Сказки старого Койота

Мой собеседник, весь вечер развлекавший меня удивительными рассказами, глянул косо на свою длинную трубку и выбил из неё остатки пепла. Затем потянулся к кисету, который я ему отдал, и снова набил её — я уже сбился со счёта, в который раз. Мне казалось, у меня оставалось не так уж много табака, но Койот, видимо, неспроста хвалился тем, что может достать даже то, чего вовсе нигде в мире нет. Он в принципе был малым хитроумным, окутанным завесой тайны, которая, словно дым от костра, преображала его в нечто почти нечеловеческое, когда я вглядывался в его фигуру напротив — и вместе с тем говорить с ним было чрезвычайно легко и увлекательно, точно звук его голоса посылал меня в неведомое странствие по травянистым прериям и скалистым склонам гор на горизонте. Вдруг Койот, уже почти раскуривший заново трубку, замер, насторожившись. Были бы у него и впрямь волчьи уши — встали бы торчком. — Дикие звери? — спросил я и тоже прислушался к ночным шорохам. Но ни воя, ни скрежета когтей не долетело до меня — только тихий хлопок вдали, словно взлетела большая птица. — Показалось, — протянул Койот, но вместо того, чтобы приняться за трубку, отложил её в сторону и встал, потягиваясь. — Пойду отолью. Не загнись здесь без меня от скуки, — он усмехнулся и в следующее мгновение посерьёзнел: — и не гаси огонь. Мне не нужно было напоминать об этом, так что я просто кивнул ему на прощание. Ночь выдалась и вправду неспокойная и богатая на неожиданности. Потому что, стоило спине Койота скрыться во тьме, как другой силуэт ступил в освещённый моим костром круг. — Стой! — я предостерегающе положил руку на ружьё, которое всё это время покоилось подле меня. Передалось ли мне смутное волнение Койота или же простая осторожность вдруг подняла во мне голову — не знаю, но я постарался приглушить волнение в своём голосе: — Покажи лицо и назовись. Если нет у тебя дурных намерений, можешь разделить со мной тепло костра. — Нам с тобой ни к чему враждовать, бледнолицый. Индеец сделал ещё один шаг, и я увидел его лицо: худое, с большим горбатым носом, похожим на птичий клюв. И весь он, плечи от холода приподняв и в хламиду закутавшись, был похож на продрогшую птицу. Мелькнула странная мысль: не он ли, крыльями хлопнув, приземлился поодаль минутой ранее? Но я тут же выбросил её из головы — так мог бы решить Койот, но я-то знал, что людям не свойственно летать. — Имя мне Ворон, — я нисколько не удивился, когда он представился. Кивнул, и Ворон, скрестив худощавые ноги, сел ровно на то же место, где ещё недавно отдыхал Койот. Склонив голову на бок, глянул на трубку, оставленную им, и цокнул языком. — Похоже, ты сегодня не один коротаешь ночь, бледнолицый. — Он скоро вернётся, — ответил я. — Места у костра хватит и на троих. — Сомневаюсь, — Ворон дёрнул головой, переводя взгляд на меня. — Тот, кому принадлежит эта трубка, не любит ни с кем делиться. Ни местом под солнцем, ни славой, ни даже пойманной на охоте добычей. — Так ты знаешь Койота? — Я с ним знаком, — поправил меня Ворон, плотнее закутываясь в тёмные одежды. — Вся прерия с ним знакома, уж поверь. Он успел каждому в душу нагадить, этот Койот. Я приподнял бровь. Не удивился, что этот пронырливый малый успел завести множество врагов, но слова Ворона пока не вязались в моей голове с тем образом Койота, который я успел составить себе за время нашего долгого разговора. — Навахо отзывались о нём и добрым словом, — осторожно возразил я. Ворон коротко посмеялся — точно каркнул: — Ха, люди достаточно наивны, им проще простого заморочить голову — а он лжец, каких больше свет не видывал. Лжец, хвастун и глупец. — Нельзя говорить лишь о дурном, закрывая глаза на всё то хорошее, что делал он, — качнул