Сказки старого Койота

Время уже давно перевалило за полночь, но сна у меня не было ни в одном глазу — ещё бы, с таким колоритным и увлекательным собеседником, как Койот. Он, быть может, был настолько ловок, что и вовсе умел останавливать ход часов, лишь бы посильнее заморочить голову такому благодарному слушателю, как я. Глядя на его фигуру, чуть плывшую от всполохов костра, я вздохнул с едва заметной улыбкой: и как мне раньше не встретился такой занимательный индивид? Судя по его рассказам, едва ли не вся Прерия должна знать его, но от навахо я лишь раз или два слыхал о неком Койоте — тогда-то я думал, что говорили они о звере, а не о человеке. — А ты с каких пор скитаешься по равнинам, бледнолицый? — вдруг задал он вопрос, и я понял, что последнюю фразу произнёс вслух. Тряхнул головой: всё же дым из его трубки был какой-то дурманящий, раз я совершенно перестал следить за языком. — С весны. Через месяц вот полгода как будет, — прикинул я. Койот хмыкнул: — Тогда понятно, почему ты ничего про меня не знал. Молва обо мне к зиме громче становится, а как теплеть начинает, так все снова забывают про старого Койота. — Отчего так? — Ха, будто не понимаешь, — он сделал долгую затяжку, выдерживая паузу. Я покачал головой: действительно не понимал. — Это только у вас, бледнолицых, есть летом время прохлаждаться. А у племён теплое время года забот полно. Некогда им вспоминать обо мне. — А как же летние вечера? Разве не лучшее время, чтобы рассказывать истории? — приподнял я бровь. Койот отмахнулся: — Не до баек у костра, когда пузо набито бизоньим мясом и думать хочется только о том, как сладко спится в объятиях любимой скво. Я усмехнулся: — Выходит, мне чертовски повезло, что наши дороги пересеклись раньше, чем навахо о тебе говорить вновь начали. И не обидно тебе, что они так редко поминают тебя? — Пускай говорят, когда хотят и что хотят, — чуть оскалился Койот. — Слова — не самое важное. Память важнее. Важнее, что каждую зиму, когда холод сковывает небеса, племена вновь и вновь обращаются к сказаниям о моих подвигах. — «Подвигах»? — не удержался и хмыкнул я. — Подвигах великого ума и невиданной смекалки, — предпочтя проигнорировать иронию в моём голосе, довольно кивнул он. — Подвигах, которые согревают их сердца длинными судёными ночами, которые учат их тому, как не прослыть глупцами. Да и потом, — пафоса в его голосе резко поубавилось, — чем ещё им заняться, когда и по хозяйству нечего толком делать, и на охоту надолго не уйдёшь, потому что кости все застудишь? Вот и остаётся только болтать да кости Койоту перемывать. Он вздохнул, качнув длинной трубкой. Тон у него на последней фразе был такой, словно ему всё же немного обидно, что поминают его отчасти от безделья и скуки. — Вот не любишь ты бледнолицых, а между тем, если бы ты рассказал кому-нибудь из наших литераторов о своих «подвигах», быть может, он написал бы такой роман, который читали бы в любое время года, — задумчиво предложил я. — И не только индейцы — любые люди по всему миру. Славно было бы, не думаешь? — О, как-то раз я забрёл к одному вашему учёному мужу, — вдруг оживился он и фыркнул, подавившись смешком. — Забавный такой, со стёклами перед глазами — без них он дальше своего носа не видел. Я ему такой ерунды наплёл, что сам едва не покраснел от стыда, а он всё записывал старательно — ну что взять с дурака? Мне даже жаль его стало, потому, когда он отвернулся, я бумажками-то его подтёрся, — он гадко захихикал. — И был таков. Больно мне нужно, чтобы ещё среди бледнолицых обо мне слухи ходили. — Неисправим ты, как вижу, — закатил я глаза. А сам подумал: а может, мне стоит потом записать его рассказы? Если, конечно, не сотрутся они из моей памяти к тому времени, как доберусь я до бумаги и чернил. Но тут же отбросил эту мысль: не хватало ещё и мне повторить судьбу незадачливого собирателя фольклора, которого Койот помянул.