Госпожа Вельзевул

Закатное небо переливалось оттенками нежно-розового и светло-лилового. Вельзевул не знала, кто из ангелов отвечал за творение небесных явлений, или же то вовсе было творением самого Бога, но так или иначе, вечером она старалась улучить момент, чтобы полюбоваться заходящим солнцем. Лучше всего его было видно из центра Рая, с холма, на котором росли Древо жизни и Древо познания. Оттуда открывался превосходный вид на райский сад, расчерченный длинными тенями, и каждый листочек на древах высвечивался косыми лучами. Вообще, ангелам больше пристало восхищаться рассветами и чистым полуденным небом, в голубую высь которого можно было, как в глубокое озеро, окунуться, широко расправив крылья. Но Вельзевул любила закаты, потому что ни один из них не был похож на другой. Буйно раскрашенные, бесконечно изменчивые, они выделялись в Раю, застывшем в своём первозданном великолепии. И каждый закат — это смерть светила. Но об этом не стоило говорить вслух. После захода солнца жизнь в Раю замирала: ангелы скрывались в небесных чертогах, а твари божьи, обитавшие в саду, погружались в сон. Ночь была отведена Богом для дум и отдохновения. Однако, нарушая это правило, Вельзевул тихо пробиралась меж дремлющих древ и попадала в самое тёмное — самое тайное — место сада. Там её уже ждали товарищи. Время в Раю застыло, а потому Вельзевул сложно сказать, когда она узнала о Люцифере и когда стала посещать его ночные собрания. Ночные — потому что якобы ночью очи Божьи почивают и не видят, как в сердце райского сада зреет нечто, противное их взору. У Люцифера были пронзительные голубые глаза — точь-в-точь та синева небес, к которой всегда тянуло ангелов. И точно так же взгляд его, уверенный, сверкающий, как утренняя звезда, не мог оставить никого равнодушным. Он приветствовал всех, кто приходил послушать его. Вернув ему ответное приветствие, Вельзевул оглядела место их встреч — и вновь ей показалось, будто сегодня пришло ангелов больше, чем вчера. Выцепила взглядом пару знакомых лиц и расположилась поодаль от Асмодея и Бельфегора. — Господь сотворил мир, — начал речи свои Люцифер. — Однако ж мир этот, сколь ни был безупречен, словно не живёт вовсе, а застыл, как в камень обращённый. Мы сами ходим, как статуи каменные, не заботимся о дне грядущем, ибо знаем, что ничем он не будет отличаться от дня прошедшего. Какая же ценность тогда в прожитых мгновениях? Вельзевул слушала его и вспоминала закаты. Возможно, их и правда сотворил Люцифер — ангел, который захотел, чтобы хоть что-то в Раю поменялось. Который решил действовать, не оглядываясь на слова Божьи. — Вы видите свет Его ослепляющий? — продолжал Люцифер. — Слепы мы, коль продолжаем внимать Его заветам, сковывают они нас лучше любых пут и цепей. Сковывают не нас одних — весь мир, сотворённый Им. Но зачем творению существовать без цели, без изменений? — Но ведь творение совершенно? — подал голос один из ангелов. — Совершенно — но неподвижно, — парировал Люцифер. — Если вы готовы мириться с сей неподвижностью, вам стоит уйти сейчас. Но я устал вечно будто во сне пребывать. Не пора ли нам всем проснуться и пробудить весь мир? После этих слов никто и не думал уходить. Вельзевул тоже хотелось проснуться. Сломать монументальное совершенство, увидеть мир неправильным, некрасивым, неупорядоченным — зато разным. Хотела, чтобы «светило» этого мира «умерло».