Сгоревшая любовь

Двери в покои Индис были распахнуты. Стоило Финвэ подойти к ним, как к нему выбежала до смерти перепуганная служанка. – Ваше величество, сам Эру привел вас сюда! – воскликнула она. – Королева закрылась в спальне, дверь заперла, а еще там был звон разбитого стекла. Я думала, сама за вами побегу, да ее величество страшно оставить… – Давно она там? – резко перебил ее король, подходя к двери в спальню жены. – Нет, и четверти часа не прошло, но королева была такая бледная и так стремительно закрылась в спальне, что я… – Довольно! – Финвэ прикрикнул на чрезмерно словоохотливую служанку и со всей силы ударил ногой по дверям в спальню. Тяжело охнув, двери распахнулись. Не помня себя, король влетел в комнату, и его глазам открылось жуткое зрелище. Индис сидела за туалетным столиком перед разбитым зеркалом и вертела в тонких пальцах острый осколок. Как зачарованный, король смотрел на жену, не решаясь двинуться, а королева, похоже, даже не заметила его прихода, несмотря на глухой удар, после которого открылись тяжелые дубовые двери. Она занесла осколок над левой рукой, примериваясь к сосудам на запястье, но в последний момент увидела свое отражение в осколке и разрыдалась. Немного успокоившись, Индис вновь занесла осколок зеркала, но Финвэ в два шага подскочил к ней и выбил его из рук. Она повернула голову и безумными от ужаса глазами посмотрела на мужа, словно не понимая, что она делает… – Что ты творишь, Индис? Ты в своем уме? – крича, Финвэ вновь схватил ее за плечи, но совсем не так, как во время ужасной ссоры накануне. – Ты моя любимая жена, ты мать моих детей… Индис, кажется, только осознала, что произошло. Тело ее вновь затряслось от рыданий, слезы брызнули из глаз, и, издав странный утробный звук, похожий на вой, Индис упала на грудь Финвэ. – Лекаря! Немедленно пошли за лекарем! – крикнул Финвэ служанке, которая, к счастью, догадалась прикрыть двери в спальню, несмотря на выбитый замок. Подхватив рыдающую жену на руки, он отнес ее на кровать и устроился рядом. Индис продолжала содрогаться всем телом от рыданий. Финвэ крепко сжимал ее руку, ставшую белой, как полотно, гладил лицо, искаженное в гримасе муки. Спустя несколько минут в покои постучался лекарь – высокий худощавый эльф с каштановыми волосами, которого Финвэ помнил с Куивиэнен. В мрачном Эндорэ он лечил раны, нанесенные мелькоровыми порождениями и дикими зверями, а в благодатном Валиноре все больше времени посвящал уединению с крепким вином. Лекарь бросил на Индис несколько отстраненный взгляд и, тут же сообразив, в чем дело, мягко улыбнулся и начал рыться в своем саквояже, вытаскивая из него пузырьки и склянки. – Ох, ваше величество, в вашем положении нельзя же так себя не жалеть… – словно успокаивая плачущего ребенка, почти пропел целитель. – В каком положении? – с непониманием переспросил Финвэ. И, только он задал вопрос, лицо его просияло. Лекарь с пониманием посмотрел на короля и аккуратно поднес ко рту Индис ложку с буроватой микстурой. Почувствовав горечь, Индис поперхнулась и закашлялась, взгляд ее прояснел, но остался исполненным боли и страдания. – Вот и все, моя королева. Теперь вам надобно поспать, и вам, и малышу вашему нужен отдых. Лекарь торопливо собрал свои вещи и, понимая, что королевской чете надо поговорить наедине, быстро покинул покои. Индис лежала на постели, облокотившись спиной на подушки, которые заботливо положил Финвэ. Король смотрел на жену с изумлением и ужасом. – Индис, как ты могла… Почему ты не сказала мне, что у нас будет еще один ребенок? – поднося к губам бледные пальцы жены, прошептал Финвэ. – И что бы это изменило? – Индис посмотрела на короля твердым и равнодушным взглядом решившейся на самое страшное, что может совершить жена и мать. – Давеча утром ты подробно мне объяснил, что ты любишь только одну Мириэль, что я для тебя – никто, даже не могу удовлетворить тебя на супружеском ложе, и потому ты постоянно вступаешь в связь с молоденькими девицами. И зачем тебе, скажи на милость, ребенок от нелюбимой женщины? Может быть, ты когда-то давно любил меня, но теперь мне совершенно очевидно, что ты меня не только не любишь, но и не уважаешь, раз постоянно подозреваешь в плетении интриг, направленных против тебя. Я сначала хотела уйти в Чертоги Мандоса, но поняла, что, поскольку мое тело сейчас вмещает в себе не только