стороне кассового аппарата. Взгляд поднимается выше и изучает спину Минхо, который вливал эспрессо в высокий стеклянный стакан, где на дне уже был тёмно-фиолетовый джем. - У тебя новая рубашка? - А? – тот поворачивается, явно не ожидав подобной фразы, после чего смотрит на одежду под рабочим фартуком. – Да. Та испачкалась и не отстирывается. - Тебе идёт этот цвет. - Э… спасибо. Вернувшись к работе, Минхо какое-то время поглядывает на свои закатанные рукава. Вместо стандартной кремовой рубашки на нём была пастельно-голубая. До него даже не сразу дошло, о чём идёт речь, потому что он не воспринимал свою одежду как что-то, потенциально имеющее стиль и отношение к нему. Как и всё остальное, это потеряло для него смысл. Последний раз он получал комплимент когда-то в прошлой жизни, поэтому с непривычкой разбирает смысл услышанного, будто разжёвывая его и пробуя. Тонкая нить внутри шевельнулась, как паутина, на которую упала капля воды. - Держи. На поднос опускается стакан. Рядом с ним лежит маленький блок шоколадки. - А если я скажу, что ты очень элегантно выглядишь в фартуке, мне что-нибудь ещё перепадёт? – лукаво посмеивается Джисон. - Могу в стакан плюнуть. - Такого фетиша у меня нет, откажусь. Спасибо за шоколад. - Трубочку большую бери для тапиоки. - Окей. Взяв поднос, Джисон садится на фактически уже своё место. Он засучивает рукава, открывает трубочку, вставляет её в стакан, чуть помешивает и делает пару глотков, причмокивая губами и жуя тапиоку. - А ты шаришь, - одобрительно тянет он, щёлкая пальцами в сторону Минхо. Тот хмыкает и идёт приводить в порядок рабочее место. Рука водит тряпкой по всем поверхностям, пахнет дезинфицирующим средством, грязная посуда с клацаньем составляется на отдельный поднос. Вот только взгляд Минхо то и дело дёргается обратно в сторону зала. Там Джисон жуёт шоколад, иногда прикладываясь к стакану с кофе и сосредоточенно что-то читая. Тонкая кофейная прядь цепляется за бровь. Кроссовка постукивает по ножке стола, свободная рука мнёт упаковку от шоколада. Как всегда, не может сидеть спокойно. Спустя несколько минут Минхо вновь ловит себя на том, что кофейня для него по-прежнему не существует, он бы не смог вспомнить, сколько примерно гостей у него посажено, но одна точка в пространстве выделяется, становится чёткой. Нахождение в зале знакомого Джисона словно привносит ему немного цвета и формы. Есть за что цепляться, причём не насильно. Дверь вновь распахивается, заходят две девушки, делают заказ и садятся за столик. Приготовив напитки, Минхо отдаёт их вместе со сладкой выпечкой. Чек комкается и летит в мусорку, тряпка снова берётся в руки. Одинаковые процессы повторяются из раза в раз, сшивают день по частям невидимыми нитками. Стрелки постепенно ползут по циферблату круглых белых часов на стене у туалета. Как ни странно, Джисон сидит уже почти час и никуда не собирается. Минхо делает объявление о закрытии, переворачивает табличку и забирает подносы у последних посетителей. Только после того, как те прощаются и выходят, Джисон подходит к кассе. - Есть планы на вечер? - Нет. - Не хочешь поужинать со мной? - Ты для этого меня ждал? - Ну... да, - Джисон простодушно кривит губами. Какое-то время Минхо молча смотрит на него, обрабатывая мыслительный процесс. Он уже привык каждый раз после работы тащиться домой, брать себе что-то в магазине и уныло жевать это за столом, вперившись пустым взглядом в одну точку. Это его холодная железная рутина. - Ладно, пошли. Проведя все стандартные процессы закрытия смены, Минхо прощается с кухонным персоналом, который уходит последним, и встречается снаружи с Джисоном, ждавшим его у столба, подкидывая купленный в парке раскладывающийся шарик. На улице не холодно, даже душно, влажный воздух давит сверху. Минхо поправляет ворот кожаной куртки и смотрит на перегоревшее небо, где исчезла последняя грязно-жёлтая полоса. От палатки с закусками тянет застоявшимся маслом и перечной пастой. Кроссовки шаркают по сухому асфальту. Они проходят несколько перекрёстков и сворачивают у закрывшегося банка, проходя дальше. Джисон направляется к заведению с двумя яркими фото-вывесками и заступает на крыльцо. Минхо смотрит на цены под картинками. - Ты чего? - Джисон оборачивается, замечая, что он мешкает. - Не моего уровня место. У меня ограниченный бюджет, - признавать, конечно, немного стыдно, но он смирился. - Я угощаю. Ты ведь помог