Ключница

      — Очки с шапкой выглядят не лучше, чем очки с кепкой. Всё ещё глупо.       Алиса сидела на скамейке в самой дальней части парка и продолжала делать вид, будто бы ничего интереснее заваленной мокрым снегом клумбы в жизни не видела. Когда Сергей сел рядом с ней, деловито поправляя на себе куртку, она даже не обернулась, хотя не вставить язвительный комментарий не смогла.       — Ты не говорила, что это глупо, — в той же отстранённой манере возразил мужчина, — Ты говорила «подозрительно».       — В тот период времени я старалась тебе не грубить.       Разумовский хмыкнул, но очки снял. Рефлекторно осмотрев местность вокруг, уже чуть более расслабленно откинулся на скамейку, устало выдыхая. А очки протянул Алисе.       Та схватила их с небольшой, скорее упрямой заминкой и нацепила на переносицу. Вечерний пасмурный свет вряд ли доставлял ей дискомфорт, да и скрываться больше было не от кого, зато за чёрными беспросветными линзами не видно несдержанных слёз.       Алисе не хотелось снова быть плаксой.       В молчании они просидели достаточно долго. За это время на пустой парк, что обычно люди проходят мимо в спешке на работу, учёбу или домой, опустились сумерки. Мокрый, тающий снег не отражал свет так же хорошо, как в морозы, а, казалось, наоборот — притягивал к себе остатки солнечных лучей, чудом протиснувшихся между доходными домами.       Вскоре опустели улицы, и даже малейший шум спешащих машин и галдящей толпы, что и так едва доносился в этой части парка, замолк. Темнота принесла с собой пустую и глухую тишину, не прерываемую ни шелестом прошлогодней листвы на деревьях, ни криками ворон на земле. Ветер затих, а вместе с ним успокоилась и буря негодования внутри.       — Всю свою жизнь я считала, что нет ничего хуже, чем видеть, как человек тебе врёт. Знать об этом в ту же секунду и пытаться дальше общаться, как ни в чём не бывало, — тихо и сипло от долгого молчания проговорила Алиса. Подтянула колени повыше, ощущая необходимость прижаться к ним грудью, закрыться и спрятаться. Но через силу продолжила, пропуская в голос грубое обвинение:       — Оказалось, бывают вещи и похуже.       — Таковы прелести общения обычных людей с обычными людьми, — словно не замечая нескрываемого недовольства, ответил Разумовский, — Мы не видим эмоций друг друга и учимся доверять даже незнакомцам.       — И многим ты доверяешь? — колюче ухмыльнулась девушка.       — Я не в пример.       — Ну, конечно, — она закатила глаза и снова замолкла.       Когда Алиса убегала, она не думала о том, что будет делать дальше. Её захлестнула невероятная обида, какой раньше никогда не приходилось ощущать. Она чувствовала себя преданной, обманутой, она раз за разом прокручивала в голове те самые фразы и ненавидела себя как за то, что позволила себе это подслушать, так и за то, что допустила такой исход.       Она должна была отказаться от помощи. В этом самом парке. Несколько недель назад. Послушать здравый смысл и отказаться — она была бы в безопасности. А теперь её жизнь разрушена: за ней гонятся армяне с шизой, собственные ненавистные способности внезапно апгрейднулись, а каждый, кто окружал её последние дни, скрывал так много, что она не знала, как такое вообще возможно.       Разве она не должна была это заметить? Увидеть недосказанность, проследить за движением эмоций и понять, что какие-то детали сокрыты? Неужели она настолько разомлела от долгожданной заботы, что просто позволила себя обмануть?       Алиса хмыкнула.       Ну, что уж говорить, если она даже сейчас, после всего произошедшего и услышанного, спокойно сидела рядом с ним и не планировала убегать. И ругаться не хотелось, бить посуду, рыдать, кричать — весь тот шквал ярости внутри, что привёл её в этот парк пару часов назад, затух уже в первые пару минут, а накрывшая после с головой апатия тоже сошла на нет.       Остались только ядовитое недовольство, тлеющая обида и колючее любопытство.       — Как ты меня нашёл? — спустя не такое долгое время произнесла Алиса, борясь с порывом развернуться к нему лицом.       — Ты очень наивная, если думаешь, что я не поставил на тебя кучу маячков в ту же ночь, как мы тебя забрали от Григорянов, — его ухмылку можно было почувствовать в голосе. Насмешливом, лёгком, совсем не отягощённом виной голосе, — Я не сразу о них вспомнил, но нам повезло, что ты оказалась именно в той одежде, на которой они были.       