Не ищи проблем

Если честно, от звонка Хидана у Какузу чуть сердце через глотку не выскочило. Ему хотелось бы, чтобы это просто оказалось дурацким сном, но нет – часы показывали четыре утра, а Хидан действительно просил забрать его домой. Оставалось только догадываться, что могло произойти и насколько все плохо. Какузу даже не помнит, как собрался. Во-первых, потому что быть вырванным из сна резким звонком – удовольствие сомнительное, сбивающее с толку, а во-вторых, он мгновенно разозлился. Встал, надел первые попавшиеся под руку шмотки и, кое-как справившись с ключами, вышел из квартиры. На полном автомате дошел до машины, завел ее и выехал на дорогу, стараясь не обращать внимание на трясущиеся руки. Какие только ужасные картины ему не рисовало его воображение, но он гнал их прочь, надеясь, что Хидан просто психанул и решил уволиться. Вот прям так, в четыре утра, посреди своей рабочей ночи. Это было бы просто прекрасно. Но он все равно получит пиздюлей за подобные выходки. По пустым дорогам Какузу добрался до Мегабашни очень быстро. Он встал у крыльца и, заметив Хидана, сперва не понял, что происходит. Это что, он там с торговым автоматом общается? Все настолько плохо? Рука рефлекторно давит на гудок, видно, как Хидан вздрагивает. – Что случилось? – сразу спрашивает Какузу, стоит Хидану сесть на пассажирское. Он замечает синяки на руках, усталые до невозможности глаза и растрепанные волосы. Хидан погано выглядит, пожалуй. – Представляешь, торговый автомат подарил мне банку Николы. Бесплатно! И сказал, что я очень красивый, – Хидан улыбается, но ему не скрыть, насколько это вымученная и болезненная улыбка. Такая, от которой дрожит голос, а потом нервы лопаются, как струны, и прорывается нервный смех, смешанный с рыданиями. Хидан сдерживается, чувствуя, что горло саднит. Он вдруг понимает, насколько расстроен на самом деле. Все дело в Какузу – он так на него смотрит, что от этого строгого, обеспокоенного взгляда хочется завыть, как брошенная псина. – Хидан, – перебивает его Какузу, крепко впиваясь пальцами в руль, – Что случилось. – Умоляю, можно мы сначала приедем домой, – раздраженно говорит Хидан, всем своим видом показывая, что не намерен сейчас ничего рассказывать. На самом деле ему очень хочется, аж тошнит, словно вот-вот проблюется непрерывным потоком слов, но ему правда нужно домой, в родную обстановку, а еще лучше в горячую ванну, отмыться от этой дряни. Хочется заземлиться, окружить себя привычной реальностью, чтобы прийти в себя. Какузу не отвечает. Он смеряет Хидана взглядом, от которого хочется сквозь землю провалиться. Вряд ли Какузу сам это осознает, просто на него сейчас валится все подряд – вина, разочарование, жалость, невероятное желание Хидану посочувствовать, и в то же время перспектива приложить его башкой о приборную панель тоже привлекает. В назидание. Дернув тачку с места, Какузу гонит домой. Он даже пролетает пару светофоров на красный, настолько его выводит из себя происходящее. Хидан еще не рассказал, что случилось, а Какузу уже бесит всё – все возможные варианты его бесят, все виноваты, город виноват, банды, люди, блядское правительство, все, черт возьми. И Хидан. Хидан полный кретин от начала и до конца, он виноват, это не обсуждается. Все началось с его идеи, но даже если он умудрился убить действующего мэра, даже если он виноват в климатическом кризисе – Какузу плевать. Он поможет в любом случае, как бы его не трясло от злости. Припарковав машину, Какузу выходит из нее, не дожидаясь, пока выйдет Хидан. Он стоит у лифта, нервно дергая ногой и поднимает взгляд, когда Хидан подходит к нему. На бледной щеке краснеет ссадина, на виске заметны пара царапин. Хидан