мне Бурана найти. - Щедрые подачки? - кривая усмешка. - Искренняя благодарность. Без тебя бы я долго блуждал. Если бы вообще нашёл его. Минхо сверлит его испытующим взглядом, после чего тоже поднимается и проходит внутрь. Какой толк от гордости? Когда нужно как-то жить и питаться, гордость не поможет, нужно брать, что дают. Лицо тут же обдаёт жаром с грилей и ароматом жареного мяса. Что-то похожее на аппетит начинает шевелиться в обычно безразличном желудке, ладонь недоумённо опускается на живот. Наверное, это была магия мяса, которое он не ел два года. Мясо вызвало старую автоматическую реакцию. Ведь в такие места, где всё скворчит и дымится, а под потолком витают сумасшедшие запахи, принято ходить с отличной компанией. Сама атмосфера с приглушённым светом и смеющимися людьми располагает. Они садятся за один из немногочисленных свободных столиков с круглым выгнутым грилем посередине. Джисон заказывает самгёпсаль и, когда мясо приносят, кладёт его на нагревшуюся стальную поверхность огромными щипцами. В это время Минхо идёт набирать бесплатные закуски. Блюдце чеснока, блюдце бобовых ростков, блюдце ярко-жёлтой маринованной редьки, блюдце кимчи, блюдце салата из макарон и майонеза, два блюдца со специальным соусом, целая корзина листьев салата. Когда он возвращается, огромный кусок мяса уже перевёрнут и шипит. На гриль также отправляются чеснок и кимчи. Женщина с кучерявыми волосами резво приносит им две плошки с рисом, чёрный чугунок с яичным омлетом и бутылку соджу. Джисон порывается, было, начать нарезать самгёпсаль, но Минхо опережает его, перехватывая щипцы и ножницы. В конце концов, за него будут платить, поэтому он может хотя бы заняться готовкой за это. Джисон хлопает глазами и приступает к разливанию соджу, раз дело у него отобрали. Когда жарящееся мясо начинает дымить сильнее, он опускает вытяжку. - Если хочешь ещё что-то заказать, то не стесняйся, я только за. Ччиге там, шкурки. - Мне хватит. - Ну ладно, но если что, то говори. Через пару минут они начинают вместе переворачивать нарезанные куски мяса, чеснок и кимчи палочками. От аромата и вида еды рот наполняется слюной. В колонках едва слышно играет тягучая музыка, за дальним столом мужчины с жаром обсуждают бейсбольный матч. Когда тонкие кусочки становятся готовыми, они приступают к еде, до этого только поклёвывая макароны в майонезе и омлет. Минхо берёт лист салата, вкладывает в него самгёпсаль, окунутый в оранжевый соус, добавляет пожарившийся чеснок и кимчи, дольку редьки и немного ростков. Свернув всё в куль, он запихивает его в рот, с трудом жует, но физически ощущает, как его пребывавшие в сомнамбулическом состоянии рецепторы оживают. Когда он позже закусывает всё рисом, в голову даже ударяет игла удовольствия. Давно потерянное ощущение, которое как-то умудрилось прорваться. - Сейчас сдохну, как же вкусно. Джисон сидит с блаженным лицом и жует, прикрыв глаза. Его щёки забавно растянулись и торчали в стороны, принимая округлую форму. Разобравшись с первыми порциями, они выпивают по рюмке и продолжают есть. Утолив основную волну голода, Джисон включается в свой стандартный режим. Сначала он спрашивает у Минхо, сколько, по его мнению, весят облака. Не получив вразумительного ответа, он чуть ли не с упоением начинает рассказывать о том, что среднее кучевое облако может весить около пятисот тонн, а затем объясняет процесс измерения. Почти пятнадцать минут он пересказывает весь документальный фильм про силы природы, который смотрел ночью, попутно умудряясь ещё и сметать с гриля мясо. Минхо молчит, оставаясь в роли слушателя, но в этот раз не пропускает всё мимо ушей, а пару раз даже поднимает на него взгляд, кивая. То, с каким энтузиазмом Джисон делится всем этим, не перестаёт его поражать. Было в этом что-то особенное. - Ты не думал статьи писать? - Кто, я? – закончив пересказ и переводя дух, накидывая себе ростков в свёрток с мясом, Джисон удивлённо распахивает круглые глаза. - Ну не я же. - Да как-то нет. Ну, типа, это же надо уметь писать нормально. И знать, про что писать. И зачем вообще? Это ж должно быть кому-то интересно. - Просто у тебя есть столько информации обо всём подряд, тебе нравится искать её, изучать темы. Я подумал, что ты мог бы превращать информацию из этих твоих документалок в небольшие статьи, создать свой блог. Тебе же нравится делиться, - Минхо пожимает плечами, соскребая ложкой омлет. – Мог