мою фэа, но и фэа нашего еще не рожденного дитя, валар откажут мне в пристанище. Я могла бы попробовать пройти путь королевы Мириэль после родов и оставить тебя с младенцем, это у нолдор проторенная дорожка, – кривая усмешка исказила красивые губы королевы. Тяжело вздохнув и не глядя на мужа, Индис продолжила усталым голосом: – Дождаться родов и бросить маленького ребенка показалось мне невозможным. Но я не могу не то что жить – я дышать не могу, двигаться, смотреть по сторонам и видеть, как счастливы другие квенди. И я в отчаянии захотела сама лишить себя жизни. Глупо, конечно, получилось, и Феанаро будет говорить, что я манипулирую тобой истериками и угрозами, но мне все равно. По щекам Финвэ катились слезы. Он упал головой на колени жены и, сжимая ее руки, зарыдал. – Эру, что же я наделал… До чего же я довел тебя, моя любимая, моя прекрасная… Если бы ты сотворила что-то с собой и с нашим ребенком, я бы никогда себя не простил… Индис не отталкивала его, не вырывала руки, крепко сжатые его руками, но смотрела на мужа прежним измученным взглядом. – Отпусти меня, Финвэ. Если ты не хочешь, чтобы я самовольно покончила со своим хроа, что ж, я не буду повторять попыток. Но дозволь мне уйти к брату. Ты еще утром хотел отправить меня к нему сам… – Да мало ли что я тогда говорил! – вскинулся Финвэ и поднял блестящие влагой глаза на Индис. – Я не смею просить тебя о прощении, я не достоин его и даже не буду пытаться, и не смею просить тебя, чтобы ты забыла нашу утреннюю ссору… – Дело не в одной ссоре, – Индис перебила его тихим, но твердым голосом. – Я… чувствую себя униженной едва ли не с первого дня в Тирионе. Да, я должна была быть готовой к тому, что нолдор не примут вторую жену своего короля, к тому же, из ваниар. Но, когда мы обменивались брачными клятвами, я смотрела только на тебя. Меня не волновала ненависть Феанаро, меня не заботило недоумение, переходящее в возмущение, на лицах твоих подданных, – Индис нежно провела рукой по влажной щеке короля, – я смотрела только на тебя и была готовой на все, лишь бы быть рядом с тобой, смотреть в твои прекрасные серые глаза и… Но я переоценила себя. Ежели бы сила моего духа была сравнима с силой духа Феанаро, я бы, наверное, так и продолжала не замечать всей грязи извне, но, если боль и предательство идут от того, кому посвящаешь жизнь, и при этом лишенного даже намека на раскаяние… Ты когда-нибудь задумывался, что происходит со мной, когда я вижу, что ты уединяешься в мастерской с очередной поклонницей живописи? Сейчас ты смотришь на меня со слезами на глазах, но думал ли ты, сколько слез я пролила на этой кровати, зная, чем ты занят, и пытаясь закрыться от доносящихся снизу томных стонов подушками? Ты думаешь, что Феанаро унижает меня. Да, он часто говорит очень болезненные вещи, но я могу его понять: он убежден, что я лишила его матери. Но не ты ли, Финвэ, унижаешь меня много больше, изменяя мне так открыто и так легко? К издевательствам твоего сына я привыкла, но терпеть твои измены я более не в силах. Пойми и прости и, прошу тебя, отпусти меня к брату. Нолофинвэ и Арафинвэ все поймут, когда повзрослеют. Финвэ потрясенно смотрел на жену. Конечно, зная Индис, он еще утром предполагал, что она в конечном итоге сорвется на истерику, начнет кричать, рыдать, сыпать обвинениями… Но она не закатила истерику, не плакала, не кричала, не требовала, только смотрела на него омертвевшим от боли взглядом и тихим голосом просила отпустить ее. И при том она носит под сердцем их дитя! До какого же отчаяния он довел свою жену, если она была готова навеки уйти туда, откуда эльфы пока не возвращались… Нет, невозможно. Это наверняка очередной спектакль, на этот раз в жанре трагедии. Но на показную драму это не похоже: он же сам видел, как она заносит осколок зеркала над своей рукой... – Милая, милая моя… прости меня, – только и смог прошептать Финвэ. – Если бы все было так просто, Финвэ, – легкая усмешка снова искривила губы Индис. – Сейчас ты смотришь на меня пронзительным взглядом, даже плачешь, а завтра все повторится заново… – Нет! Не повторится! – закричал король и поднялся на ноги. – Да будет Эру Илуватар свидетелем, ни одна женщина больше не прикоснется ко мне, кроме тебя! Никогда более эти гадкие интрижки не заставят тебя страдать, мелиссе. Но я не покривлю душой, если скажу, что даже