Алиса кивнула болванчиком, а мгновение спустя запрокинула голову, борясь с желанием рявкнуть ещё что-то раздражённо-обидное. Она не умела язвить, но достаточно быстро училась, поэтому желание выплеснуть жгучее недовольство словами становилось всё крепче с каждое секундой.       Нет. Это не выход, убеждала она себя, жмурясь и мысленно считая до десяти.       — Ты уже тогда знал? — прошептала туда же, в кроны голых деревьев.       — Нет.       — А зачем тогда ты это сделал?       Разумовский шумно втянул носом воздух, впервые с момента своего появления демонстрируя хоть что-то, кроме напускного спокойствия.       — Какая теперь разница, — мрачно ответил он после небольшой паузы.       У Алисы перед глазами словно алой тряпочкой помахали.       — Нет, мне важно это знать! — вскочила она, поворачиваясь к явно не ожидавшему такого эффекта Сергею и прожигая его полным обиды и злобы взглядом, — Почему?! Почему об Алисе-незнакомой-девочке ты заботился лучше, чем об Алисе-родной-сестре? — слова застревали в её спазмированном подступающими рыданиями горле, но она с силой выдавливала их наружу, хрипя от вполне физической боли, — Почему первую ты был не против оставить рядом с собой подольше, а вторую так сильно хочешь забыть?!       Разумовский нахмурился, опуская взгляд на ту клумбу, что так долго гипнотизировала сама Алиса. Подбирая слова, он вцепился в замочек собственной куртки, беспокойно дёргая его из стороны в сторону.       — Это сложно объяснить, — наконец произнёс он тем самым спокойным тоном. Не терпящим дополнений и возражений.       — А я не глупая! — чуть ли не зарычала Алиса, настойчиво возвращая себе его внимание. Холодный недовольный прищур встретила с кривой усмешкой: — У нас это типа семейное!       Сергей внезапно улыбнулся самым уголком губ. Отлепился от спинки скамейки и наклонился вперёд, тяжело облокачиваясь локтями о колени. Сбросил с себя маску безразличия и посмотрел на девушку даже слишком чувственным взглядом: со смесью тоски, вины и душевной теплоты. И пусть Алиса всё ещё была полна обиды, почему-то в тот момент она была готова ему снова поверить.       — Я не сближаюсь с людьми просто так, — тихо начал он, — Мне либо что-то от них нужно, либо я как-то заинтересован ими. Ты сначала заинтересовала. Не своей проблемой и историей, а тем, что была похожа.. — и тут же сбился, поджимая губы. Взгляд не отвёл, наоборот, ещё пристальнее уставился на Алису, откровенно рассматривая её.       Когда молчание затянулось и девушка нахмурилась, недовольная этим, он рывком, словно срывая с раны пластырь, выговорил:       — На маму похожа, — а затем продолжил торопливо, не давая времени это осмыслить ни себе, ни Алисе:       — Какие-то отдельные черты лица, короткие движения, взгляды, редкие ухмылки, оттенки голоса. Я смутно её помню, поэтому думал, что мне кажется. Ну, может, на старости лет кукушечка решила чирикнуть по-новому, откуда мне знать, — криво ухмыльнулся, отводя взгляд, будто действительно боялся, что его откровения останутся без внимания, — Поэтому я продолжал с тобой общаться, узнавать тебя лучше, помогать временами — просто из любопытства. Потом всё стало ясно на каком-то интуитивном уровне, и по всем канонам мой интерес должен был затухнуть, но этого не произошло. Теперь мне была интересна ты. Твоя жизнь, твои мысли, твоё мировоззрение. Наше общение.       Вновь откинувшись на скамейку, он запрокинул голову, выдыхая в воздух тяжёлое облачко пара. Всё сказанное слишком долго сидело в нём без возможности выплеснуться наружу, и теперь вынужденный вечер откровений казался уже не такой уж и плохой идеей. Ощущая себя как никогда готовым раскрыть душу, Разумовский прошептал:       — Я всегда мечтал о том, как было бы, если бы ты осталась со мной в ту ночь: не самые правдоподобные мечты, но почему-то мне кажется, что многие из них могли бы стать реальными. Возможно, если бы ты была рядом, если бы мне приходилось заботиться о тебе, не спать ночами в приюте, охраняя твою колыбель, работать за троих уже после выпуска, чтобы обеспечить хорошие условия, забрать тебя под свою опеку и дать всё самое лучшее.. может, я бы и с ума не сошёл — просто некогда было бы.       Повернув голову к Алисе, он мягко улыбнулся, усилием воли сдерживая себя от уже ставшего привычным комментария. Она, сняв очки, плакала, не скрывая слёз и не пытаясь их сдержать.       — Я правда часто мечтал об этом, даже когда с возрастом поверил в то, что тебя никогда и не было. И теперь все эти мечты будто бы сбылись. Я знал, что мне нельзя с тобой сближаться, но это оказалось так приятно — воображать, словно мы с тобой самые обычные брат с сестрой, — что моя эгоистичность не позволила тебя бросить, — улыбка быстро потухла, Разумовский нахмурился, выпрямляясь и отводя взгляд, — Я как-то уже говорил Лере о том, что с нашим укладом жизни иметь близких и любимых опасно.       — Она после этого меня бросила, — утвердительно прошептала Алиса.       — Да, Олег знатно вынес мне за это мозги, — запуская руки под шапку, почесал затылок Сергей. — Но.. в чём я был неправ? — снова посмотрел на девушку в поисках поддержки, но та только нахмурилась, сжимая дрожащими пальцами очки. Разумовский устало выдохнул, но не отвернулся, сбрасывая с себя мечтательную дымку и принимая настолько серьёзный вид, что буквально вынудил её прислушаться:       — Дело даже не в каких-то бесконечных врагах и противниках, которые будут поджидать тебя за углом. Дело во мне, — показательно ткнул себе пальцем в грудь, — Я уничтожаю всё, что мне дорого, разрушаю всё прекрасное, что когда-либо было частью моей жизни, и я не хочу, чтобы однажды ты стала моей жертвой. Поэтому так сильно хочу тебя забыть. Именно поэтому стремлюсь отправить тебя максимально далеко. От себя.       Алиса покачала головой, громко шмыгая носом. Одним быстрым движением стёрла влагу с щёк и вцепилась в волосы на висках, вдавливая пальцы в кожу головы.       Она не могла представить, что такой самодовольный и эгоистичный человек способен на такие тёмные и неутешительные мысли. Его убеждённость в собственной опасности, ненависть, направленная внутрь, сжигающая всё на своём пути критика совершенно не сочетались с хитрыми ухмылками и взглядом свысока.       Разве он не должен считать себя на три головы выше остального мира? Разве он не называл себя избранником бога? Как в нём ютились такие противоречивые мысли? Какая из них была реальной, а какая — обманом?       — Почему мне так сложно тебе поверить? — прошептала Алиса, крепко зажмуриваясь.       — Потому что теперь ты знаешь, как выглядит моя ложь, — пожал плечами Разумовский, — Сама же говорила: я круто скрываю эмоции.       Девушка приоткрыла глаза, бросая на него невероятно уставший взгляд:       — А сейчас ты врёшь?       — А ты как думаешь? — расплылся тот в лисьей улыбке.       Но теперь Алису было не обмануть.       Пусть она и не увидела дымки его ауры, зато её цепкий взгляд выловил и пальцы, беспокойно теребящие застёжку куртки, и мелкие хмурые морщинки на лбу, и дрожащий от напряжения кадык. Она пытливо наклонила голову, внезапно ослабляя внутренне напряжение, отпуская остатки раздражения и обиды.       — Я думаю, ты боишься, — проговорила задумчиво. Удивление на лице мужчины послужило ей толчком — угадала. Теперь к осмыслению его внутреннего мира подключились гибкое сознание и память, и она продолжила, но уже с заметной жалостью в голосе:       — Боишься ответственности, боишься привязанности, боишься чувств, которыми пока не научился управлять, — придвинулась ближе, настойчиво заглядывая в темнеющие страхом глаза, — Но себя ты боишься больше всего.       — Не без причины, — жёстко перебил её Разумовский, — Алиса, я мразь. Никакие психические отклонения и мимолётно появившиеся нежные чувства не оправдывают того, кто я такой: ублюдок, отброс общества, ошибка эволюции.       — Ты не плохой, — прошептала девушка, стойко выдерживая его стальной тон.       — Это неправда, — хмыкнул он.       — Ты не плохой, — упрямо продолжила она.       — Я сам признаю, что плохой! — начал терять терпение Сергей, — Ты не слушаешь меня?!       — Ты не плохой! — повысила голос Алиса, вскочив на ноги.       — Ты не знаешь меня! — последовал за ней Разумовский.       — И не хочу знать! — топнула она, делая решительный шаг вперёд. Вскинула руку, указывая на в удивлении замершего мужчину пальцем, и почти прошипела:       — Я не хочу знать, какой ты человек. Мне это не надо. Я знаю, какой ты старший брат! — нисколько не успокоилась, но в уголках её глаз снова собрались слёзы, выдавая нежную девичью натуру с головой, — Ты замечательный! Заботливый, слегка ревнивый и опекающий, но невероятный! О таком брате я могла только мечтать.       — Да уж, — протянул Разумовский, от шока и смущения не способный даже сдвинуться с места. В ушах громко стучало сердце, тронутое признанием, но Сергей всё ещё, больше по привычке, не мог себе позволить показать, насколько сильно ему были приятны слова сестры, поэтому привычно ухмыльнулся, — Похоже, двинутость у нас тоже семейная.       Алиса тут же прожгла его колючим недовольным взглядом из-под нахмуренных бровей.       А спустя мгновение кинулась вперёд, ловко забираясь руками под расстёгнутую куртку и крепко обхватывая Разумовского в объятиях.       — Алиса! — едва не потерял равновесие тот, качнувшись на месте, но выстояв.       Он комично вскинул руки вверх, то ли пытаясь не коснуться девушку в ответ, то ли неуверенный, стоит ли выворачиваться из тёплых тисков её нежности. Минуту или две так и стоял, с поднятыми руками и в ужасе широко раскрытыми глазами, а затем медленно и осторожно выдохнул, только тогда осознавая, что всё это время не дышал.       — Зачем ты это.. Лис? Зачем ты это сделала? — почему-то прошептал он, потерянно разглядывая рыжую макушку.       Её пальцы сжались, отчаянно цепляясь за ткань футболки на его спине, и у него в носу внезапно засвербело. Руки Сергея опустились: одна мягко легка на хрупкие плечи, а вторая бережно перебросила длинные волосы с лица. Алиса тут же снова спряталась, только теперь на его горячем плече, которое сразу намокло от слёз.       — Плакса, — не удержался Разумовский, вместе с ласковой усмешкой оставляя на её виске едва ощутимый поцелуй.       Он никогда не считал себя чувствительным. Нежным, заботливым. Замечательным. Он справедливо считал, что Алиса была преисполнена юношеского идеализма, когда выкрикивала ему эти комплименты, но…       Она обнимала его так трепетно, что колени подгибались, а руки сжимались, прижимая её к себе ещё ближе. Она плакала так тихо, что её хотелось тут же укачать, шепча на ухо успокаивающие нежности. От неё по телу растекалось тепло, давно забытое, а сердце уже без остановки выстукивало неровный торопливый ритм, спирая дыхание.       И в глазах, впервые за несколько лет, стояли слёзы.       — Ну, хватит, — как можно тише шмыгая носом, проворчал Сергей, предпринимая слабые попытки расцепить руки, — Ты слышишь меня? Нужно прекращать, пока тебе не снесло крышу моим сознанием. Второго сошедшего с ума Разумовского этот город точно не переживёт!       Его смешок потонул в напряжённом молчании, а Алиса, до этого размеренно дышавшая, резко замерла, каменея.       — Алиса? — испуганно отодрал её от себя Сергей. Она уставилась на него не менее испуганными глазами, прижимая руки к груди и вжимая шею в плечи, — Что случилось?       — Я ничего не почувствовала, — прошептала она, опуская взгляд на дрожащие пальцы.       — Что?       — Вообще ничего, — будто в трансе, она подняла ладонь к его лицу и коснулась щеки, пальцами поглаживая едва пробившуюся щетину. Чем дольше длилось касание, тем шире становились её зрачки и тем ярче на лице проступало облегчение, — Ничего не вижу, ничего не чувствую. Я просто.. трогаю тебя и всё.       — Ты вылечилась? — от волнения задерживая дыхание, прошептал Сергей.       Алиса посмотрела на него невероятно осмысленным взглядом.       — Почему-то мне всё чаще кажется, что я и не была больна.

***

      — Серый, это те носки, что я тебе подарил?       Разумовский замер, осматривая даже не вскрытую пачку разноцветных шерстяных носков новым взглядом. Кивнул сам себе и деловито запихнул их в боковую часть сумки.       — Не обижайся, Волчик, я же всё равно такие тёплые не ношу, — улыбнулся он партнёру, в следующее мгновение критически осматривая полупустые полки своей части шкафа, — А Алисе они пригодятся.       — Да я тоже особо не мёрзну, — заметила та с кровати. Она была всецело поглощена новым смартфоном, что ей выдали буквально пару минут назад: качала на него книжки и фильмы в дорогу. Но и разговоры слушала, пусть и вполуха.       — Пригодятся, — с нажимом ответил Сергей. Цокнул, из последних сил запихивая в набитую сумку фиолетовый свитер, с трудом застегнул молнию и торжествующе выдохнул, — А вдруг решишь махнуть на север? В Якутию? Чай не Мексика, одной рубашкой не прикроешься.       — Кстати о рубашках, — появилась на пороге Валерия, с термосом в руках и висящим на запястье пакетом. Бросила взгляд на почти пустые полки и ухмыльнулась, — Ты решил ей отдать всю свою коллекцию гаваек?       — Я давно хотел обновить гардероб, — нисколько не смущаясь, ответил Разумовский, — И что теперь, раз она в бегах, то ей нельзя красиво одеваться?       — Вот поэтому нам с тобой и было так сложно, — хмуро отозвался Волков. Не дожидаясь, пока партнёр взорвётся язвительным негодованием, обратился к Алисе:       — Ты помнишь, что я тебе говорил?       — Менять поезда ночами, путать билеты и места, в городах долго не задерживаться, знакомства не заводить — да, помню, — ответила та, закусывая губу задумчиво и откладывая телефон в сторону.       Лера осторожно села рядом, протягивая термос и пакет с закусками, и Алиса смазано ей кивнула, неаккуратно запихивая всё это в рюкзак. Тот так и остался лежать на коленях, она не спешила убрать его, тревожно дёргая за брелок со змеёй. Казалось, её мысли были где-то слишком далеко, чтобы заметить остановившееся торопливое мельтешение вокруг.       — Переживаешь? — попыталась привлечь её внимание Валерия.       Алиса подняла на неё затуманенный неизвестными страхами взгляд, что тут же прояснился, наполняясь теплотой и нежностью. Впрочем, мгновение спустя снова нахмурилась, выговаривая строгое:       — Даже не смей винить себя в этом. Ты всё делала правильно.       Макарова покачала головой, стыдливо опуская её вниз, рассматривая свои разбитые костяшки и покрытые мозолями пальцы. Словно не сидела на кровати, а стояла перед гильотиной, смиренно дожидаясь к казни. Прошептала так тихо, чтобы её слышала только Алиса:       — Если бы не я, тебе не пришлось бы уезжать.       И вздрогнула, когда её щеки коснулись горячие пальцы, вынуждая поднять голову.       — Если бы не ты, я бы до сих пор боялась себя, — заглядывая, кажется, в самую душу, доверительно прошептала Алиса. Улыбнулась обворожительно, наслаждаясь чужим смущением, а, когда Лера, опомнившись, отстранилась, демонстративно насупилась.       — Сейчас тоже ничего не почувствовала? — поинтересовался Разумовский, внимательно наблюдавший за ними.       И Алиса, будто очнувшись, подскочила, прижимая ладонь к груди.       — Нет, ничего, — с запозданием поняла она, сосредоточенно сжимая руку в кулак. Прищурилась, после непродолжительной паузы выпаливая уже давно копившиеся в ней подозрения:       — А что, если моя способность видеть эмоции — не проявление патологической эмпатии, а нечто другое? Та ведьма говорила, что мне не повезло и это просто дефект какого-то барьера, но почему тогда я могу делать другие вещи?       — Это какие? — нахмурилась Валерия, бросая вопросительный взгляд на Разумовского.       — Хождение по снам, гипноз, вмешательство в чужую волю, — перечислил тот, игнорируя всё более удивлённый взгляд ученицы.       — Это же выходит за рамки понимания слова «дефект», да? По идее, человек в депрессии тоже имеет дефект в этом самом барьере, но разве хоть кто-то из них умеет управлять другими людьми? — Алиса поднялась на ноги, беспокойно меряя комнату шагами. Остановившись у окна, обернулась к всё ещё мало что понимающей Валерии, — Как ты это называла? Когда симптомы похожи, но болезнь другая.       — Фенокопия? — неуверенно протянула та.       — Вот! — победно вскинулась Алиса, — Что, если моя эмпатия — не первопричина, а лишь самое очевидное проявление? Что, если я настолько зациклилась на этой проблеме, что она увеличивала сам себя, и это не люди отдавали мне свои эмоции и переживания, а я сама забирала их, потому что ни о чем другом думать не могла!       — Поэтому, когда ты захотела меня обнять.. — подхватил мысль Разумовский.       — Я просто тебя обняла, — повернулась к нему Алиса, — Без лишних мыслей и страхов о том, что со мной может случиться.       Вдохновенный поток мысли прервал сигнал будильника, и все вздрогнули, оборачиваясь на трезвонящий телефон. На несколько долгих мгновений в комнате стало тихо. Никто не хотел прерывать молчание, да и вообще двигаться — это бы означало конец чего-то, к чему они так сильно привыкли.       — Пора, — приводя всех в чувство, наконец хлопнул в ладоши Сергей. Перехватив опечаленный взгляд сестры, заметно смягчился, улыбаясь ей искренне-ласково, — Мы обязательно разберёмся с этим, но сейчас тебе нужно ехать.       — Ладно, — скуксилась та, смазанным движением зачёсывая непослушные пряди волос на затылок.       — И, на всякий случай, лучше пока остерегайся касаться кого-либо. Даже в целях эксперимента, — уже более строго продолжил Разумовский, — Мы пока не знаем, верна ли твоя теория, а любая ошибка может дорого стоить.       Алиса ничего не ответила. Смиренно кивнула и с опущенной головой в последний раз ушла в свою комнату.