бы писать для какого-нибудь журнала или аккаунта, который на этом специализируется. Джисона это предложение и неожиданная многословность обычно молчаливого собеседника поражают так, что он даже откладывает руку с палочками на стол, забывая про свёрток с мясом. Он смотрит куда-то в стену, приоткрыв рот. Волосы на макушке треплются кондиционером, который, однако, не спасал от жара огня из-под решётки. - Блин, а это же реально идея, - наконец, выдаёт он, возвращая осмысленность. – Я даже не задумывался никогда. Но, думаешь, кому-то будет интересна вся эта хрень, которую я знаю? - Почему нет? - Ну… мои друзья обычно глаза закатывают, когда я начинаю говорить про какое-нибудь выращивание эму во Флориде. - Не похер ли? – после небольшой паузы произносит Минхо, разливая соджу по рюмкам и отставляя почти пустую бутылку. – Какая разница? Все люди просто мешки с мясом и костями, которые могут отключиться в любой момент. Ни у чего нет смысла. Если тебе хочется об этом говорить или писать, то говори и пиши. Потому что такое бывает не всегда. Когда чего-то хочется. Бери, пока есть, оно может исчезнуть. Поначалу Джисон наблюдает за выражением его лица, всматривается, после чего выдыхает с улыбкой. Пальцы обхватывают полную до краёв рюмку. - За желания. - За желания. Они чокаются. Пара капель течёт по холодному стеклу. Живот обдаёт жаром, который вскоре вновь закидывается мясом и рисом. Ужин длится ещё около получаса, пока все тарелки не оказываются пустыми. Минхо ощущает наполненность, которой давно не было. Он ощущает своё тело и, как ни странно, волну чёткости. Обвивший сознание кокон чуть распускается, отлипая и пропуская воздух. Они расплачиваются у кассы и только тогда поднимают глаза на стеклянную дверь. По ней вовсю текли ручьи. - Вот дерьмо, - цокает Джисон. – Я зонт не взял. - У меня есть. Из небольшого кожаного рюкзака Минхо, с которым тот всегда ходил на работу, достаётся маленький чёрный зонт, который раскладывается и распрямляется до стандартного размера. Открыв дверь, он распахивает его и помещает ручку между собой и вбежавшим под укрытие Джисоном. Блестящий асфальт плещется под кроссовками. Моросит так, что кажется, будто Сеул насквозь по диагонали прошивали белёсыми мерцающими в свете фар и витрин нитками. Ветра почти нет, скорее устойчивый порыв, не меняющий своё направление и не колющий кожу так уж сильно, как это было обычно. Впрочем, промозглые змейки всё равно проскальзывают под рукава. Пахнет мокрой древесиной из-за того, что почти все заведения на этой улице были из дерева и чернели от влаги. Окна покрыты размазанными крапинками. Постоянная дробь напоминает звук риса, сыплющегося в кипящую воду. Запах слегка преобразуется, когда парни переходят на светофоре дорогу и заступают на территорию небольшой площади, окружённой аллеей. Там уже блистают ярко-жёлтые листья деревьев, которые выделялись даже в сумраке ночного неба. Поверхность, выложенная кирпичами, была неровная и потому в некоторых местах волновались дрожащие лужи. Посреди площади находился выключенный на ночь фонтан в виде непонятных спиралей. Собиравшаяся в изгибах вода стекает с некоторых частей в виде мутного шёлка. - Прикольно. Джисон показывает на это пальцем, останавливаясь. Он с интересом рассматривает необычный пейзаж. На площади больше ни души, все звуки окружающего мира перекрылись прохладным настырным дождём, который весь день пытался прорваться сквозь одеяло из туч и, наконец, сделал это. Сильно пахнет травой. - Ты куда? Эй. Минхо в полнейшем ошеломлении хватает Джисона за локоть, когда тот вдруг двигается вперёд и выходит из-под зонта без предупреждения. - Всегда хотел так сделать. Тот не ведёт и бровью. Он сбрасывает с себя чужую руку и идёт дальше, оставаясь без спасительной крыши. Волосы тут же пропитываются влагой и опадают, облепляя лицо, толстовка начинает блестеть от капель. - Ты сдурел? Простынешь же, давай обратно. Минхо пытается снова накрыть его зонтом, но Джисон со смешком отпрыгивает, уворачиваясь. По его щекам уже струятся два тонких ручейка, которые сводятся в один на подбородке и текут на ворот. Он расставляет руки в стороны и закидывает голову назад. Кофейная прядь, превратившаяся в угольный размытый пласт, соскальзывает со лба. - Ты же замёрзнешь, дурак, ты же, блин, не в фильме снимаешься. - А почему не превратить свою жизнь в фильм, что с ней ещё делать? – Джисон поворачивает