прикрывает плечи кофтой, потупив взгляд и принимая расслабленный вид, но Какузу уверен – он скрывает что-то посерьезнее ссадины. – Скажи мне сразу, мне нужно вытаскивать тебя из какого-то дерьма? – устало спрашивает Какузу. – Нет, – Хидан энергично мотает головой, словно придавая убедительности, – На самом деле, все не так страшно, как ты думаешь. – Я никак не думаю, – угрюмо говорит Какузу, заходя в лифт. Он не может справиться с этим своим напускным равнодушием. Хидана хочется проучить, черт возьми, чтобы он научился ценить советы, чтобы прислушивался к людям и не строил из себя самого умного. Но сердце просто разрывалось от жалости. Зайдя в квартиру, Хидан тут же скидывает с ног кроссовки и идет в свою комнату. Он раздевается и заматывается в плед, не желая светить своими синяками и гематомами перед Какузу, это породит больше вопросов, а, как оказалось, Какузу явно не излучал сочувствие. Это словно забивало последний гвоздь в крышку гроба, в котором покоился рассудок. Хидан проскочил по коридору в ванную, пока Какузу снимал куртку и ботинки в прихожей. Шум воды приятно расслаблял и успокаивал, Хидан сбросил плед и забрался в воду, сразу ощущая, как щиплет кожу там, где кожа оказалась содранной жестким ковролином. Ему свело на миг спину, когда он попытался прогнуться назад, поясница снова принялась ныть, про задницу даже думать не хотелось. Он протягивает вперед руки и видит полосы на запястьях, которые начинали темнеть – следы от металлических пальцев. Посидев под струей воды немного, Хидан все-таки ложится и погружается под воду полностью, закрывая глаза. Словно в коконе, его успокаивает усилившийся под водой шум воды, ведь кроме него ничего не слышно, даже биения сердца. Он не слышит, как открывается дверь. Только открыв глаза, он видит над собой Какузу, стоящего у ванны со скрещенными на груди руками. Медленно Хидан садится в воде, приглаживая назад волосы. – Ну и? – Какузу терпеливо ждет, красноречиво проводя глазами по синякам на бледном теле. Хидану хочется спрятаться, хоть ему, в целом, и нечего стесняться, они с Какузу давно привыкли друг к другу. Хидан вздыхает. Помедлив, он все-таки рассказывает обо всем, что случилось. Не глядя на Какузу. Так легче, так ему удается сдержаться и не рассыпаться в мольбах и идиотских просьбах его пожалеть. Он просто сухо излагает факты, спокойно рассказывает о боли, о погибших охранниках, о Сасори и его фантастическом спокойствии. Даже о Дейдаре, хоть это и не такая уж важная информация. Какузу опускается на колени к ванне, его взгляд прикован к спине Хидана. Ему словно палкой по позвонкам играли, как на ксилофоне. Удивительно, что ни один позвонок не сломан, учитывая, насколько большими расцвели гематомы. – Я же тебя предупреждал, – говорит Какузу, когда Хидан замолкает. И не может удержать этот порыв – он протягивает руку и кладет ладонь Хидану на спину, ощупывая позвонки. Тот вздрагивает и вполне заметно кривит от боли брови. – Ну я-то не виноват! – тут же спорит Хидан, – Просто такое случается. Это риск, без которого не обойтись. У тебя на работе тоже дохрена рисков. Когда на тебя напал пациент, я же не говорил, что это ты виноват! – Я не говорю, что это твоя вина. Но этого бы не случилось, если бы тебе не пришла в голову охренительная идея заделаться в куклы. – Ну конечно, блядь! Ты сам себя-то слышишь? Вечно ты всё так выворачиваешь, что один хуй я виноват! – Не виноват! – повышает голос Какузу, хватая Хидана за волосы на затылке и поворачивая его к себе лицом, – Виноват я! Я несу за тебя ответственность, твои родители взяли с меня слово! Я за тебя в ответе! – Я не ребенок уже! – вскрикивает Хидан, пытаясь отбиться, но едва ли у него хватает