Золото и бронза

Над полем боя стоял гул сражения. Крики людей, ржание коней, звон мечей и копий, сталкивающихся с щитами, — в этой хаотичной гамме звуков Афина находила порядок. Атака армии, которую она поддерживала, проходила по заранее продуманному плану. Сейчас командир отдаст приказ наступать с флангов — и враг будет зажат в тиски, задохнётся. Им останется лишь сдаться на милость победителей. Афина покровительственно кивнёт головой, и сражение закончится оглушительной победой. Но вдруг в стройную мелодию боя ворвался новый звук. Он нарастал — душераздирающий, захлёбывающийся и тут же набирающий ещё большую силу. Афина нахмурилась: по центру армии пронеслось смятение. Одна паническая искра — и оно вовсе может перерасти в бегство. Необходимо лично оценить ситуацию и поднять боевой дух. Как только она оказалась в сердце битвы, она поняла, в чём дело. Лик её омрачился сильнее, рука сжала копьё так, что побелели костяшки. Солдаты противника вместо того, чтобы отчаяться и сложить оружие, вдруг в исступлении перешли в контратаку, едва ли не грудью бросаясь на обнажённые клинки. Они словно перестали чувствовать боль, их глаза горели безумием. Они уже слышали, как со свистом рассекает воздух над их головами коса Танатоса, и спешили забрать с собой в подземное царство как можно больше людей. Вёл их Арес, больше всех веселящийся посреди кровавой бойни, которую он учинил. Афина метнула бы в него копьё со злости, если бы не умела держать себя в руках. Вместо этого она потрясла в воздухе щитом-эгидой и воскликнула: — Сыны мои, отступайте! Отступайте и вернитесь в строй, чтобы враг не прошёл! Выставьте свои копья и продержитесь ещё немного, конница отрежет им путь отступления. Им ничего не останется, кроме как принять свою судьбу, если они не желают сдаваться! Её речь вселила уверенность в сердца солдат, и те выставили вперёд щиты, обороняясь от самоубийственных атак врагов. Вскоре строй ощетинился копьями, и Афина вздохнула с облегчением. Бросила торжествующий взгляд на Ареса. Он всё так же метался средь обезумевших воинов, хохоча и упиваясь бессмысленной резнёй. Глупец, он не знает, что уже проиграл. Дисциплинированная армия всегда одерживает верх над жаждущей крови толпой. Арес поднял на неё глаза и усмехнулся. Он уже давно не огорчался, оставаясь побеждённым. Порой Афине казалось, что он намеренно поддерживает тех, против кого сражаются её почитатели, но это, конечно, была лишь видимость. Всё, чего он жаждал — крови, неважно, кем пролитой. Быть может, он намеренно посылал солдат на убой, лишь бы принести их в жертву самому себе.

***

Битва давно была кончена, и Афина вернулась на Олимп. Намечался очередной пир, но она ушла в свой чертог. Всё же иногда и богам нужно отдыхать. Но даже в минуты покоя она не снимала доспеха и не теряла бдительности. И потому быстро обернулась, стоило зашуршать ткани приподнимаемого полога. — Тебе не рады здесь, Арес, — отчеканила она, смерив брата взглядом. — И уж точно не после того, что ты устроил сегодня. — Если бы ты правда хотела меня прогнать, в меня уже летело бы копьё, — оскаливаясь, парировал Арес. Его руки всё ещё были обагрены кровью смертных, и он задумчиво бросил взгляд на чашу для омовения. — Позволишь? Или предпочитаешь, чтобы я оставил отпечатки на всём твоём убранстве? — Ты слишком дерзок для того, кто вновь проиграл, — Афина отвернулась от него. Позади послышались шаги, а затем и плеск воды. — Я не проиграл, дорогая сестра, — протянул бог войны. — Я лишь принял участие в небольшом празднике в свою честь. — Тебя никто не звал, — отрезала Афина. — И сражение — не праздник, а тяжкое испытание. Ты совершенно зря погубил столько смертных, они могли бы прожить ещё долгие годы. — Прожить? В плену у твоего любимчика? — фыркнул Арес. — Сомневаюсь, что их там ждало что-то, кроме рабства и нищеты. А я позволил им уйти в царство Аида с достоинством, как настоящим воинам. — Они погибли, не помня себя и лишившись достоинства, — она вновь обернулась и скривила губы. — Как ты вообще смеешь говорить о достоинстве? — Ах да, прости, — из насмешливого голос Ареса стал более раздражённым. — Действительно, разве может кто-то говорить о достоинстве, кроме тебя, о достойнейшая? Уж точно не я, конечно, и вообще никто из олимпийских богов. И что, что это достоинство ты сохраняешь, лишь пока папочка благосклонен к тебе? Это ничего, а вот мне стоит помалкивать, ведь Зевс не одаривает меня той же любовью и благодатью, сестрица. — Если бы у тебя было достоинство, ты давно бы уже прикусил свой язык, — Афина встала и сделала пару шагов, оказавшись прямо перед братом, чей оскал из добродушного стал едва ли не звериным. — Мойры могут предсказать судьбу, но и сам ты вьёшь её нить. И уж поверь, моя нить не была золотой с самого моего рождения. Я появилась на свет лишь потому, что преодолела жестокость Зевса, я укрепилась на Олимпе лишь благодаря силе ума и воли, меня почитают за дела мои, но не за моё происхождение. А ты был рождён от царственной Геры, но сам окрасил свою нить судьбы кровью. Ты, и никто другой. И потому не смей говорить, будто я краду у тебя любовь отца, уважение пантеона и последние крохи достоинства. Ты сам у себя их украл. Арес прожигал её взглядом, полным ненависти, но лицо Афины оставалось спокойным. Пусть бесится от бессилия, познает плод своих ошибок. Быть может, преодолев почти детскую злобу, Арес наконец поймёт, как может изменить положение вещей. — Твои речи полны героического пафоса, сестрица. Ясно, почему дурни всех мастей тянутся к тебе, а ты благословляешь их на подвиги, — процедил он. — И всё же ты лжёшь себе. Ты так стараешься обвинить меня, но втайне хочешь познать наслаждение, которым я упиваюсь каждый раз на поле боя. Твои жестокие слова — всего лишь зависть. А завистники обычно глухи к чужим советам. Он развернулся и уже готов был покинуть чертог, но напоследок всё же бросил: — Увидимся на следующей войне, сестра. Там я наконец одержу победу. Афина вздохнула. Если она глуха, то он глух дважды. Понятное дело, Арес имел в виду не настоящую победу: каждый воин, которого она вела в бой, стоил десятерых, вдохновлённых им. Он хотел соблазнить её безумием, что охватывало его самого во время сражений. Но Афина отвергала саму идею, что такое состояние может приносить радость. Она подошла к чаше для омовения, с брезгливостью избавилась от окровавленной воды и налила новую, кристально чистую. Так, подобно воде, освобождается от жажды бессмысленного насилия разум человека. Быть может, однажды от неё очистится и разум одного запутавшегося бога.