голову, дёргая уголком губ. – Идём ко мне. - Ну уж нет, я не хочу ходить, как мокрая крыса. - Что ты теряешь? Этот простой вопрос, так внезапно прозвучавший в моросящей тишине, заставляет Минхо осечься. Он смотрит сначала на Джисона, фигуру которого уже облепила промокшая толстовка, затем обводит взглядом размытую площадь, мелькающую из-за миллиардов летящих с небес капель. Что он теряет, когда он уже всё потерял, включая себя? Как он и сказал в забегаловке, всё равно никакого смысла в этом мире нет. Так почему нельзя? Потому что так не принято? Потому что он промокнет? Одежда высохнет. Всё исправимо. Так почему не сделать, если это исправимо? Зонт опускается. По макушке тут же начинает барабанить дождь. Капля стекает по носу, скатывается у пазухи и перетекает на губу. А затем ещё одна, ещё десять, ещё сто. По лицу струится вода, словно он истерично плачет, вот только слёзы горячие, они жгут кожу, разъедают её. В свою очередь дождь холодный, он обволакивает её струящимся слоем, остужающим накалённую постоянным нытьём грудь. Потоки затекают за шиворот, проскакивают под воротник. Зонт отбрасывается на кирпичи, Минхо шагает вперёд, вставая прямо в лужу, заливающуюся в кроссовки, и откидывает голову назад, подставляясь каплям. Гудение в мозгу смолкает. Он начинает слышать дробь чётче и полной грудью вдыхает влажный ночной воздух. - Круто же? – звучит задорный голос Джисона. Минхо открывает глаза и смотрит на него. Вымокший уже до нитки, лицо блестит. Но выглядит таким довольным, как будто скатился с закрученной горки в аквапарке, а не стоит посреди площади в самый обычный промозглый ливень. Они оба стоят. Как два круглых идиота, которые не знают, куда себя деть. Словно читая его мысли, Джисон решает сделать что-то ещё из серии бессмысленности, не имеющей за собой никакой цели. Он вдруг берёт Минхо за руки и идёт в сторону, крутя его. Минхо не остаётся ничего, кроме как тоже начать шевелить ногами, ступая по кирпичам. Лужи плещутся под их кроссовками, заливая липнущие к икрам джинсы. Они кружатся под дождём, держась за руки и подставляя лица дождю. Вода, текущая по лицу и телу, холодная, но зато ладони у Джисона горячие и этот контраст открывает под рёбрами какую-то несуществующую ранее дверь, откуда тянет чем-то свежим. Спустя минуту таких плясок под барабанную музыку небесных потоков, они останавливаются и поначалу шатко покачиваются из-за накатившего головокружения. Минхо озирается по сторонам и понимает, что видит каждый взмах листьев, каждую мелькающую каплю, каждый порыв ветра, ломающий потоки, кристально чётко. Мир снова приобрёл очертания, тело собралось по клеткам, пожирающие мысли хлюпали где-то в углу и никак не обрабатывались. Минхо чувствует себя… - Живым, - шумно выдыхает Джисон, зачёсывая волосы пальцами и смотря куда-то в небо с лёгкой улыбкой на губах. – Я прямо чувствую себя живым. В кои-то веки. Минхо неотрывно смотрит на него. С подбородка течёт, капли цепляются за ресницы. Посвежевшим сознанием он с неожиданностью для себя вспоминает всё то, что фиксировалось, но как будто игнорировалось из-за тяжести собственных уничижительных мыслей. Ведь сейчас он каким-то образом вышел за рамки себя и потому может воспринимать другого человека. У Джисона такие же одинокие глаза. Тоже потухшие. И они постепенно начали зажигаться и горят сейчас. Он выглядит так, будто тоже вынырнул из своей трясины. А теперь дышит внешним миром. Зонтик складывается за ненадобностью, когда они всё-таки двигаются дальше. Всё равно уже вымокли. В кроссовках чавкает вода при спуске в метро. Люди вокруг намокшие, но естественно не так, как они двое. Больше никому не хватило дурости шататься под ливнем, те, у кого не было зонта, прикрывались хотя бы какими-то газетами и своими сумками. Минхо отмечает, что давно не слышал столько звуков одновременно. Чистота разума ещё не ушла и выхватывала как пиканье турникетов, так и скрип эскалатора. Она сохраняется, даже когда он выходит на своей станции и поднимается наружу. Чуть подсохнув и знатно промёрзнув в вагоне, он по-прежнему несёт зонт в руке, не раскрывая его и вновь заступая под струи воды. Он не хочет отпускать это ощущение, когда получается чувствовать собственное тело. Промокшая одежда, может, и кажется тяжелой, зато внутри есть парящее дуновение странной лёгкости. Впрочем, оно дёргается и скукоживается после того, как ноги перешагивают порог