Золото и бронза

— Ты бессердечная! — воскликнула Афродита, прижимая к груди заплаканное детское личико Эрота. Афина не чувствовала ни капли стыда: юный бог любви сам был виноват. Не слишком мудро было преследовать её несколько дней, пытаясь подстрелить из лука. И вот результат: оружие переломано пополам — хрустнуло, как сухая хворостина, от лёгкого нажатия Афины, — а хулиган, разрыдавшись, прижался к матери, ища у неё поддержки. И ведь нашёл — Афродита становилась невероятно грозной, когда кто-то обижал её детей. — Мальчишка получил по заслугам, — холодно произнесла Афина. — Я много раз предупреждала его, что стрелы любви на меня не действуют. — Как у тебя рука поднялась на ребёнка? — яростно блеснула глазами Афродита. Афина поморщилась: скажет тоже, ребёнка. Да, Эрот был мал, но разве это повод относиться к нему как к неразумному дитя? Если это дитя способно соединять сердца смертных и разрушать их судьбы, пусть берёт на себя полную ответственность за свои действия, а не прячется за широкими бёдрами матери. — Его я и пальцем не тронула, — заметила она. Волосы Афродиты растрепались, ладонями она бережно поглаживала кучерявую макушку Эрота. Афина скосила на него взгляд — маленький подлец поглядывал на богиню войны краем глаза и едва заметно усмехался. Знал, что мать всегда будет на его стороне. Да и не только она — мало ли на Олимпе мягкосердечных богов, которые не устоят перед детской непосредственностью и напускной невинностью? Многие купятся на это — но только не Афина. Для неё что Эрот, что прочие юные боги и смертные мало отличались от взрослых. Разве что опыта и ума у них было поменьше — но глупцы встречаются и среди старцев, возраст тут совершенно ни при чём. И обращалась с ними Афина подобающе, не делая скидок. Может, потому, что у неё самой никогда не было детства — она вышла из головы Зевса уже далеко не девочкой, с оружием в руках и боевом облачении. Та «розовая» романтика юных лет, о которой с придыханием говорили все вокруг, заставляла Афину лишь морщиться. Если и с ней бы так же обходились, как с прочими детьми, то она была благодарна провидению за то, что оно лишило её обременительного, оскорбительного для её интеллекта и достоинства детства. — Ты поступила жестоко, — всё так же отчитывала её тем временем Афродита. — Эрот же просто игрался! Немедленно верни ему стрелы! — Эти стрелы — оружие, а не игрушка, — отрезала Афина, чуть встряхнув колчан, отобранный у мальчишки. — Когда он поймёт это — тогда и получит обратно. — Ты не смеешь наказывать моего сына! — Он прогневал меня, — голос Афины стал строже и жёстче. Ей надоели эти причитания и этот бессмысленный спор. — И такова моя кара. Пускай сперва заслужит моё уважение — потом получит обратно свои, — она фыркнула, — «игрушки». Удалившись в свои покои, она вынула одну из стрел Эрота, чтобы рассмотреть её внимательнее. Они преследовали её уже некоторое время, но мальчуган из раза в раз промахивался. А когда целился точно, у Афины хватало реакции и сноровки, чтобы выставить эгиду, и наконечник, звякнув о металл, отскакивал, надламываясь у самого кончика. Удивительно, как ни Эрот, ни Афродита будто бы не понимали, с какой ужасной силой имеют дело. Или же, напротив, прекрасно понимали, только вот им было плевать, что может совершить человек или тем более бог, объятый всепоглощающей страстью. Что погоня за объектом желания чаще всего оканчивается трагически что для раненого сердца, что для самого объекта. Эти стрелы скрепили множество судеб — и столько же стёрли в пыль. А для Эрота они были всего лишь «игрушками» — какая безответственность. Золотой наконечник чуть поблёскивал, манил, предлагал: «Попробуй, ты ведь ни разу не любила, богиня-девственница. Может, любовь не так уж плоха, как ты себе воображаешь». Но Афина не поддалась такому безыскусному искушению и вложила стрелу обратно в колчан. Афродита и ей подобные так узко и однобоко, на самом деле, понимали смысл «любви». Для них любовь была лишь в сплетении тел и глупых, якобы романтических ухаживаниях. Афина же называла это более конкретными словами: страсть и влюблённость. Уж точно не любовь. Любовь чем-то похожа на дружбу. В понимании Афины это было куда более глубокое и чистое чувство, нежели то, которому покровительствовала даже Афродита, богиня любви. Той любовью, что льёт Киприда, Афина никогда и никого не сможет полюбить. Но, быть может, однажды встретит того, с кем захочет связать свою жизнь — и для этого ей не придётся снимать обет безбрачия, потому что та любовь, которой полюбит Афина, не будет предполагать ни брака, ни поцелуев под луной, ни слов признания. Это будет скорее уж соединение душ и родство разумов, чем влечение тел. Колчан со стрелами Эрота отправился в дальний угол. Может быть, Афродита уговорит Гермеса, чтобы тот выкрал их для её сына — посланник Олимпа сам был тем ещё озорником и покровительствовал Эроту. Пускай попробует обвести вокруг пальца многомудрую сестру — в конце концов, раньше он ни разу ничего у Афины не крал. При мысли о брате Афина чуть заметно улыбнулась. Пожалуй, всё-таки сердцу строгой богини не была чужда любовь, хотя бы братская, потому что Гермесу она благоволила больше, чем кому-либо из родственников. Вот ещё одна причина, почему Афродита слепа и лжива, называя Афину «бессердечной».