Want/Need

Ты делаешь все возможное, чтобы не вставать с постели этим утром, потому что это означает, что придется бодрствовать, а если ты бодрствуешь, то обязательно что-то чувствуешь и самое яркое из этого букета — чувство вины, ведь ты лживый, невнимательный мешок дерьма, и ты знаешь это, поэтому намеренно и очень активно решаешь погрузить себя обратно в кошмарный тяжелый сон еще на несколько часов до тех пор, пока это не станет невыносимым, и ты не сбросишь одеяло. Первое, что ты делаешь, это спускаешься вниз по лестнице и берешь бутылку кетчупа из холодильника, второе — включаешь телевизор. Третьей вещью в списке является упавшая из рук бутылка, и дыхание твое сжимается в груди, руки бьет тремор, а пальцы судорожно скользят по пластику, когда в новостях называют число погибших из-за сегодняшнего утреннего взрыва на почве ненависти к монстрам, в результате которого погиб посол и с десяток других важных политических фигур на свадьбе в Нью-Йорке. Имена прокручиваются почти бесконечно, и тебя трясет не потому, что ты должен был быть там, но потому, что не был. Тебя там не было. На твоем телефоне восемь пропущенных от Альфис и еще одно сообщение пожалуйста. Папирус оставил тебе голосовую почту. Его больше нет. Твои руки трясутся, а перед глазами все плывет. Мир — жестокое место. И все мертвы.

___________________________________________________

— Эй, а ну убери гадость, — замечаешь ты, забирая бутылку. Фриск смотрят на тебя, надувшись. — Неа. Хочу это! — Прыгают они. Ты делаешь небольшое движение, левитируя кетчуп вне зоны ее досягаемости. Она уже выше тебя. — Это вредно для тебя, малыш, — настаиваешь ты, — и отвратительно. — Ты пьешь это! — говорят они и меняют тактику, карабкаясь по твоему боку на манер разъяренной коалы. — Ну да, я взрослый, а взрослые… могут… ох, черт… — ругаешься ты, путаясь в своих тапочках и заваливаясь на кухонный стол. Фриск издают торжествующий звук и бросаются в ту сторону, где ты уронил бутылку, но затем оборачиваются и встревоженно возвращаются к тебе. — Ты в порядке? — спрашивают они в попытке помочь тебе встать. Они все еще слишком маленькие для этого. Кажется, ты ушиб ребро, стараясь не упасть на них, но ты точно не собираешься об этом говорить. — Да, дружище, я в норме. В любом случае, пей свою томатную пасту. — Ты достаешь бутылку с того места, куда она укатилась, с помощью магии и опускаешь ее прямо к ним в руки. Фриск награждают тебя такой счастливой улыбкой, словно они наркоманы, прежде чем откупорить и отхлебнуть прямо как ты. Ториэль определенно возненавидит тебя за это.