я головой. — О земле, об огне забывая… Ворон снова рассмеялся — отрывисто и колко, так что у меня неприятный холодок по спине прошёл, и я предпочёл замолчать. — И тебя надурил он, хвостатая падаль, — изрёк он, когда снова смог говорить. — Огонь, говоришь, он людям принёс? Да разве бы додумался он, как добыть его, если бы не брат его, Лис? Разве смог бы уходить всякий раз из ловушек и западней, если бы не советы от прочих духов? — он нахохлился, и я заметил на его лице нехорошую усмешку. — В голове у него один ветер гуляет. Он скор раздавать обещания и остёр на язык, да и только, — он вдруг подмигнул мне. — Много он тебе рассказать успел, да, бледнолицый? А про чернички заговорённые умолчал? Спроси у него, как время будет, — он снова посмеялся и вдруг поднялся с места. — Уже уходишь? — осведомился я. Не то чтобы мне хотелось и дальше выслушивать насмешливые речи Ворона, но мне казалось, что опрометчиво ему снова уходить одному в ночную прерию. — Я согрелся у твоего огня, бледнолицый, а ты меня насмешил. Больше мне ничего от тебя не нужно, — и, взметнув полы своих одеяний, он растворился во тьме. Какое-то время я сидел в одиночестве, обдумывая слова Ворона, но вот наконец напротив меня вновь опустился вернувшийся Койот. — Ох и прихватило живот, — осклабился он на мой невысказанный вопрос. — С душком твой кролик был, видать. — Кролик как кролик, — я устремил на него внимательный взгляд. Койот тем временем поднял с земли трубку и вдруг сморщился, подцепив что-то со стеблей трав поодаль — чёрное вороново перо. И только сейчас понял я, что Ворон был одет не в странную хламиду, как думал я, а в плащ из птичьего оперения. — Ага-а, — Койот повертел перо в пальцах, а затем бросил в огонь. — Помнишь, я говорил тебе, что птицы — вздорные создания? — он поднял на меня глаза, встретившись со мной взглядом. — Ну и что он успел тут накаркать? — О тебе каркал, — зрачки, ещё расширенные от тьмы, наполняли его глаза животной, почти пугающей тьмой, но я говорил ровно, надеясь, что, разделив со мной еду, тепло и табак, Койоту не придёт в голову навредить мне. — Но думаешь, я хорошо его слушал? О тебе каких только слухов по прерии не ходит. — Это ты правильно, бледнолицый, — ощерился он доброжелательно. — Меньше всяким сплетникам верь. Люди падки бывают на дурную молву — рад, что ты не из таких. — Мне одно только любопытно, — всё же продолжил я. — О каких таких черничках ты мне не рассказываешь? Койот нахмурился, а затем, просияв, похлопал по животу: — А, это? Да что говорить про них — по молодости проглотил я троих сестричек-черничек, но не со зла, а так, приютить в тёплом брюхе. С тех пор живут они во мне припеваючи и порой нашёптывают что-нибудь умное, когда совсем туго приходится. — Складная история, — хмыкнул я. — Только вот Ворон отчего-то не считает тебя великим мудрецом и благодетелем. — В его птичьих мозгах не укладывается, как я могу сам справляться с тем, что на мою долю выпадает, — расслабившись, Койот взялся за трубку и наконец смог закурить. — Он завидует мне, и зависть эта чернее его перьев. А ещё он страшно злопамятный после одного случая, — он хмыкнул. — Кажется, даже у вас, бледнолицых, есть легенда о глупом во́роне, которому вскружила голову лесть и который от того расстался с последним куском сала. — В нашей басне не о во́роне, а воро́не говорилось, — ответил я. — Неужто вместо лисы ты украл у него кусочек сыра? — Сала, бледнолицый, — Койот глянул на меня исподлобья. — Ты что, и меня вполуха слушаешь? Я лишь покачал головой, скрывая лёгкую улыбку. Вот оно как бывает — народы разные, а сказания у всех одинаковые. И где-то сейчас летит над прерией согретый у моего костра Ворон, ужасно обиженный на смекалистого Койота.