***

      На перроне было тихо и пустынно.       Ночью на вокзалах людей бывало либо слишком много, либо так мало, что вольно-невольно начинаешь совмневаться, а туда ли ты пришёл. Выбирая одну из многих пригородных станций-минуток, они рассчитывали на второй вариант, но рейс оказался настолько непопулярным, что вокруг не было ни души. Даже сотрудники предпочитали сидеть в крохотном административном здании и наблюдать за прибытием-отбытием со стороны.       Собираясь в спешке, они приехали сильно заранее, и первые пару минут сидели в неловкой тишине, наблюдая за полётом весенних снежинок в свете одинокого фонаря. Слова закончились ещё в тот момент, когда они, ругаясь и торопясь, сели в машину, а желание заговорить снова так и не появилось.       На душе сидело что-то тёмное и противное. Похожее на ожидание, только тревожное и с оттенком мрачного недовольства.       Первым не выдержал Олег.       Он встал с нагретой скамейки, отряхнулся от налипшего на одежду снега и многозначительно кивнул Лере. Та не сразу его поняла, поэтому ему пришлось за руку вытянуть её с насиженного места и, проговорив что-то про забытую в машине воду, почти через силу утащить за собой.       — Ну, он пытался, — смотря им вслед, проговорил Сергей.       — Бутылка буквально у меня в руках, — вскинула бровь Алиса.       — Будем считать, что это был очень грубый намёк.       И они снова замолкли, пялясь в темноту впереди.       Где-то за пределами тени угадывались ровные параллели рельс, скромный проржавевший проволочный забор и покосившийся заборчик заброшенного деревенского домика. Покатую деревянную крышу медленно покрывал тонким резным покрывалом снег, и только холодный свет фонаря отделял перрон от замершей в безмолвии глубинки.       Картинка оказалась настолько печальной и удручающей, что у Алисы сердце в груди перевернулось от нахлынувшей тоски. И, казалось бы, ничего нового и сверхгрустного она не увидела, но внутри будто дамбу прорвало, вынуждая застоявшиеся слёзы наконец пролиться.       Девушка несдержанно громко шмыгнула носом, проклиная собственную чувствительность, и Разумовский рядом тяжело вздохнул:       — Я знаю, что ты не хочешь уезжать, но так надо.       — Дело не в том, что мне надо уехать, — нахмурилась она, смаргивая остаток влаги. Перевела на мужчину усталый взгляд и остаток фразы прошептала, словно боялась, что на пустом перроне её кто-то сможет услышать:       — Дело в том, смогу ли я вернуться?       — Конечно, сможешь, — с готовностью ответил Сергей, — Когда базы заказов наёмников обновятся, а Григоряны забудут о тебе, ты сможешь вернуться. Тут у тебя и квартира, и работа, и заботливый парень по соседству, — искусственно улыбнулся, не к месту напуская на себя веселье и кокетство, — А вот захочешь ли ты вернуться, это уже вопрос другой.       — Если возвращаться туда, куда ты описал, то вряд ли, — мрачно отозвалась Алиса, отворачиваясь.       Разумовский тихо устало вздохнул.       Конечно, он понимал каждый неосторожный намёк. И конечно, он был бы не против, если бы Алиса однажды вернулась к нему, но сказать об этом ей не мог. Не тогда, когда его жизнь представляла из себя мешанину опасности, безумия и редкого неправдоподобного затишья. Он не мог сказать точно, что с ним произойдёт уже завтра, и позволить Алисе поверить в то, что через некоторое время она сможет снова оказаться в Питере и найти его, в здравом уме и относительно жизнеспособном состоянии, — кощунство.       Разумовский не мог и представить, через что она прошла, когда потеряла родителей, с которыми росла всю свою жизнь и к которым была невероятно привязана, но подозревал, что, найди она его одинокую могилу спустя месяцы скитаний, испытает не менее депрессивную гамму чувств.       Уж пусть лучше ненавидит. Пусть лучше считает, что рядом с ним ей места нет. Пусть начнёт новую жизнь. Нормальную, совершенно обычную жизнь.       А он до этого как-то жил без семьи — проживёт и ещё. Наверное.       Не самые оптимистичные мысли прервал крик Алисы.       Как по сигналу, Сергей вскочил на ноги, но тут же к его шее приставили холодное лезвие, так что, что бы он там не планировал сделать, действие замерло на середине импульса. Вывернуться и прикончить ублюдка, что посмел ему угрожать — минутное дело, но перед глазами всё ещё была Алиса. Напуганная, стиснутая в насильственных объятиях младшего Григоряна. С точно таким же лезвием у дрожащего тонкого горла.       — Не думал же ты, что мы позволим лекарству уехать? — ухмыльнулся тот, обхватывая её ещё крепче, а на все просьбы прекратить расплываясь во всё более довольной улыбке, — Разумовский, ну, так нельзя. Вылечился сам, так поделись с другими!       — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — прошипел Сергей, не спуская с наглого парня хладнокровного взгляда.       — Почему же? Очень даже понимаю, — возразил тот.       В следующее мгновение он с силой отпихнул от себя девушку, и она не успела сделать и пары шагов, как попала в тиски рук другого брата. Взвыв от боли, Алиса перестала держаться на ногах, но, оказалось, тот держал её так крепко, что она буквально повисла на нём.       Довольный представлением младший ухмыльнулся, с нескрываемым наслаждением прокатывая на языке:       — Ты же знаешь, что шизофрения передаётся по наследству. Мы с братьями решили, что будет слишком расточительно потратить такую невероятную силу только на нашего отца, — подойдя ближе, обхватил почти бесчувственную девушку за щёки, цепко рассматривая её заплаканное лицо, — Не должна такая красота достаться только одному, понимаешь? — и снова повернулся к с каждой секундой всё сильнее звереющему Разумовскому, улыбаясь ему белозубо, — Мы будем пользоваться ей по очереди. Раз за разом, из года в год. Так долго, как это будет возможно.       