Сказки старого Койота

Затянувшись и выдохнув сизый дымок, Койот вдруг вскинул брови и хмыкнул, словно бы вспомнил о чём-то. Я глянул на него с интересом — быть может, сейчас он расскажет мне ещё одну удивительную историю? Но вместо того, чтобы начать очередной рассказ, индеец потянулся в сторону, наполовину обернувшись, и бросил что-то в мою сторону. Горьковатый запах костра и степных трав перебил мокрый и резкий кровавый душок. — На обратном пути повстречались, — оскалился Койот. — Подумал, им тоже холодно ночью в прерии — пусть согреются с нами. Я осторожно перевернул и оглядел двух мёртвых кроликов. Даже не удивился, увидев, что глотки у них были вспороты так, будто их загнал пёс или волк. Поднял снова взгляд на Койота, не решаясь спросить… — Это не подарок, — тут же посерьёзнев и нахмурившись, пролаял тот. Я выдохнул с облегчением: от подарков Койота я бы ждал дурного подвоха. — Я проголодался, бледнолицый. Освежуй их. И согрей на костре, — ухмылка вернулась на его лицо. — Голоден? — я покосился на кучку костей, которая осталась от дичи, которую я наловил днём. Кролик, пара рябчиков… насколько же велики аппетиты Койота? И должен ли я благодарить его за то, что он не принялся за меня? Последняя мысль заставила меня улыбнуться — глупо было думать о том, что индеец смог бы напасть на меня и взять верх. При всей его вёркости и словоохотливости он не выглядел сильным малым. Да он и сам не пошёл бы против заряженного ружья. Я вытащил нож и принялся свежевать его добычу. — Голоден, — отозвался Койот, следя за движениями моих рук. Хотя, скорее, его больше интересовало сырое мясо, которое показалось из-под кроличьих шкур. — Сколько же нужно, чтобы прокормить тебя? — отгоняя предательские, первобытным страхом затылок холодившие мысли, которые сами собой прокрадывались в голову от его голодного взгляда, поинтересовался я нарочито расслабленно. — Должно быть, ты в день съедаешь по бизону, не иначе. — Какие у тебя радужные представления о жизни в прериях, бледнолицый, — Койот фыркнул. — Вашему брату не понять, какое торжество — завалить бизона. Ваши гремящие палки и лошади делают за вас бо́льшую часть работы. — Потому и голодаешь? — Голод дышит в спину каждому, — я метнул взгляд на Койота и увидел, как тот неприятно облизнулся. И, кажется, он вовсе перестал моргать. — Вчера у тебя могла быть бизонья туша. А сегодня и до следующей полной луны — только горсть ягод. — Ты хвалился хорошим охотником, — напомнил я. Кивнул на кроликов. — И этих ты поймал… сколько тебя не было? Полчаса от силы? Койот помолчал. Я больше не смотрел на него. Обычно вид страдающих от голода людей вызывал жалость, но он… он казался жутким. Поэтому я старался как можно скорее покончить с кроликами, чтобы развеять напряжение, повисшее в воздухе вместе с кровавым смрадом, и вернуться к нашему неспешному разговору. — Я ненавижу вкус маиса, — вдруг сказал Койот. — Я пробовал его один раз. И с тех пор у маиса вкус лжи и предательства. От него тошнит, — он сделал паузу, и я вновь ощутил на себе его тяжёлый взгляд. — Я когда-то помнил, каково на вкус… мясо людей. Но те времена далеко позади, бледнолицый. Можешь не сидеть так, будто в твоём желудке копошится ёж. — Повезло мне не встретить тебя… в более ранние времена, — только и смог ответить я. Кролики наконец были подвешены над костром. Я знал, что среди некоторых племён каннибализм вполне обычен. Что они верят, будто, съев сердце врага, можно приобрести его храбрость и силу. Куда более противная моему естеству традиция, нежели, например, снятие скальпа с поверженного и ношение его в качестве трофея — хотя и в последнем не было для меня ничего привлекательного и понятного. Однако это была их культура — и, порою живя среди индейцев, я научился уважать её. До тех пор, пока она не распространялась — и не открывала охоту — на меня. Тишина, повисшая между нами, не была такой же умиротворённой, как раньше. Я не мог выбросить слова Койота из головы. Я не мог перестать думать о том, что сижу напротив того, кто пробовал человечину на вкус — и старался успокоить себя тем, что он в конце концов отказался от такого ужасного рациона. Холод ружейного приклада, которого я пару раз будто невзначай коснулся, тоже придавал мне уверенности. Койот, несомненно, заметил это. — Есть обещания, против которых нельзя пойти, — сказал он наконец отрывисто. — Солнце пообещало каждый день освещать землю. Реки пообещали течь к морям. Я пообещал позабыть, каковы люди на вкус. — Поэтому теперь ты вечно голоден? — тихо спросил я, глядя на него искоса. Койот задумчиво наклонил голову и вздохнул. — Есть иные обещания. Если пойти против них, это может дорого обойтись, — он почесал щёку и, криво оскалившись, поковырял ногтем в зубах, словно бы в них что-то застряло. — Я голодал целый год. Почти целый год, оставалось каких-то… дней восемь или семь. А потом был маис. И теперь я голодаю всю оставшуюся жизнь, — он захлопнул рот — словно пасть щёлкнула. Вдруг подался вперёд — мне потребовалось всё моё самообладание, чтобы не отстраниться. — Сколько можно ждать? — он снял кроликов, едва-едва зажаренных, с огня. — Погрелись предостаточно — пора бы и отплатить за наше гостеприимство, да? — он подмигнул мне и вгрызся в мясо. Я отвёл взгляд, нисколько не уязвлённый, что он не предложил мне разделить с ним эту трапезу. У каждого могло быть своё проклятие — болезнь ли, увечье, дурная слава или банальный недостаток удачи. И пускай Койот разбирается со своим так, как он привык. А я, в отличие от него, совсем не голоден.