и мокрая одежда меняется на домашнюю. Минхо накидывает на волосы полотенце, когда телефон начинает вибрировать. Ненавистное слово на экране вызывает сопротивление. - Да? - Чё, весело живётся, сынок? - Чего тебе? - Минхо чувствует, как у него на автомате скручиваются кишки. - Я тебя спрашиваю: весело тебе, а? - привычка отца по пьяни растягивать последние гласные в словах всегда доводила до злой дрожи. - Не так весело, как тебе. - Щенок, опять дерзишь. - Ты только для этого звонишь? - С ребёнком своим побазарить хочу. Который сначала бросил меня, а потом даже вону отцу дать на еду не может. - На какую еду? Ты всё на бухло спускаешь. - Ты чё знаешь обо мне, а? - Достаточно, чтобы быть в курсе твоих приоритетов. - Киданул меня и живёшь себе припеваючи. Да ты знаешь, как мне тяжело? Без бабы остался, а сын свалил, как свободу почувствовал. Некому жрать приготовить, а ты ещё смеешь тут тявкать на меня? Такой же бестолковый и отбитый, как твоя мамаша, да если бы не я, то... - Заткни свою пасть, - Минхо срывает полотенце с головы. - Ты конченный обосранный алкаш, который только пьёт и срёт, ты и заикаться о ней права не имеешь, она из-за тебя умерла, потому что ты в это время как обычно бухал, как скотина. Всю жизнь сломал что мне, что маме, лучше бы это тебя там размазало. Тебя ведь даже совесть не мучает, у тебя её тупо нет, ты не человек, ты свинья обосранная. Я к тебе даже на похороны не приду, уёбок, будешь гнить один. Ненавижу тебя, пошёл ты на хер. Телефон летит на кровать, подскакивает и падает экраном на подушку. Минхо тяжело и хрипло дышит, кулаки сжимаются, грудь буквально рвёт изнутри от накатившей ярости. Он прикрывает глаза и трёт лоб ладонью. Желтоватый свет оттеняет бледную кожу на впалых скулах, с кончиков волос на затылке падают крошечные капли, по окну тихонько постукивает. Сожаления о сказанном нет, наоборот, кажется, что это было самое искреннее, что он когда-либо говорил за всю свою жизнь. Минхо открывает глаза и несколько минут просто стоит посреди своей квартиры, грудь вздымается от глубокого дыхания. Внутри закручивается пустота. Только в этот раз в каком-то смысле приятная. Раньше он всегда сдерживался, потому что сначала боялся отца, как дьявола, а потом, уже после похорон, боялся скорее по привычке, постепенно начиная дерзить, потому что эмоции в нём умерли, зато яд продолжал накапливаться. А теперь они каким-то образом воскресли и забили фонтаном. И он с чувством вылил всё наружу. Так, что аж дышать легче стало. Он всегда хотел сказать отцу, как сильно ненавидит его. Лёжа в кровати в темноте, Минхо долго пялится в потолок, по которому иногда проносятся полосы от фар проезжающих мимо дома машин. Он ощупывает свой внутренний фон с любопытством первооткрывателя, ступившего на незнакомые земли, отрытые где-то в потаённых недрах тысячи раз обойдённого каньона. Он ощущает биение своего сердца. Где-то ещё парит отрезвляющая прохлада стекающего по коже дождя. На кончиках пальцев теплится воспоминание о чужих руках. В тот момент они оба существовали. По-настоящему были в моменте, были в реальной жизни, а не в своих забитых чем-то головах. Весь мир умер, а они остались. И Минхо до сих пор чувствует себя, он чувствует, что он есть, что он что-то из себя представляет, пусть ему и успел подгадить отец. Это ощущение где-то закрепилось, зацепилось за осколок его разбитой души и осталось. Минхо цепляется за него в следующие дни, когда в груди вновь начинает противно свербеть и ему приходится носить себя из места в место по стандартной рутине. Свет гаснет, но этот крошечный светлячок остаётся. Рядом с парой ещё таких же, которые были раскиданы по вязкой тьме, царившей внутри. С кровати он поднимает себя всё с той же выстраданной целью прожить очередной день до конца. Только теперь туда примешивается ещё и возможность того, что случится очередной момент просветления. Маленький и даже глупый, но это лучше, чем ничего. Даже если ему приходится цепляться за какие-то дурацкие вещи, чтобы уговаривать себя жить дальше, они хотя бы есть. И протаскивание себя от одного пункта к другому уже лучше той беспроглядной серости, что была раньше. Поэтому, когда через три дня Джисон зовёт его посмотреть на трюк, которому он научил Бурана, Минхо без лишних раздумий соглашается. Нужно соглашаться на всё, нужно цепляться за всё, что появляется. Когда тонешь в трясине, то хватаешься за любую