Дни июня

Кажется, в мире нет никого, только они одни. Весь шумный, сверкающий ночным огнями Петербург остался далеко внизу, как и его влажная духота, а на балконе башни тепло и свежо одновременно, ветер слегка пахнет завтрашним дождём и пылью. Летом. Птица сидит на надувном матрасе, застеленном толстым пледом, чтоб уберечь от когтей, а рядом клубочком свернулся Тряпка, положив ему голову на колено. В голубых глазах отражается сапфирово-синее небо и тонкая полоска заката далеко на западе, а вскоре исчезает и она. Из-за башни не видно, но Птица знает: на востоке уже зажглись звёзды. Из-за спины слышатся шаги. Знакомые, родные: других тут быть не может. Серёжа садится с другой стороны, треплет Тряпку по макушке и суёт ему в руки кружку какао с шапочкой растаявшего клубничного зефира, а Птице — без, зато с кардамоном и перцем. У самого Серёжи было настроение скорее на кофе, так что умной машине он заказал макиато. Негоже откалываться от шоколадного коллектива. Тряпка трогает кончиками пальцев Птицыну кружку. Она особенная, Серёжа подарил: из крашенного чёрным фарфора вылеплены как бы обнимающие её целиком крылья. Птица замечает движение и мягко улыбается. Серёжа, тем временем, приваливается к тёплому пернатому боку и прикрывает глаза. — Так красиво… И хорошо. Да, Птиц? — Мне с вами всегда хорошо. Когда мы вместе — это лучшее чувство в мире. Тряпка ничего не говорит, только обнимает чужое колено и трётся о него щекой. Ему тоже неимоверно хорошо. Этот тёплый вечер, мерный шум города внизу, прохладный ветер, которого и в помине нет на улицах, сладкое чуть остывшее какао и они втроём — это самое правильное, что может быть. Птица целует Разумовского в висок и аккуратно заправляет Тряпке за ухо прядь волос, растпепавшихся от ветра. Его любимые, родные птенчики, рядом с ним, буквально на вершине их общей мечты. Идеально. Он бы не хотел, чтобы так было всегда, умер бы со скуки, но эти моменты покоя были неимоверно важны. Птицу удивляло, насколько живым он может чувствовать себя в таком бездействии — но только рядом с Серёжей и Тряпкой. Сам Серёжа смотрит сверху вниз на город и внутренне посмеивается. Ещё совсем недавно он мечтал остаться один. Идиот. На самом деле он всегда хотел, чтобы они были вместе, были едины, слиты в гармоничное целое, но почему-то считал себя его центром. Думал, будет лучше одному. Чёрта с два, ему хорошо _сейчас_, хорошо пить кофе на самом верху мира, обнимая за талию своё упрямство и ярость и поглаживая по голове собственную нежную мягкость. Хотя они больше, много больше; Птица — всегда был, а Тряпка — стал теперь. Его возлюбленные, вместе с которыми он способен на всё. Они сидят, пока всё небо не застилается индиговым бархатом, целуются и слушают музыку с телефона Сергея, а когда становится уже слишком прохладно, Птица подхватывает задремавшего Тряпку на руки и так и уносит в спальню, не дожидаясь, пока Серёжа спустит и затащит матрас. Тот мог бы заворчать на это, но на сердце медленная вязкая нега от понимания, насколько трепетно Птица относится к тому, что Тряпка ценит телесность и не хочет перемещаться по щелчку, хотя мог бы. Не только он любит их, но и они — друг друга. А впереди вся ночь, чтобы подтвердить это.