Дни июня

— Серёжа, у нас для тебя сюрприз. — Голос у Птицы самый интригующий. — Садись на кровать и закрой глаза. Быстрее, я сам едва дотерпел… Разумовский поднял бровь, но послушался. Интересно стало, что эти двое учудили на этот раз. Тряпка за дверью мнётся, не зная, куда девать руки. Короткая юбка больше показывает, чем скрывает, но Птица сказал, что так и надо. Птица вообще много чего ему сегодня сказал… Лицо заливает румянец, когда он вспоминает, как прекрасно ощущались на теле чужие ладони, пока надевали на него тонкие белые чулки, закрепляли их на пояске и повязывали на шею узкую атласную ленту, обернув несколько раз. А ещё лучше чувствовались пальцы, растягивающие его под плаг с пушистым бледно-рыжим хвостом. Тряпка тогда расплакался от того, как долго и горячо Птица хвалил его, называл красивым, грязно шептал на ухо, что лучше бы вставил что-то другое, но пока слишком рано… Птица застукал его за попыткой прижать подол и скрыть полувставший член. Губы немедленно искривила довольная похабная усмешка. — Готов? Ах, я вижу. Тряпка уткнулся Птице лицом в плечо. — Ему точно понравится? — Точно, точно. Не бойся, сладкий. Так-с, последний штрих… Через секунду на голове у Тряпки появился ободок с кошачьими ушками, тоже бледно-рыжими и пушистыми. Птица подцепил его за подбородок пальцем и чуть повернул вправо и влево, издав удовлетворённый каркающий звук. — Идеален. Пошли. *** — Можешь открывать глаза! У Разумовского перехватывает дыхание. Птица отходит в сторону с довольной улыбкой и усаживается на ту же кровать где-то за спиной, придерживая птенца за плечи, а тот не может оторвать от Тряпки взгляда, буквально облизывая глазами каждую деталь образа. Когда внимание добирается до обметающего сзади ноги хвоста, он с силой сглатывает — во рту пересохло. — Иди к нам, милый. Покажись поближе. Птица озвучивает мысли лучше самого Сергея, которому возбуждение туманит сознание. Тряпка подходит, чуть неуклюже из-за мешающей пробки, и тут же оказывается утянут на коленки за запястье. Серёжа оглаживает его бока, трётся носом по шее, вдыхая сладкий запах ванили, стискивает разведённые бёдра и вновь смотрит в раскрасневшееся лицо, в огромные потемневшие глаза с густыми чёрными ресницами. — Это тебе, птенчик. Сюрприз. — Сюрприз. — повторяет Тряпка горячим шёпотом. Птица сзади целует в шею, разминает плечи сильными движениями и сплетает пальцы с положившим туда же руки Тряпкой. Серёжа гладит его ягодицы, добирается до плага и покачивает — и с удовлетворением слышит над ухом резкий выдох на грани тихого стона. — Какой ты у нас славный котёнок… Нежный такой. — он скашивает глаза за плечо, — Птица, подсматривать в голову нечестно. Но я вас прощаю. Разумовский продолжает двигать пробку то по кругу, то вперёд и назад, не вынимая, срывая у Тряпки скулёж и заставив его вцепиться зубами себе в плечо поверх одежды. — Вы с Птицей молодцы, так хорошо подготовили тебя. Но недостаточно. — он продолжает быстро, пока Тряпка не испугался, что что-то сделал не так. — Я хочу, чтобы сегодня ты принял два. Сможешь? Вместо задрожавшего от предвкушения и возбуждения Тряпки ответил Птица. — Он сможет, он так просил сегодня побольше… Не говорил, но очень, очень просил, так сладко прогибался, я с трудом удержался, чтобы не трахнуть первым. Жаркое вожделение окатывает всех троих, сбивая сердечный ритм. У них впереди долгая ночь.