корягу. Та, может, и не вытянет тебя полностью, зато поможет не затонуть глубже. Да и видя Бурана, который шустро взбирается когтями по его ноге, стоит только переступить порог, Минхо прямо чувствует это истошное втягивание телом воздуха при выныривании лица из-под грязевого слоя. - Какой ты большой уже стал, - Минхо гладит котёнка, другой рукой поддерживая его за пушистую задницу и приподнимая. – Всю футболку мне начал оттягивать. - Он недавно на голову мне со всей дури с холодильника соскочил, так я чуть сознание не потерял, - насмешливо фыркает Джисон. – Растёт как на дрожжах. - Здоровый, значит, это хорошо. Разувшись и пройдя в уже отлично знакомую квартиру, Минхо опускается на диван. Буран начинает с энтузиазмом грызть его палец, а когда рядом садится Джисон, то в один прыжок перескакивает на его ноги и впивается уже в его запястье, атакуя до кучи задними лапами. - По-моему, у меня уже вся чувствительность отмерла в этих местах, - хозяин вздыхает, сбрасывает его и достаёт из кармана маленького плюшевого медведя с выдранными глазами. – Сам не знаю, как так получилось, но, по-моему, я завёл себе собаку. - В смысле? - Смотри. Джисон поднимает медведя. Буран, пытавшийся достать когтями до его мизинца, застывает. Лазурные глаза пристально гипнотизируют игрушку, тонкий хвост подёргивается. Замахнувшись, Джисон швыряет медведя в другой угол квартиры. В этот же момент Буран пулей соскакивает с дивана, несётся по паркету, драпая по нему когтями, чуть не врезается по инерции в стену и хватает игрушку зубами. Затем он гордо семенит обратно и тянет медведя Джисону, правда, не сразу отдавая его, а вертя головой и пытаясь его удержать. - Нихрена себе, - Минхо вскидывает брови, с крайним удивлением наблюдая за происходящим. – Он же реально как псина. - Я сам офигел первый раз, думал, глюки пошли. Попробуй, - он тянет отобранную игрушку. Минхо швыряет медведя в другую сторону, ближе к выходу. Буран с горящими глазами мчится за ним и так же прилежно приносит его обратно, не отдавая сразу и защищая его для вида. Стоит только забрать игрушку, как он уже готов снова за ней бежать. - Прикольно, да? - Первый раз такое вижу. - Вот да. Так он ещё сам начал меня с ней доставать. Я, например, лежу смотрю что-то, а он швыряет её мне в лицо, орёт и тыкается в меня мордой. Просит, чтобы я её кидал. Он так полчаса может бегать. - Что ты за чудо из чудес? Посмеиваясь, Минхо чешет котёнка за ухом, после чего снова кидает медведя, с которого тот не сводил жадного взгляда. Несколько минут они продолжают его развлекать, забрасывая игрушку в разные части квартиры и даже на мебель. Только и слышно, что топот лап по полу. - Я тут подумал, что было бы неплохо завести свой кофейный мини-бар дома, - задумчиво тянет Джисон, играясь замком на кармане спортивных штанов. – У меня есть кофеварка, но я хочу купить штуку для взбивания молока и какие-нибудь сиропы. - Можно, это несложно. Только обращай внимание, какое молоко покупаешь. Для кремообразной пены нужно цельное молоко с высоким содержанием жиров и белка. Для плотной - с низкой жирностью. Сиропы можешь взять, как у нас, они относительно недорогие и хорошие, вкус не исчезает. - Класс, отправишь ссылку? Или хотя бы просто название. - Да, без проблем, - Минхо достаёт телефон и начинает печатать. - Я просто переживаю, что будет куча всяких нюансов, которые я не пойму. Видео-то я посмотрю, тем более это просто домашняя станция. - В обычных напитках всё не очень запутанно, немного потренироваться и пойдёт, тебе же не надо на латте лебедей рисовать. Я могу отправить файлы, которые нам присылали во время обучения. - О, правда? – оживляется Джисон. – Давай. Какими-то своими советами тоже можешь делиться, я только за. - Когда эспрессо слишком горчит – значит, на кофемолке настроен слишком крупный помол. Хороший эспрессо должен быть немного кислым, но не горьким, - сосредоточенно вещает Минхо, отложив телефон и раскапывая мысленные архивы. - Кофейные зёрна должны быть свежими. Две недели от момента обжарки - идеальное время. Вообще время экстракции эспрессо – двадцать пять секунд примерно, но всё зависит от сорта и прожарки, так что тут по-разному. Чтобы молоко для латте было идеально глянцевым и без пузырьков, можно его немного взболтать по часовой стрелке и постучать питчером об стол - пузырьки уйдут и пенка будет гладкой. Единственный раз, когда Минхо говорил так