тогда, во время всех этих визитов, мое сердце принадлежало тебе, Индис, моя любовь, моя королева… – Финвэ, твое сердце принадлежит Мириэль. Прошу, не ломай комедию и не впутывай сюда Эру. Это наша жизнь и наши ошибки. Дозволь мне собрать вещи и уйти к брату. Я оставлю тебе все драгоценности и дорогие подарки, если тебя это тревожит, – неожиданно резко оборвала мужа Индис. – Индис, я не об этом! – Финвэ понимал, что Индис по крайней мере отчасти права. Как любой эльф, живущий в Амане в благословенную Эпоху Древ, король нолдор не терпел ложь в любом виде. Он не выносил неправды в чужих речах, но еще более – в своих. Всякий раз, когда его прижимали к стенке, вынуждая солгать или сказать полуправду, он содрогался всем своим естеством. Даже когда ложь казалась спасительной, как давеча на ужине, она давалась Финвэ с большим трудом. И вот снова он не может сказать правду, но не потому, что хочет скрыть ее, а потому что сам не знает, какова она, эта правда. Но сейчас нужно любой ценой успокоить жену, а потом, в одиночестве за бутылкой вина, подумать обо всем… Нет, малый порок тянет за собою большой, и чрезмерная любовь к вину может опять подтолкнуть его в объятия юной прелестницы. – Я… я люблю только одну тебя, слышишь? – с видимым усилием выдавил из себя король. – Финвэ, да ты же сам себе не веришь, и хочешь, чтобы я поверила? – в голосе Индис неожиданно стало больше силы, и король вновь поймал себя на подозрении, что эта сцена с зеркалом была задумана заранее. Хорошо, раз так, надо сказать правду, которую так хочет знать жена. Хотя бы попытаться сказать… – Хорошо, Индис, я попробую сказать то, что ты ждешь, но, предупреждаю, мои речи могут показаться тебе путаными, – ответил Финвэ и со вздохом присел на край кровати. Он боялся смотреть на Индис и потому занял взор рассматриванием написанного им же чудесного аманского пейзажа, который был подарен жене на рождение Нолофинвэ. – Я говорю абсолютно искренне: я не знаю правды. Я говорил тебе не раз, что еще с сумрачного Средиземья люблю Мириэль. Но, когда она ушла… Она забрала с собою частичку меня. Это не могло быть иначе, поскольку любовь наша была искренней и великой. И, тем не менее, она добровольно, без всякого принуждения, решила оставить и меня, и сына, и никакие уговоры валар не смогли убедить ее в губительности принятого решения… Как бы то ни было, я выучился жить без нее, отдавая всего себя сыну. А когда я услышал, как ты поёшь, я почувствовал, что пение разжимает черные щупальца горя и безысходности, сковавшие мое сердце. С той самой поры ты навсегда в моем сердце, моя любимая жена. Но виной ли тому недосказанность, оставшаяся между мной и Мириэль, или рана, нанесенная ею, оказалась чудовищно глубока, а может, живое напоминание о ней в лице Феанаро не дает забыть ее… В общем, – король замялся, подбирая слова, – я не могу сказать, что мои чувства к Мириэль ушли. Я не знаю, что за чувства к ней остались в моем сердце – любовь ли это, или жажда объяснения, или непрерывно саднящая рана, – но они остались. Я люблю тебя, это точно. Но буду честен: я не знаю, что до сих пор испытываю к первой жене. Закончив речь, он выдохнул, как после очень тяжкого признания. Набравшись смелости, он повернул лицо к жене. Лицо Индис приняло прежнее несчастное выражение, однако в его чертах Финвэ прочел хрупкую надежду, зародившуюся в душе королевы. Воодушевившись, Финвэ взял жену за руку и заговорил вновь: – Индис, мелиссе, здесь и сейчас я с тобой и только с тобой. Прошлое осталось в прошлом. Я навеки предан тебе и нашим детям. И я счастлив, что скоро, – он осторожно положил руку на живот жены, – скоро нас будет еще больше. Верно, я утомил тебя, а лекарь советовал тебе поспать, – Финвэ хотел было встать с кровати, но ощутил прикосновение тонких холодных пальцев к запястью правой руки. – Мелиндо, прошу тебя, приляг со мною. Когда я чувствую твое тепло, мне становится легче дышать. Индис смотрела на него нежным, но немного усталым взором. Этот взгляд пробудил в Финвэ воспоминания о тех далеких днях, когда он, подходя к дворцу Ингвэ у самого подножия Таникветиль, услышал дивное пение и увидел смущенную золотоволосую эллет, певшую для него. Сейчас Финвэ и Индис смотрели друг другу в глаза, от этого взгляда в родных душах, хотя и запачканных взаимными упреками, подозрениями и обидами, расцветала надежда.