сил, – Я сам за себя отвечаю! Хватит трястись надо мной, будто я китайская ваза. Я буду жить так, как мне хочется. Какузу расцепляет пальцы, брезгливо взмахивая рукой. Действительно, что это он – Хидану двадцать девять лет, в конце концов! Почему он постоянно об этом забывает? Чертово время летит так быстро, что трудно поверить, как быстро Хидан вырос, и что ему, Какузу, уже сорок девять. Возможно, дело в этой современной пище, лекарствах и биодобавках, которые здорово продлевают жизнь и не дают признакам старения проявиться. Каждый день, глядя на себя в зеркало, Какузу кажется, что ему тридцать. Он нихрена не изменился с тридцати. Хидан же и вовсе казался пацаном двадцати лет, разве что в плечах гораздо шире стал. Трудно с этим всем смириться, но уже пора бы. Хидан и правда не ребенок, он может – точнее, должен – отвечать за себя сам и Какузу не имеет права осуждать его за это. Да, честно говоря, у него и желания такого нет. Ему просто хочется оградить Хидана от этого пекла, в который превратился город за последние двадцать лет. Хотя и это тоже глупое стремление… – Твое право, – говорит Какузу после продолжительного молчания, – Тогда не жалуйся. – Но почему?! – Хидан не выдерживает, взмахивая руками и расплескивая воду за края ванны, – Почему я не должен тебе жаловаться? Разве ты не можешь просто меня поддержать, без этих нравоучений? Просто, бля, по-человечески? А кому еще мне жаловаться? – У тебя же хренова толпа друзей. Зачем тебе мое мнение? Ты только и делаешь, что ноешь, «какой ты скучный, Какузу», – поддавшись этому эмоциональному состоянию, Какузу тоже повышает голос и передразнивает Хидана, надувая губы, – Хер ли я понимаю в современных развлечениях, да? Ну так и на кой тебе моя жалость? – Ты самый… Ты… Твое мнение мне важнее остальных! – Тогда почему ты его в хуй не ставишь? Что бы я не сказал – ты все делаешь наоборот! Хидан набирает в грудь воздуха, чтобы погромче рявкнуть, но вовремя себя останавливает. Ему кажется, что признаваться в чувствах сейчас слишком тупо. Будет выглядеть как манипуляция, он сделает Какузу виноватым и получится, что будто давит на жалость. Не, точно, слишком тупо. Да и вообще это тупо. Какузу только у виска покрутит пальцем, тут не на что надеяться. Но чтобы уж совсем не сдавать позиции и не давать Какузу последнего слова, Хидан, снова погрузившись в воду, бубнит напоследок: – Потому что я долбоёб, и это ты меня таким воспитал. – Ну охуенно, – взмахивает руками Какузу и выходит из ванной, хлопнув дверью. Он был уверен, что Хидан сказал не то, что хотел – он видел это в глазах, в выражении лица. И от этого легче не становилось. Какузу медленно выдохнул, успокаиваясь. Давненько они так не срались, он уже успел отвыкнуть. До работы еще почти три часа, а ложиться спать до будильника кажется дурацкой идеей – заснуть уже не получится, Хидан ему все нервы поднял. Можно сделать завтрак, выпить кофе, позалипать в Сети и доехать до кабинета пораньше, заодно, может, расходников заказать, порядок навести в офисе, в общем, заняться тем, до чего давно руки не доходили. Какузу садится за стол на кухне, пока ждет кофе, подпирает рукой голову и влипает взглядом в дверь ванной. Скудный свет из окна еле-еле освещает кухню и короткий коридор, зеленоватая подсветка только добавляет какого-то уныния. Надо бы стены в квартире перекрасить, этот чертов зеленый уже начинает выводить из себя. Если отбросить в сторону возмущение Хидановым упрямством, Какузу чувствует досаду. Возможно, ему не стоило срываться в ответ. В конце концов, ну что он, переломился бы, если бы просто сказал Хидану что-нибудь приятное и ободряющее? Это же всё не мелочи, ему наверняка реально погано на