много, был во время его рассказа о маме после небольшой истерики в парке. Его негромкий голос мерно заполняет квартиру с гудящим холодильником и Бураном, который, наигравшись, старательно вылизывается в своём домике. За окном светло. Солнца нет, но нет и асфальтовых туч, грозящихся раздавить город. Просто грязно-белые облака, чуть подсвеченные каким-то странным янтарём с обратной стороны. Джисон, подобрав под себя ноги, сидит на диване в полусползшем состоянии. Его наклонённая вбок голова покоится на спинке дивана, а взгляд сосредоточен на Минхо. Уголки губ чуть приподняты, руки с мячиком замерли, он не отвлекается ни на секунду и ловит каждое слово. - Что? – спрашивает Минхо, через пару минут заметив на себе взгляд. - Ничего, - смешок. - Зачем-то же ты так внимательно смотришь. - Мне просто нравится слушать тебя. Поначалу Минхо растерянно замирает от этих слов. Он смотрит на Джисона, который продолжает наблюдать за ним лукавым, но неожиданно мягким взглядом. Кофейные волосы размётаны по диванной подушке. Футболка чуть сползла вперёд и оголяет ключицу. - Я просто рассказываю про работу. - Ты делаешь это профессионально. Сразу видно, что знаешь, о чём говоришь, мне такое очень нравится. - Это всего лишь смешивание жидкостей, в этом нет ничего особенного. Я как-то в детстве увидел на столе стаканы с обычным кофе из пакетика и апельсиновым соком, смешал их ради смеха, а получился неплохой такой примитивный Бамбл. Потом ещё пробовал мешать Спрайт и… Минхо резко прерывается. Его взгляд вперился в лежащий на ковре белый мячик из потрёпанных верёвок, но он его не видит. Даже приподнятые руки застывают, а рот остаётся в приоткрытом состоянии. - Ты чего? – Джисон хмурит брови, озабоченно касаясь ладонью его колена. - Я… я давно ни с кем о себе не разговаривал. И не вспоминал о прошлом. Ни разу после всего, - выдавливает из себя поражённый осознанием Минхо. - Ну, в этом же нет ничего плохого. Ты просто делишься. - Да. Плохого нет. Такое внезапное осознание, заставшее его врасплох, словно переворачивает все мозговые извилины, раскидывая их в стороны. Минхо водит взглядом по квартире и понимает, что пелена пропала. Он видит и слышит чётко, ощущает своё тело, положение каждой конечности. Мыслям ничего не мешает. Появляется недоумение. Откуда в нём чистота, если не было никакого адреналина? Дождь он тоже списывал на него, ведь это была относительно стрессовая ситуация, его тело подвергалось холоду. Однако сейчас всё спокойно. Как у него получилось отвлечься и выпасть из своего трясинного состояния почти полностью? Они ведь с Джисоном просто разговаривают. - Мне кажется, это круто, что ты фактически нашёл своё призвание. Раз тебе с детства нравилось смешивать всякие штуки, - размышляет Джисон. – Потому что я вот болтаюсь, как дерьмо в проруби. Даже из музыки выпал, хотя я очень сильно её любил. Я думал, что это моё призвание, но похоже, хрен там плавал. Честно говоря, я уже и представить не могу, что у меня может быть какое-то призвание. Что я могу? Жрать, срать и болтать? Как-то не очень навыки. Бестолковый. - Я думаю, что находить своё призвание – это необязательно, - спустя какое-то время говорит Минхо, чуть подумав. – Его может и не быть, никто это делать не обязан. Достаточно просто жить. Потому что цепляться за жизнь – это тоже в каком-то смысле призвание. Это постоянный тяжёлый труд, поэтому быть живым уже заслуживает уважения. Внимательно смотревший на него Джисон распахивает глаза. Поначалу он просто поражённо изучает его, словно осмысляя что-то, после чего опускает голову, улыбаясь себе под нос. Четверть минуты спустя он снова поглядывает на него с тёплой признательностью, привстаёт на диване и достаёт из кармана телефон. - Может, закажем покушать? - Давай. Через двадцать минут под дверь приезжают два пакета из Макдональдса. Они уминают бургеры вприкуску с картошкой фри, наггетсами и сырными палочками. Запивают всё колой, идущей в комплекте. Квартира пропитывается запахом булочек с кунжутом и кляром. Сначала Буран тоже высовывается, чтобы поклянчить еду, но, поняв, что ему ничего не светит, уходит обратно в домик и продолжает спокойно спать, закрыв мордочку лапами и обвив себя хвостом. - Не хочешь посмотреть что-нибудь? – предлагает Джисон, когда они заканчивают с ужином и убирают мусор обратно в пакеты. - Окей. - Пошли тогда в спальню, на кровати удобнее, - Джисон встаёт с дивана