___________________________________________________

Ты не знаешь, сколько времени потребуется для сброса. Вина, паника и горе переполняют тебя, и ты не можешь подняться с пола по ощущениям много часов. Вполне возможно, что это и было несколько часов. Время ушло навсегда, сейчас у тебя нет системы отсчета и, пожалуй, никогда больше не будет. Когда мир возвращается обратно, ты в постели и это утро, раннее утро, задолго до того, как ты проснулся в последний раз. Ты вылезаешь из-под одеяла, а твое дыхание — тяжелое и прерывистое. Ты звонишь Фриск, отчаянно вытряхивая мобильник из штанов, потея и ругаясь. — Не могу разговаривать, — быстро отвечают они. — Я разберусь. Может понадобиться несколько сбросов. Заранее извини. Звонок обрывается до того, как ты успеваешь хоть что-то вставить. Ты вновь сворачиваешься в постели под одеялом и дрожишь. За день происходит по меньшей степени четыре сброса, но ты не можешь быть уверенным, что все закончилось, пока не опустится ночь. Ты не спишь и, когда солнце поднимается следующим утром, вновь проверяешь телефон. Сделано, прислано там. От Фриск. Ты ждешь окончательного рассвета, затем втискиваешь себя в костюм, что обязывают носить в посольстве, и ловишь такси, поскольку не доверяешь своим рукам. Фриск там нет, когда ты прибываешь. Секретарша, кролик, которую ты помнишь еще со Сноудина, как соседку, сообщает, что они приболели сегодня, поэтому ты берешь уже другое такси — в их апартаменты — и стучишься дрожащим кулаком. Они выглядят уставшими, когда открывают дверь, с опухшими глазами, одетые в старые потертые футболку и шорты, которые, как тебе кажется, подозрительно похожи на твои. — Фриск, — тянешь ты в замешательстве, а затем они делают глоток из бутылки, которую ты до этого не замечал, и отворачиваются от двери, оставляя ее открытой. Они возвращаются к своему гнезду из одеял на диване и сворачиваются на нем, стеклянным взглядом смотря какой-то мультфильм. Ты закрываешь дверь. — Дружище. — Ты звучишь неуверенно и приближаешься, смотря на этикетку на бутылке — непонятная, крепкая, белая водка, и уже нет половины бутылки, что на самом деле беспокоит тебя, потому что сейчас только семь утра. — Что произошло? — Дерьмо, — шепчут они, и ты замираешь, непривыкший слышать, как они ругаются. — Много, много дерьма, Санс. Ты садишься на подлокотник дивана. Ты не знаешь, что сказать. — Человеческие экстремисты? — Человеческие экстремисты. — Делают они еще один глоток и морщатся от вкуса. — Я не знаю, почему мы вообще пришли сюда. Не понимаю, почему кто-то из вас может терпеть меня, когда я в первую очередь как эти… эти… — они теряют дар речи на эмоциях, — как эти ублюдки. — Фриск, черт, нет, ты… ты ни в коем случае не они, — заверяешь ты, и чем больше они цепляются за бутылку — ты никогда не видел их пьяными до этого — тем больше ты волнуешься, потому что ты никчемный мусор, но тут нет никого, кроме тебя, — ты — часть нас. — Я знаю, как выглядит твой прах, ты в курсе, — говорят они, уставившись на этикетку, и выдавливают полугримасу-полуулыбку. — Он, кстати, мягче, чем прах Папируса. Ярость поднимается внутри тебя — неожиданная и незнакомая. — Заткнись, Фриск. Они издают звук чем-то средний между всхлипом или смехом, а может, и то, и другое разом, и сильнее кутаются в одеяло. — Видишь? Я никогда не буду частью вас. Но ты прав, я и им тоже не принадлежу. Что я в таком случае? Ничто. Я — ничто. Тебя обдает холодом. Ты видел Фриск в плохих настроениях много раз до этого, но никогда ничего похожего на это. Это неизвестная и новая территория, и она пугает тебя. Они делают еще глоток и швыряют бутылку на стол, съеживаясь вокруг них. — О Господи, Фриск, — бормочешь ты, — что, черт подери, случилось? Ответом тебе служит длинная долгая тишина, и ты раздумываешь, как ее нарушить, когда они выдавливают хриплое и бесцветное: — Убирайся нахуй из моего дома, Санс. Ты убираешься нахуй из их дома.

___________________________________________________

— Мне нужен новый помощник. Ты смотришь на них поверх кастрюли, в которой помешиваешь лапшу. Твои мысли были далеко, пока они нарезали овощи на мелкие кубики. — Что? Что случилось с Монстренком? Они скидывают лук с доски в тарелку. — Ничего, в чем была бы его вина. Он споткнулся и упал на украинского дипломата. Лично мне не кажется это большой проблемой, но он был столь смущен этим, что ушел. Хочу попытаться найти ему новую работу… Папирусу все еще нужны официанты? — Эм… у него же нет рук, не так ли? — У него хорошо работает голова. Он делал пометки. — Он делал пометки? Без… рук? — Да. — Ох, — тянешь ты, возвращаясь к помешиванию пасты. — Я спрошу у него, когда он будет здесь. — Я хочу, чтобы ты взялся за эту работу. Ты чуть не роняешь солонку в кастрюлю. — Что? — Ты ведь не работаешь, да? Вот тебе и вариант. — Фриск. Я не квалифицирован. — Я доверяю тебе, — говорят они, но наливают масло в сковородку и избегают смотреть тебе в глаза. — Что? Почему? — Я не знаю никого другого, кому бы я доверяла больше, — жмут плечами они. Ты сощуриваешься. — Ты серьезно? Хочешь представить меня перед кучкой дипломатов? — Хочу представить тебя перед кучкой дипломатов. — …допустим. — И ты вновь помешиваешь лапшу, задумчивый, но видишь, как они улыбаются.

