Новая жизнь

Гарри весь дрожал, однако отважился, наконец, спросить: — Сударыня, это правда? Я могу поиграть? — Играй! — злобным голосом ответила Петунья. — Спасибо, сударыня, — сказал мальчик. И в то время как он благодарил хозяйку, вся его маленькая душа возносила благодарность проезжему. Вернон снова уселся пить. Жена прошептала ему на ухо: — Кем он может быть, этот человек? — Мне приходилось встречать миллионеров,— величественно ответил Тенардье, — которое носили такие же сюртуки. Гарри перестал вязать, но не покинул своего места. Он всегда старался двигаться как можно меньше. Он вытащил из коробки, стоявшей позади него, какие-то старые лоскутки и свою оловянную сабельку. Дадли не обращал никакого внимания на происходящее вокруг. Он только что успешно завершил очень ответственное дело — завладел кошкой. Пока сын Дурслей что-то делал с котёнком, Гарри пеленал свою саблю. Потом он взял её на руки и, тихо напевая, стал её убаюкивать. Тем временем тётка Тенардье подошла к человеку с черными волосами. «Мой муж прав, — решила она,—может быть, это богач. Бывают же на свете богатые самодуры». Она облокотилась на стол. — Сударь… — сказала она. При слове «сударь» мужчина обернулся. Трактирщица до сих пор называла его или «милейший», или «любезный». — Видите ли, сударь,—продолжала она со своей слащавой вежливостью, которая была ещё отвратительнее, чем её грубость, — мне очень хочется, чтобы этот ребёнок играл, я не возражаю, если вы так великодушны, но это хорошо один раз. Видите ли, ведь у него никого нет. Он должен работать. — Значит, это не ваш ребёнок? — спросил человек. — Бог с вами, сударь! Этот нищий, которого приютили из милости. Мы делаем для него всё, что можем, но мы сами небогаты. Вот уже шесть месяцев, как мы напрасно пишем к нему на родину, нам не отвечают ни слова. Его мать, надо думать, умерла. — Вот как, — ответил человек и снова задумался. В продолжение всей этой беседы Гарольд не сводил глаз со своей хозяйки. Но слушал он рассеянно, до него долетали лишь обрывки фраз. Между тем посетители, почти все захмелевшие, запели песню. Трактирщица направилась к ним, чтобы принять участие в общем веселье. Гарри, сидя под столом, глядел на огонь, отражавшийся в его неподвижных глазах; он опять принялся укачивать сабельку и, укачивая, тихо напевал. После новых настояний хозяйки черный человек, «миллионер», согласился, наконец, поужинать. — Что прикажете подать, сударь? — Хлеба и сыру, — ответил он. «Наверно, нищий», — решила тётка. Пьяницы продолжали петь свою песню, а ребёнок под столом продолжал петь свою. Вдруг мальчик умолк: обернувшись, он заметил солдатика , которого мальчик позабыл, занявшись кошкой, и бросил в нескольких шагах от кухонного стола. Тогда он выпустильиз рук запелёнатую саблю и медленно обвел глазами комнату. Петунья разговаривала шёпотом с мужем и пересчитывала деньги; Дадли играл с кошкой; посетители кто ужинал, кто пил вино, кто пел— на неё никто не обращал внимания. Каждая минута была дорога. Гарри на четвереньках выбрался из-под стола, ещё раз удостоверился в том, что за ним не следят, затем быстро подполз к солдатику и схватил его. Мгновение спустя он снова был на своём месте и сидел неподвижно, но повернувшись таким образом, чтобы человечек, которого он держал в объятиях, оставался в тени. Никто ничего не заметил, кроме проезжего, медленно поглощавшего свой скудный ужин. Это блаженство длилось с четверть часа. Но как осторожен ни был при этом Гарри, он не заметил, что одна нога куклы выходит из тени и ярко освещена огнём очага. Эта блестящая нога, выступавшая из темноты, вдруг поразила взгляд Дадли. Пухлый мальчик остолбенел: Гарри осмелился взять солдатика! Дадли встал и, не выпуская кошки, подошел к матери и стал дёргать её за юбку. — Да оставь ты меня в покое! Ну, что тебе надо? — спросила мать. — Мама, — ответил Дадли, — да посмотри же! И указал пальцем на Гарольда. А Гарри, весь охваченный восторгом, ничего не видел и ничего не слышал. Лицо кабатчицы выразило гнев. Уродец преступил все границы! Он