Дни июня

— Сожру. Растерзаю… Прямо над ухом раздаётся низкое рычание, истаивающее в глухой рокот. Тут по всем законам логики пугливому Тряпке полагалось бы отшатнуться, рвануться из-под Птицы, прижавшего его всем весом к постели, но поступает он ровно наоборот. Тянет на себя за плечи, сжимает бёдра коленями, прижимается грудью к груди — а потом отстраняется, чтобы посмотреть в лицо, которое считает самым прекрасным в мире. — Давай. — Ты невозможный… Птица зарывается носом Тряпке в шею, с наслаждением втягивает его запах и никак не может надышаться, ещё и ртом вжимаясь, покусывая и постанывая. Руки с силой оглаживают худые бока, лезут под гибкую поясницу, чтоб ещё крепче и ближе, чтобы присвоить навсегда и полностью. — Хочу тебя. Безумно. Постоянно. Вместо ответа Тряпка смотрит влюблённо и нетрезво и будто ещё сильнее растекается под ним, ещё больше веса на себя принимает и только пахом трётся, твёрдым о твёрдое, и дрожаще выдыхает через разомкнутые губы. — И я… Хочу. Хочу быть твоим. Весь. В голову бьёт, будто Тряпка выпил, но это только чувства, чистые чувства, облечённые в слова. Они слетают с губ сами, легко и свободно, как давно были должны, и обдают сердце Птицы жаром и сладостью. — Люблю тебя. — Люблю тебя. — Сильнее всего в мире. — Как небо. — Как звёзды. Тряпка говорит о звёздах — и Птица зачарованно глядит в потемневшие глаза, видя в них и звёзды, и небо, и бесконечные любовь, желание и принадлежность. И знает, что Тряпка видит то же самое. Этот накал нельзя выдержать долго, и он опускает взгляд, покрывает хрупкое тело жадными поцелуями и укусами целиком, исполняя главное желание обоих: отмечает Тряпку своим и признаёт свой голод до него, свою любовь ко всему, что он есть, и ревностное желание оберегать. До скончания веков.