***

Не успела Нерданель отойти от дверей в обеденную залу на несколько шагов, как почувствовала, что сильная горячая рука схватила ее за предплечье. – Куда так спешишь, любимая, уж не от мужа ли пытаешься убежать? – голос Феанаро опять был словно пропитан едкой насмешкой. Чувствуя, как гнев вскипает внутри, Нерданель резким движением обернулась и, сверля мужа взглядом, попыталась высвободить руку. – Отпусти! Мне сейчас тошно даже стоять с тобой рядом! – прошипела она, когда почувствовала, что принц до боли сдавил ее руку и рассмеялся. – Дорогая, я и не знал, что ты так прекрасна во гневе, – лицо его, вдруг оказавшееся совсем рядом с лицом Нерданель, исказила отвратительная гримаса, истинному значению которой Нерданель не желала верить. Нерданель не выдержала и со всей силы ударила его по щеке свободной рукой. К величайшему ее удивлению, Феанаро не только не отстранился, но и придвинулся еще сильнее. С ужасом принцесса осознала, что это совсем не тот влюбленный принц, который подстригал самшит в ее саду и водил ее смотреть на серебряную жилу. Нет, в лике этого эльфа лишь угадывались прекрасные черты лица Феанаро. Серые глаза приобрели цвет грозовой тучи и пылали огнем плотского желания. Тонкие прекрасные черты резко заострились, отбрасывая зловещие тени. Страшная догадка пронзила принцессу. – Ты… ты хочешь завладеть мною прямо здесь, не доходя до спальни? – прошептала она с ужасом. – Ну нет, ты меня переоценила. Хотя мысль интересная… Но я бы предпочел отложить ее осуществление на потом. Голос Феанаро словно стал еще ниже, но в нем не слышалось злобы или ненависти, которую принц не сдерживал на ужине. Нерданель, тем не менее, сейчас было страшно находиться рядом с тем, кто еще вчера посредством осанвэ трогательно подсказывал слова брачной клятвы. Как бы она хотела, чтобы ее любящий, заботливый и нежный Феанаро вернулся! Внезапно она почувствовала, как все те же сильные руки, жар которых не скрывала даже одежда, оторвали ее от земли и быстро понесли в сторону покоев принца. Когда они уже подходили к спальне, Нерданель с ужасом осознала, что пламя Феанаро разожгло ее, и она не только не хочет избегнуть близости с тем, кто так поразил ее силой своей ненависти, но и сама желает ее. И не ласково и нежно, как в первую брачную ночь, когда произошло таинство слияния их с Феанаро фэа и хроа, а со всей страстью, на которую они с Феанаро способны. Через три часа Феанаро спал крепким сном, обнимая обнаженную грудь Нерданель. Принцесса рассеянно гладила рукой черные волосы, пропуская некоторые пряди между пальцев, и рассматривала прекрасное лицо мужа. «Феанаро… Ты прекрасен и отвратителен, ты способен на самую трогательную нежность и самую пламенную страсть, сжигающую все на своем пути и не знающую запретов. В тебе есть великая любовь и ужасающая ненависть, своим негасимым огнем ты сжигаешь дотла и вдохновляешь сердца на великие свершения. Ты весь состоишь из противоречий, из крайностей, тебя слишком много… Так чего же в тебе больше, Феанаро Куруфинвэ? Принесешь ли ты мне погибель или сделаешь счастливейшей из жен эльдар?», – думала Нерданель и сама не заметила, как погрузилась в сон.