душе. Какузу начинает перебирать в голове чужие слова, представлять, насколько ему позволяло воображение, каково это, и спектр его чувств оказывается не совсем таким, какого он ожидал. Ему положено злиться на того психа, на охрану, на хозяина Облаков, а он чувствует только жгучую ревность, совсем не подходящую к ситуации и всеобъемлющую жалость. Какой-то ебанутый хер имел наглость разбудить Хидана прямо посреди процесса, чтобы запомниться ему – и он определенно запомнился. И теперь, представляя, как какой-то невнятный обмудок пялит Хидана на полу, еще и не давая ему подняться, Какузу испытывал такой пожар в груди, что если бы сжал руку, то раздавил бы кружку. До него только сейчас доходит, что за чувство не давало ему покоя. Все это беспокойство и тревога просто маскировали истинную эмоцию, которую так не хотелось признавать. Глупо врать самому себе, если бы у Какузу была возможность – он бы разорвал того психа голыми руками и скормил бы куски его поганого тела койотам в равнине Джексона. Собственничество легко спутать с другими чувствами, и, честно говоря, Какузу пока не разобрался толком, что чувствует. Гнусная серая муть за окном только добавляет ситуации трагизма. Какузу одолевает меланхолия, он даже не обращает внимание на пищащий кофейник, уведомляющий, что кофе готов. Отстраненный взгляд прилип к панели на стене – по ней тонким узором тянутся широкие листья какого-то растения – скудная декорация, которую устанавливают в каждую квартиру этой башни. Можно подумать, что Какузу так и уснул, сидя за столом. Он чувствовал, как организм каждой клеточкой протестует – он не выспался, черт возьми, и мозг упрямо отказывался работать, а уж этот удар по нервной системе в целом и вовсе все в голове перепутал. Отвратительное состояние. Шум воды наконец стихает, Хидан выходит из ванной тихо и медленно, словно надеясь проскочить незамеченным. Аромат кофе заставляет его глубоко вдохнуть, на миг почувствовав расслабление, и Хидан замечает сидящего за столом Какузу. Рука подпирала голову, глаза закрыты – Какузу замер, будто изваяние, которое тут было всегда. Казалось его плечи напрягались от какого-то не видного глазу груза, он сам весь напоминал огромный валун, начинавший покрываться мхом. Где-то под рёбрами кольнула вина, Хидан поёжился. Переодевшись в домашнее, Хидан сел за стол напротив Какузу. Он чуть ли ни физически ощущал эту ауру раздражения и крайней степени усталости. Теперь озвучивать свою просьбу, которую он так тщательно формулировал в голове последние несколько минут, казалось неуместным. Нетрудно представить реакцию Какузу. Но если Хидан попросит кого-то другого, будет еще хуже. – Какузу, ты че, спишь? – спрашивает он как можно более ненавязчиво, даже усмехнувшись. Какузу тут же открывает глаза, глядя в ответ укоризненно. Зеленоватые глазные импланты едва заметно пульсируют в такт сердцебиения и слегка мерцают – похоже, он запустил сканер, чтобы оценить Хиданово состояние. – Наверно, – отвечает Какузу, не вложив в слова ни грамма эмоций. – Кофе готов, – Хидан поводит глазами в сторону кофейника. Ему хочется как-то разрядить обстановку, отвлечь Какузу от этих тяжких размышлений и вообще перестать казаться ему занозой в жопе хотя бы сейчас. Хотя как ни старайся, бури все равно не избежать, ему ли не знать. И, казалось бы, сейчас он должен чувствовать себя паршиво, должен страдать, в конце концов, он – жертва насилия, причем еще и психологического, но нет. Состояние Какузу казалось ему важнее. Может, он просто не замечает, как мозг задвигает ощущения подальше, замещая их чем-то реальным, тем, что у него перед глазами. Это было бы неудивительно – сильный характер мог проявить себя во всей