Сказки старого Койота

Я подкинул ещё дров в костёр, и языки пламени с благодарностью приняли подачку, принялись жадно вылизывать и грызть их, как оголодавшие псы. Койот, закурив, следил за их танцем, и нельзя было угадать, что притаилось на дне его глаз, блестящих лукавой желтизной. Тонкая дымная лента, поднимавшаяся от его длинной трубки, заворачивалась змеёй и сплеталась с искрами костра. — О чём думаешь, бледнолицый? — вдруг спросил он, не переменив позы и даже взгляда на меня не бросив. Я на мгновение усмехнулся: пора бы привыкнуть, что этот проходимец умеет если не читать мысли, то уж точно угадывать их с удивительной точностью. — Интересно мне стало, чем же ты промышляешь, — ответил я. — Известно, чем — всем, что под руку попадётся. То есть всем подряд, — он отложил трубку и принялся загибать пальцы. — Охота — это, конечно же, моё ремесло. Видел ли ты хоть раз койота, который не умел бы охотиться? Как доходит дело до сражений — так тоже я среди прочих первый. Все соревнуются, кто богаче дары мне принесёт перед войной, лишь бы я принял их сторону. Ну, и в любовных делах я сведущ, если лежит у тебя кто на сердце — приходи ко мне за советом, только плату приготовь. Я не жадный, могу и не деньгами, а скотом или пушниной взять. — А от навахо я слышал, будто Койот только обманывать умеет, — ввернул я, когда он замолк. — Как после этого мне верить на слово рассказам о твоём мастерстве? Койот встрепенулся и подался вперёд, не боясь обжечься жаром костра. Отблески огня снова придали его лицу фантасмагоричный, даже немного пугающий вид. — Да, и что с того? Навахо сами врать, быть может, умельцы! Я с сомнением качнул головой: в этом племени меня приняли хорошо, пускай и без лишнего гостеприимства. По крайней мере, не испещрили стрелами ещё на подходе к поселению и скальп не срезали, да и спалось мне у навахо спокойно, без страха за свою шкуру. — И всё же ты не отрицаешь этого, — заметил я. — Не могу же я во всём обманывать, — оскалился он, но уже без прежнего почти яростного пыла. Вновь расслабился, откинулся назад и, вспомнив о трубке, сделал ещё одну затяжку. Выдохнув облачко табачного дыма, объяснил: — Люди ведь считают, что обман — это нечто ужасное, особенно бледнолицые. И в то же время без конца дурят друг другу головы, обманывая не только других, но и себя. А потом очень обижаются, когда их самих обводят вокруг пальца. И, конечно, начинают везде болтать о том, какой Койот обманщик. — Но ведь правду болтают, — повторил я. Койот устало улыбнулся, прикрыв глаза. — Тебе так хочется, чтобы я произнёс это вслух? Да. Правду. Койот — и вправду величайший обманщик. Только вот постыдное тут могут найти только бледнолицые священники. Все племена Прерий и земель южнее знают, что Койот — величайший обманщик, и только поэтому на него можно положиться, поэтому у него можно научиться уму и житейской мудрости. — Но, выходит, все эти басни про охоту и любовь — тоже ложь? — Нет, конечно! А ты что же, сам охотишься и без смекалки? Ищешь любви без тени притворства? Идёшь воевать без хитрости и без уловок? Тогда жаль тебя расстраивать, но ни дамское сердце, ни соседнее племя ты не завоюешь, а в силки твои попадутся только самые глупые и костлявые кролики. Я пожал плечами. Не в моих привычках было лукавить, а Койот, похоже, плавал в водах собственной лжи, как рыба. И уже вряд ли отличал ложь от правды, потому что в половину своей лжи свято верил сам. Но, быть может, он действительно преуспел во всех делах, которыми хвалился. Не силой или мастерством, так вот этой природной сметливостью и изворотливостью. Умением выдумывать так правдиво, что не хотелось до конца разоблачать его ложь.