___________________________________________________

Ты раздумываешь над тем, чтобы наведаться к Папирусу или даже к Ториэль, но видеть никого не хочется. Недолго размышляешь над тем, чтобы покончить с собой, но это мимолетное желание, для рассмотрения реалистичности которого ты слишком устал. Вместо этого ты, бесполезный, идешь домой и лежишь на кровати перед телевизором, ощущая жалость к себе. Ты думаешь о еде и не ешь, думаешь о том, чтобы уйти, и не уходишь, ты даже хочешь поплакать, но так и не плачешь. На этот раз ты действительно облажался. Они больше не нуждаются в тебе, не нуждались в тебе в течение всех этих лет, но держали тебя рядом в роли маленького скелетного паразита, не потому что ты привносил что-то хорошее в их жизнь, но потому, что они ощущают — ощущали — что они тебе обязаны. Вероятно, этот долг наконец-то выплачен. Как бы цепко ты не держался за их жалость, сейчас ты ее упустил из-за собственной бестолковости. Ты облажался. Ты облажался. Раздается стук в дверь, и она открывается. Ты не можешь поднять себя, чтобы взглянуть — вероятно, это Ториэль или Папирус, а затем чешуйчатая синяя рука хватает тебя за куртку, стаскивая с дивана, и бросает на пол. — Поднимайся, рак, — рычит Андайн, скрещивая руки. — Тебе нужно поговорить со шкетом. Ты сверлишь ее взглядом, смущенный. — Они не хотят со мной разговаривать. Андайн демонстративно драматично вздыхает и топает ногой. — Слушай, я не знаю всего дерьма, что между вами двумя творится, никогда не знала, что, черт возьми, между вами происходит, типа, в романтических ли вы отношениях… — Иу, я как бы старше них на пятнадцать лет… — Или, может, ты их странный суррогатный брат… — Серьезно, повторюсь, пятнадцать лет… — Или даже странноватый дядя… — Из-за этого все то, что происходит у меня с Ториэль, выглядит как-то хреново… — А может, их странный папаша… — Костяной папаша. — Что? Фу. — Извини, я… привычки. — Смотри, — вздыхает Андайн, немного смягчаясь, — я не знаю, что между вами двумя. Это непонятно, но важно, и я знаю, что прямо сейчас я им абсолютно не нужна. Никогда не была сильна во всех этих эмоционально-чувствительно-нестабильных играх. — Я им тоже не нужен, — говоришь ты, нахмурив глазницы. — Серьезно, они во мне не нуждаются. — Урх. Пожалуйста, не заставляй меня быть эмоционально-чувствительно-нестабильной с тобой, чувак. — Я им не нужен! Она проводит рукой по волосам и поправляет хвост, прежде чем плюхнутся на ручку дивана. Ты не рискуешь подняться с пола. — Так, ладно, пойдем иначе. Помнишь, хм, три года назад, когда тебя бросила та девчонка и у тебя случился нервный срыв? Ты вздрагиваешь. — Ну? И чему это? — Тебя не было три дня, когда эта мелочь появилась у моей двери — серьезно, моей двери. Моей двери! Я никогда не видела, чтоб они так рыдали, а потом они вообще схватили меня и заладили это моя вина, это моя вина, он вновь мертв из-за меня, это моя вина Ты смотришь на свои ноги. — И я говорю им, — продолжает Андайн, проверяя остроту своих когтей, — кто мертв, дружище? О чем ты говоришь? И они вновь это моя вина, он нуждался во мне, а меня не было рядом, и сейчас его больше нет. Он мертв, я просто знаю это, он мертв там, Андайн, и он мертв из-за меня, он нуждался в моей помощи, он убит мной опять, но в этот раз — гораздо хуже. Она замолкает, но ее взгляд замирает на тебе. — И я понятия не имею, припятана ли у тебя в кармане какая-то невероятная скелетская неуязвимость, говорили ли они буквально, что убили тебя, или нет, но меня это вообще не парит. Все, что я знаю, это то, что они дали тебе работу, которую ты принял как должное, сразу после возвращения. И теперь вы двое увязли в этом дерьме. Не думай, что я не знаю о ночных кошмарах, они провели много времени у нас с Альфис, черт, они провели ту ночь, свернувшись вокруг Альфис и сравнивая все дерьмо, которое они сделали, с аниме-персонажами. Так что, разумеется, Фриск стало лучше, тебе — нет. Мои поздравления. Конечно-естественно, они не нуждаются в тебе так же, как не нуждались, когда были шпаной с пост-синдромом и проблемами с отказом. Тех, которых у тебя никогда не было. Она наклоняется к тебе очень близко и произносит: — Созависимость — чертовски нездоровая хрень, Санс. — Что? — заикаешься ты, а она закатывает глаза, откидываясь назад. — Они с тобой, не потому что нуждаются в тебе. Они с тобой, потому что они этого хотят. Короче, это в триллионы раз ценнее. К сожалению, они действительно нуждаются в тебе — прямо сейчас — до той поры, пока не напьются до чертовой комы, понимаешь? А теперь прекрати себя жалеть и иди сделай хоть что-то как настоящий друг, а? Господи Иисусе. Ты растерянно смотришь на нее какое-то время, потому что — вау — она только что толкнула тебе речь как настоящий аниме персонаж про дружбу, и это сработало — по-настоящему сработало — вдруг оттого, как она смотрит на тебя, слова застревают внутри тебя и- Она права — они не нуждаются в тебе. Они хотят тебя. Тебе надо им помочь. Что-то вспыхивает в твоей груди, старое и теплое, и ты находишь себя наполненным решимостью. Ты вскакиваешь на ноги, хватаешь пальто и выбегаешь за дверь.