красе, и все же… это казалось странным. Возможно, это просто отрицание. Какузу зевает, трет руками заслезившиеся глаза и массирует пальцами виски. Ей-богу, у него никак не получается прийти в себя. Словно всплеск стресса, уже успевший утихнуть, вытянул из него все силы и теперь тело хотело просто лечь и лежать, желательно как можно дольше. Хидан замечает это и встает. Достает кружку, наливает кофе и ставит его на стол. – Подмазываешься? – бубнит Какузу, зависнув взглядом на горячем паре, поднимающимся над кружкой. – Хочу кое-что попросить. – Разумеется, – вздыхает Какузу. Вообще-то он не уверен, что у него найдутся силы на очередное нервное потрясение. Он даже проораться не сможет, да и спорить ему уже не охота. Это не значит, что он согласится на все, о чем Хидан попросит, нет, скорее всего, он даже не удостоит это вниманием. – Можешь мне «богомолов» поставить? – осторожно спрашивает Хидан, тут же поджимая губы и замирая, словно ожидая взрыва. Удивительно. Какузу хватает только на то, чтобы быстро поднять взгляд и вложить в него немного осуждения, но на этом и все. И судя по поднятым бровям Хидана, для него это тоже странно. Но у Какузу действительно нет ресурса читать морали, приводить аргументы и пытаться найти отговорки. Ему плевать, правда. Хидан хочет «богомолы», Хидан получит «богомолы». – Ладно, – говорит Какузу, на миг сощурив глаза, и снова опускает взгляд на кофе. Можно ли сказать, что он выгорел? Если бы он был выспавшимся, он бы стал Хидана отговаривать, или ему уже реально насрать, что там этот «светлый ум» выдумал в очередной раз? Сложно сказать. Да и какая уже разница. – Ого, Какузу, че-то ты совсем… – Хидан начал было веселиться, но Какузу бросает на него краткий угрожающий взгляд и все веселье мигом сдувает. Сейчас точно не стоит шутить и подтрунивать над упадочным состоянием Какузу, можно и огрести ненароком. Хидан очень неуютно себя чувствует. Конечно, его есть за что осуждать, он за последнее время явно умудрился навести суеты, а ведь он знает, как сильно Какузу ненавидит, когда все идет наперекосяк. Это не лучшая его черта, быть занудой – тоже отстой, но сейчас Хидан задумался о собственном эгоизме. Разве не пытается Какузу сделать все правильно, не пытается работать и держаться на плаву, при этом вытягивая Хидана за собой? Хидану даже становится совестно, правда ненадолго. Развернувшись на стуле, Хидан включает телевизор, встроенный в стенную панель напротив. Смотреть в такую рань особо нечего, так что он оставляет новости и бездумно пялится в экран. Они оба словно впадают в анабиоз, будто потерянные в остановившемся времени. Рваный туман наползает со всех сторон, опускаясь все ниже и становясь гуще – за окном он клубился уже плотно, как душный кумар от кальяна. Время будто и впрямь встало на месте. Настолько ранее утро, как оказалось, угнетало просто невероятно. На улицах никакого движения, кроме отдельных личностей, шатающихся в одиночестве у набережной, тишина отключенных звуковых витрин и реклам давила на уши и так не хватало криков чаек, что от тоски сводило зубы. Когда-то здесь было много чаек. Теперь ни одной. Свет вдруг мигнул. Подсветка кухни и телевизор потухли на секунду, тут же включившись снова. Хидан недоуменно свел брови, обвел взглядом диодные ленты за декоративной панелью и, вздохнув, вернулся к созерцанию новостей. Какузу и вовсе ничего не заметил. В подъезде раздался громкий скрежещущий звук, свет мигнул снова. Хидан выпрямил спину, поморщившись, и прислушался. Наверно, из-за перебоев электричества лифт сломался. Обернувшись, Хидан вопросительно смотрит на Какузу, но тот только пожимает плечами и берет в руки телефон, рассеянно пялясь в экран. И едва