осмелился дотронуться до игрушки «принца»! Охрипшим от возмущения голосом она крикнула: — Мерзавец! Гарри так вздрогнул, словно под ним заколебался земля. Он обернулся. — Мерзавец! — повторила кабатчица. Гарри взял куклу и с каким-то благоговением, смешанным с отчаянием, осторожно положил её на пол. Потом, не сводя с куклы глаз, он сжала ручонки и — страшно было видеть этот жест у восьмилетнего ребёнка — он заломил их. И, наконец, пришло то, к чему ни одно переживание дня не могло вынудить его — ни путешествие в лес, ни тяжесть полного ведра, ни потеря денег, ни вид плётки, ни даже мрачные, услышанные ею слова хозяйки, — пришли слёзы. Он захлёбывался от рыданий. Проезжий встал из-за стола. — Что случилось? — спросил он. — Да разве вы не видите? — воскликнула кабатчица, указывая пальцем на вещественное доказательство преступления, лежавшее у ног мальчика — Ну и что же? — снова спросил человек. — Этот бродяжка осмелился дотронуться до игрушки моего ребенка! — ответила женщина. — И только-то? — сказал человек.—Что ж тут такого, если он и поиграл? — Но он трогал его своими грязными руками! Своими отвратительными руками! — продолжала кабатчица. При этих словах рыдания Гарольда усилились. — Ты замолчишь или нет! — закричала тётка. Незнакомец направился прямо к выходной двери, открыл её и вышел. Лишь только он скрылся, кабатчица воспользовалась его отсутствием и так ткнула под столом ногой мальчика, что ребенок громко вскрикнул. Через несколько минут дверь отворилась, человек появился вновь. Он нёс в руках того самого чудесного медвежонка, о которой мы уже говорили и на которого все деревенские ребятишки любовались весь день. Он поставил его перед Гарри и сказал: — Бери, это тебе. Мальчик поднял глаза. Человек, приближавшийся к нему с этим медвежонком, казался ему надвигавшимся на него солнцем, его сознания коснулись неслыханные слова: — Это тебе! Он поглядела на незнакомца, поглядел на медвежонка, потом медленно отступил и забился под стол в самый дальний угол, к стене. Он больше не плакал, не кричал, — казалось, он боялся вздохнуть. Кабатчица, Дадли стояли истуканами. Пьяницы — и те умолкли. В харчевне воцарилась торжественная тишина. Тётка Петунья, окаменевшая и онемевшая от изумления, снова принялась строить догадки: «Кто же он такой, этот мужчина? То ли бедняк, то ли миллионер? А может быть, и то и другое — то есть вор?» Кабатчик смотрел то на куклу, то на путешественника; казалось, он прощупывал этого человека, как ощупывал бы мешок с деньгами. Но это продолжалось одно мгновение. Приблизившись к жене, он шепнул: — Игрушка стоит по меньшей мере тридцать франков. Не дури! Распластывайся перед этим человеком! — Ну что же, Гарри,—сказала тетка кисло-сладким голосом, свойственным ведьме, когда она хочет казаться ласковой, — почему же ты не берёшь? Тогда мальчик осмелился выползти из своего угла. — Гарричка, — ласково подхватил Вернон, — господин дарит тебе игрушку. Бери его. Он твой. Гарольд глядел на волшебного медведя с чувством какого-то ужаса. Его лицо было ещё залито слезами, но глаза постепенно светлели, излучая сияние счастья. Ему казалось, что, лишь только он дотронется, раздастся удар грома. До некоторой степени это было верно, так как он не сомневался, что хозяйка выругает его и прибьёт. Наконец Гарри приблизился и, повернувшись к кабатчице, застенчиво прошептал: — Можно, сударыня? Никакими словами нельзя передать этот тон, полный отчаяния, испуга и восхищения. — Понятно, можно!—ответила кабатчица.