Алису снова демонстративно передали из рук в руки, но на этот раз она не издала ни звука, безвольная и совершенно потерянная. Её глаза заплыли туманом чужого безумия, а волосы растрепались, опадая на безразличное лицо рваной шторкой. Она с трудом понимала происходящее, совсем не чувствовала своего тела, а новые приступы боли ощущала лишь затылком по усилившемуся шуму в ушах.       — Я вырежу всю вашу гадкую семейку, если сейчас же её не отпустите! — прокричал Разумовский, дёргаясь в чужих руках и совершенно не обращая внимание на то, что острое лезвие давно оставило на его коже кровоточащую полосу. Ощущая собственную беспомощность, рассмеялся намеренно безумно, надеясь не то на скрытые резервы собственного организма, не то на остатки печальной репутации. Сверкая хищным огнём в глазах, прошипел:       — Найду вас даже в аду, слышите?! Найду, и смерть покажется вам милосердием.       — Ну да, — лишь на короткое мгновение теряя лицо, ответил младший. Но, бросив ещё один взгляд на бессильную, словно тряпичная кукла, девушку, вновь нацепил на себя торжествующую насмешку, — Но есть ли в этом смысл? Она нужна будет тебе такой?       Потеряв опору, Алиса мешком свалилась на бетон перрона. Стремительно светлеющими глазами она безвольно уставилась в небо, не способная ни повернуть голову к брату, ни проронить ещё хоть одну слезу. Снежинки, кружа, падали на её бледное лицо и таяли в ту же секунду.       — Двери открываются, — раздался её надломленный голос в оглушительной тишине.       — Нет, — прошептал Разумовский, на какое-то мгновение на потеху врагам теряя как силу в конечностях, так и веру в счастливый исход. В голове не было ни единого решения, ни одной выигрышной стратегии, а перед глазами стояла плотная пелена слёз, через которую он мог видеть лишь смутное пятно рыжих волос, разбросанных по снежному перрону, — Нет! — встряхивая головой, вскинулся он, — Алиса, борись! Мы никогда не сдаёмся, ты слышишь?!       Подняться на ноги, вывернуть удерживающему его ублюдку плечо и вспороть ему же живот — дело трёх секунд. Смазанно стереть с лица чужую кровь и бросить на не ожидавших такой прыти Григорянов плотоядный взгляд — удовольствие в чистом виде, которое можно растянуть на десять.       Те кинулись было к всё ещё безвольно лежащей на земле девушке, но на них налетели так вовремя вернувшиеся Олег с Лерой, и завязалась драка.       — Алиса! — слышала та голос брата сквозь белый шум из ломающихся костей, криков и хлюпанья крови в глотках.       Ей больше не было больно. Ей вообще никак не было, только за глазами царапалось что-то противное — хотелось их выковырять, это что-то достать и съесть.       — Алиса, борись!       — Я не могу? — несчастно выдохнула она.       Что-то внутри подсказывало: телу нужно встать, друзьям надо помочь, брата нельзя не слушаться.       Но за глазами так царапало.       Послышался топот толпы — криков стало больше. Алиса с трудом наклонила тяжёлую голову к плечу, рассматривая прозрачное небо с чёрными облаками. Над ней закружились точки-снежинки, и она проследила за каждой до самого конца, пускай и не видела, где именно был их конец.       Боль вспыхнула на сетчатке насыщенным синим, и она снова прошептала:       — Я не могу, — прикрыла свинцовые веки, всхлипывая от обиды и жалости к самой себе, — Прости, я правда не могу. Я не чувствую себя.       — Можешь! Ты всё можешь! — прорываясь сквозь вату полусна, прокричал Разумовский, — Ты гораздо сильнее, чем думаешь! Ты можешь сделать всё, что только пожелаешь!       Я сильнее?       Когда она открыла глаза, коридор вокруг неё шатался, словно корабельная палуба в шторм. Двери дрожали, трещали, лопались и открывались, хлопая створками о стены, выплёвывая наружу сгустки чуждого, а потолок с полом разливались в бесформенные звёздные кляксы то тут, то там.       Она опустила глаза на свои руки. В ладонях горела связка ключей. Струна внутри тоже горела, и пальцы темнели сдерживаемой энергией.       Всё, что пожелаю?       Алиса подняла голову. Перед ней замерли монстры, пугающие и знакомые. Но теперь они не стремились её уничтожить, не пытались сожрать и подчинить, а смирно стояли в ряд, словно ожидая приказа.       Она сжала в ладони ключи. Следуя внутреннему звону струны, повела рукой в сторону, очерчивая круг, а затем в другую, повторяя фигуру и там. На высоте движения резко вскинула руку вверх, проворачивая запястьем в безвоздушье, и медленно опустила, прижимая пылающую связку к груди.       — Я хочу, чтобы они меня забыли, — проговорила куда-то в пустоту.       Струна загудела, загораясь пульсирующим жаром.       Монстры взвыли, в считанные мгновения испаряясь без следа, двери в последний раз задрожали, взрываясь без щепок и лишнего шума, а коридор посветлел, отчётливо пропуская через себя космическое сияние бесконечного пространства вокруг.       Секунда, вторая — и больше не осталось ничего, кроме этого сияния, настойчиво нарастающего.       — Пусть они меня забудут! — распахивая горящие глаза, не своим голосом приказала Алиса, — Пусть даже и не знают о моём существовании! Пусть для них меня просто не существует!       Она выронила ключи из почерневших пальцев, и её подхватило взрывной волной энергии, выталкивая в реальность.