настал миг тишины, когда диктор новостей замолчала, переключаясь на новую тему, раздался невероятный грохот, на который стекла отдались глухой вибрацией. Башня содрогнулась мелкой дрожью, загудели лестничные пролеты, стальные перекрытия завыли, как сквозной ветер. У Хидана медленно округляются глаза, когда он поворачивается к окну. Сквозь туман видно только яркую вспышку взрыва где-то вдали – оранжевое пламя быстро тухнет, превращаясь в черный дым, и только тонкие линии яркой плазмы расходятся в стороны. На долю секунды взвизгнула сирена и замолкла, свет в кухне моментально тухнет, отключается телевизор и исчезают все диоды на электроприборах. Наконец и Какузу проявляет хоть какую-то реакцию. Не выпуская из рук кружку с кофе, он встает из-за стола и подходит к окну. Туман разметался крупными хлопьями, прореженный ударной волной и обзор хоть немного очистился. Очень далеко, за границей города, взорвался коллектор, расположенный на равнинах. Коллектор питал электричеством половину города и сейчас Какузу видел, как он кренился набок, опоры лопались и рвались провода. Плазма бежала к антеннам и те взрывались тоже – цепная реакция перекинулась на всю площадь комплекса, и причина отключения электроэнергии стала ясна, как день. Сегодня, похоже, всё, что могло пойти не так – пошло не так. Такое глобальное отключение грозит для половины города настоящим коллапсом, движение на дорогах пойдет по пизде, мародеры накинутся на магазины, от полиции на улицах будет не продохнуть. Не говоря уже о работе – Какузу не сможет провести ни единой операции несмотря на то, что у него были генераторы. Мониторы для хирургической деятельности жрали непозволительно много энергии. Откуда-то доносится вой сирены, к коллектору слетаются ави экстренных служб и Макс-Така. Какузу вздыхает. День потерян окончательно. И ему, ей-богу, вообще не интересно, что там произошло. Поломка, теракт,чей-то проёб или игрища кочевников. Ситуации это все равно не изменит. – Че там? – живо интересуется Хидан, подваливая к Какузу сбоку. Он обалдевает от открывшегося из окна вида – черный, густой дым заволакивает небо, смешиваясь с клочковатым туманом, вокруг вьются ави и чувствуется, как город просыпается, сонный и нихрена не понимающий. Даже на такое неординарное событие у Какузу не возникает ярких эмоций. Он наблюдает за нарастающим на улицах кипишем и только представляет, сколько времени понадобится это все исправить. Вообще город справлялся с проблемами довольно быстро, но взорванный коллектор… И даже мысль о потерянных деньгах из-за невозможности работать не вызвала в Какузу отклика. Вздохнув, он неопределенно повел плечами и отошел от окна, направившись в свою комнату. Хидан проводил его взглядом, пытаясь сообразить, как поднять Какузу настроение, но в голову лезла одна банальщина. – Слышь, Какузу, – зовет он, – Так а че там с «богомолами»? – У тебя проблемы с причинно-следственными связями? – бубнит Какузу, остановившись у двери, – Я не могу работать без света, а импланты еще купить надо. – Так может сгоняем купим, а? – Ты не слишком быстро оклемался? У тебя же такая тяжелая душевная травма, – в голосе мелькает нотка издёвки, хотя Какузу не собирался издеваться, стыд уколол в печень. Почему-то при общем состоянии безмерной усталости его нервы дрожали, как провода на морозе. – Это мне поможет больше, чем валяться весь день и нихрена не делать, – Хидан неуверенно чешет затылок, ероша волосы, и лукаво ухмыляется, – Я не хочу покрываться плесенью от тоски. Ну, давай! Я даже разрешу тебе вести мотоцикл. Какузу хмыкает. Сейчас он, наконец, чувствует готовность хоть немного сдать позиции. Если Хидану станет от этого легче – это имеет смысл.