потягиваясь, однако при входе в коридор обеспокоенно оборачивается и начинает тараторить. – Ну, в плане, я ничего такого не имею в виду, как бы… у меня спина устала сидеть просто и… я не намекаю ни на что, ты не думай. Такая реакция выбивает из Минхо искренний смешок. Выражение лица у хозяина квартиры, который сам же переполошился от своих слов, было крайне смешным. - Я ни о чём таком и не думал. - Ну, ладно тогда, просто… неважно. Что-то пробубнив себе под нос, Джисон ретируется, застилая кровать и подготавливая всё в комнате для того, чтобы удобно там устроиться. Минхо считает это забавным. Ведь у него на самом деле не возникло ни одной двусмысленной мысли. После произошедшего он даже не думал ни о чём из этого русла. Было сложно даже на плаву себя держать, что уж говорить о чём-то, требующем взаимодействия с кем-то ещё. Обложившись подушками, они ложатся на мягкую кровать и ставят ноутбук посередине. Включается какой-то совершенно рандомный документальный фильм о работе в общепитах с откровениями сотрудников, которые надели маски, чтобы их не уволили за правду в случае чего. За окном постепенно темнеет, небо скукоживается, чернея и наседая на переходящий в поздний режим Сеул, как кожура от банана. Через пару минут после начала на кровать приходит проснувшийся и потерявший свои огромные человеческие игрушки Буран. Он устраивается под боком у хозяина, сворачиваясь в маленький комок и иногда шумно сопя из-за того, что его собственная лапа блокировала ему нос. За первой частью документалки следует вторая. Минхо впервые смотрит что-то осознанно, на самом деле выхватывая смысл из услышанного, а не просто пялясь в экран и видя при этом ничего, как было каждый раз, как он что-то включал в попытке отвлечься. Возможно, частичной заслугой служит и то, что тема была знакомая. Пару раз они с Джисоном обсуждают что-то из сказанного, потому что тому становится интересно, насколько правдивым было заявление. Однако в какой-то момент разговоры прекращаются. Видео заканчивается, автовоспроизведение включает следующее, где уже рассказывается про работу в продуктовых магазинах. На улице начался мелкий дождь, который брызгал на окна так слабо, что это спокойно можно было принять за плевки соседей сверху. Минхо поворачивается и понимает, почему вопросы так резко прервались. Глаза Джисона были закрыты, его голова сползла с руки, на которую опиралась, и лежала на подушке. Грудь мерно вздымается, время от времени он шумно выдыхает через нос. Взгляд Минхо разглядывает его черты. Плавные щёки, внезапно острую линию челюсти, чуть выпяченные губы, маленькую родинку поодаль от левого уголка рта. Волосы лежат на сине-белой подушке в горошек, пальцы левой руки согнуты, футболка на боку немного сползла и оголяет буквально пару сантиметров бумажно-бледной кожи. Поставив видео на паузу, Минхо прислушивается к его спокойному дыханию. Он с интересом обрабатывает один факт. Рядом с ним живое существо. Живой человек, настоящий, со своим прошлым, характером, вкусами, проблемами. Он есть. Он прямо рядом, у него тоже есть имя, тоже есть свои мысли. И сейчас он спокойно спит, вверившись ему. Это осознание такое глупое и очевидное, но оно сильно пробирает Минхо. Так, что он почти десять минут смотрит на Джисона, не двигаясь. Джисон живой. Он дышит, ест, спит, как-то проводит свои дни. Как и все люди. Это и есть жизнь. Когда ты поддерживаешь её в своём теле и просто двигаешься ото дня ко дню. Жить можно и просто так. Без великой цели. Идти, как есть, не стремиться к чему-то конкретному. Просто быть. Этого достаточно. Внутри загорается что-то из человеческих позывов. Что-то кажущееся правильным. Минхо закрывает ноутбук, откладывает его на пол, после чего укрывает Джисона одеялом. Они не раскладывали постель перед тем, как лечь, поэтому Джисон лежал на половине самого одеяла и, чтобы её достать, пришлось бы его разбудить. Но почему-то Минхо по каким-то моральным показателям из прошлого, из нормального не хочет этого делать. Не хочет его тревожить. Поэтому он просто накидывает на него и устроившегося рядом Бурана вторую часть одеяла, а сам ложится на простынь, поворачивается к ним спиной и закрывает глаза, обхватывая руками подушку. Ему и так нормально. Он может поспать и без одеяла. Правда, когда он просыпается под утро от бьющего в окно света нового дня, он укрыт и тело окутано теплом, царящим под одним одеялом на троих.