***

      Валерия поджала губы, скрещивая руки на груди и бросая на Разумовского полный скепсиса взгляд.       — Прекрати это! — не выдержал тот, шипя на подопечную с нескрываемым раздражением. Олег перехватил его за руку, в последний момент не позволяя угрожающе нависнуть над девушкой. В ответ на недовольный прищур без лишних слов протянул чистую влажную салфетку, и Сергей её неохотно принял, продолжая стирать потёки крови с лица, — Если ты думаешь, что я горю желанием в свой законный выходной посреди ночи обманным путём тащить тебя на какую-то богом забытую железнодорожную станцию, то ты глубоко ошибаешься! Я и сам понятия не имею, как мы тут оказались.       — Гипноз? — коротко предположил Олег, деловито смывая кровь со своих костяшек.       — Надеюсь, что нет, — несчастно вздохнул Разумовский, отбрасывая уже розовую салфетку в переполненную мусорку, — Эти волшебники-стихоплёты у меня уже в печёнках сидят.       — И что здесь забыли Григоряны? — выглядывая из-за угла, остранённо хмыкнул Волков, — Выглядят не менее потеряно, чем мы.       — То есть ты здесь не причём? — продолжала недоверчиво допытываться Макарова. Не опуская рук и не смягчая взгляд.       — Сколько раз повторять? Нет! — взмахнул руками Сергей, — Я, как и ты, ничего не знаю и не понимаю. Впервые вижу это место, впервые вижу эту рану на своей шее и, как жаль, но не впервые вижу недовольство на твоём лице, — устало переводя дыхание после непродолжительной возмущённой тирады, наконец заметил небольшую толпу за углом, — И Григорянов тоже вижу не впервые. Откуда они тут взялись вообще?       — Оттуда же, откуда и мы, — заметил Олег.       — А мы не можем посмотреть по камерам? — нахмурилась Лера, неохотно опуская руки и тут же устало потирая переносицу, — Вдруг здесь произошло что-то важное?       — Во-первых, ты видела вообще эту станцию? — вскинул бровь Разумовский, — Здесь фонари установили не так давно, какие уж камеры? А во-вторых, — поднял палец, привлекая внимание, — Что-то важное я бы точно запомнил.       — Ну, да, — закатила глаза Валерия. Перевела крайне несчастный взгляд на Волкова и, не сдержавшись, зевнула, — Не подкиньте меня до дома? Я сейчас уже даже не хочу с этим всем разбираться. Руки-ноги на месте, и вроде как нормально.       — Конечно, — кивнул тот, галантно открывая ей дверь пассажирского места.       — Вот какой-то такой фатализм я от неё и ожидаю, — довольно оскалился Сергей, стоило девушке скрыться на заднем сидении. Встретив тяжёлый взгляд Олега, потерялся на мгновение, испуганно замирая, словно уже мог успеть сделать что-то непоправимое, — Что?       — Лезь давай, — пихнул его тот, со смехом толкая на переднее место. Захлопнув дверь, проворчал, обходя машину на пути к водительскому креслу:       — Устроили разборки на ночь глядя. Я тоже вообще-то спать хочу.       Уже спустя пару мгновений яркий автомобиль ловко вывернул с парковки на дорогу, явно нарушая скоростной режим, оставляя за собой облако пыли и скользнувшую в нём тень.       Алиса размеренным шагом вышла на середину дороги, глядя машине вслед.       Внутри неё бушевало много эмоций и мыслей, большинство из которых были не самого лучшего содержания, но она не стала растрачивать последние силы на их осмысление. Обернувшись к своему отражению в окне административного здания, она мимолётно блеснула огнём в глазах и печально улыбнулась.       Развернувшись до конца, девушка медленно побрела вперёд, уходя всё дальше и дальше от места, где потеряла себя.