— Он твой. Ведь господин дарит его тебе. — Правда, сударь? — переспросил Гарри. — Разве это правда? Он мой, этот медвежонок? Глаза у проезжего были полны слёз. Он, видимо, находился на той грани волнения, когда молчат, чтобы не разрыдаться. Он кивнул Гарри головой и вложил лапу «Мягколапа» в его ручонку. Мальчик быстро отдёрнул свою руку, словно лапа медвежонка обожгла её, и потупился. Внезапно он обернулся и порывистым движением схватил плюшевое чудо. — Я назову его Сириус, — сказала он. Странно было видеть, как лохмотья Гарри коснулись и перемешались с лентами ярко синего костюмчика медвежонка. — Сударыня, — спросила он,— а можно мне посадить его на стул? — Да, — ответила кабатчица. Теперь пришёл черёд Дадли с завистью глядеть на зеленоглазого мальчика. Гарри посадил Сириуса на стул, а сам сел перед ним на пол и, неподвижный, безмолвный, погрузился в созерцание. — Играй же, — сказал проезжий. — О, я играю! — ответил мальчик. Этого проезжего кабатчица ненавидела сейчас больше всего на свете. Однако надо было сдерживаться. Она отправила сына спать, затем спросила у черноволосого человека «позволения» отправить и Гарри — Он сегодня здорово уморился, — с материнской заботливостью добавила кабатчица. Гарольд отправился спать, унося в объятиях Сириуса. Время от времени тётка удалялась в противоположный угол залы, где сидел её муж, чтобы «отвести душу». — Старая бестия! Какая муха его укусила? Только растревожил нас! Он, видите ли, хочет, чтобы этот маленький уродец играл! Дарит ему игрушку! Игрушку в сорок франков этому-то негодному собачонке, которого, всю как есть, я отдала бы за сорок су! Ещё немного, и он начнёт величать его «ваше величество», словно герцога! Взбесился он, что ли, этот идиот — Почему взбесился? Всё это очень просто, — возражал муж. — А если его это забавляет? Тебе вот нравится, когда мальчишка работает, а ему нравится, когда он играет. Он имеет на это право.Путешественник, если платит, может делать всё, что хочет. Если этот мужчина— благодетель, тебе-то что? Если он дурак, тебя это не касается. Чего ты суёшься, раз у него есть деньги? Это была речь главы дома и доводы трактирщика; ни тот, ни другой не терпели возражений. Неизвестный облокотился на стол и вновь задумался. Все прочие посетители, торговцы и возчики, отошли постепенно подальше и перестали петь. Они смотрели на него издали с каким-то почтительным страхом. Этот бедно одетый чудак, вынимавший столь непринуждённо из кармана пятифранковики и щедро даривший огромные игрушки маленьким замарашкам в деревянных башмаках, был, несомненно, удивительный, но и опасный человек. Протекло несколько часов. Посетители разошлись, кабак закрылся, нижняя зала опустела, огонь потух, а незнакомец продолжал сидеть всё на том же месте, в той же позе. Порой он менял только руку, на которую опирался. Вот и всё. Но с тех пор, как ушел Гарри, он не произнёс ни слова. Супруги Дурсль из любопытства и приличия ради оставались в зале. — Он всю ночь, что ли, собирается этак провести? — ворчала Петунья. Когда пробило два, она заявила мужу: — Я иду спать. Делай с ним что хочешь. Супруг уселся около стола в углу, зажёг свечу и принялся читать «Английский вестник». Так прошёл добрый час. Достойный трактирщик прочёл газету по крайней мере раза три. Проезжий не трогался с места. Вернон шевельнулся, кашлянул, сплюнул, высморкался, скрипнул стулом. Человек оставался неподвижным. «Уж не заснул ли он?» — подумал мужчина. Человек не спал, но ничто не могло пробудить его от дум. Наконец Вернон, сняв свой колпак, осторожно подошёл к проезжему и отважился спросить: — Не угодно ли вам, сударь, идти почивать? — Да, — сказал незнакомец, — вы правы. Где ваша конюшня? — Сударь, — усмехаясь произнёс Дурсль, — я провожу вас, сударь. Он взял подсвечник, незнакомец взял свой свёрток и палку, и Вернон повёл его в комнату первого этажа, убранную с необыкновенной роскошью: там была мебель красного дерева, кровать в форме лодки и занавески из красного коленкора. — Мне больше по душе конюшня, — резко сказал незнакомец. Дурсль сделал вид, что не расслышал этого неучтивого замечания. Он зажег две неначатые восковые свечи, украшавшие камин, внутри которого пылал довольно яркий огонь. На каминной доске под стеклянным колпаком лежал женский головной убор из серебряной проволоки и цветов померанца. — А это что такое? — спросил незнакомец. — Это подвенечный убор моей супруги, — ответил трактирщик. Незнакомец окинул убор взглядом, который словно говорил: «Значит, даже это чудовище когда-то было невинной девушкой!» Но Дурсль лгал. Когда он снял в аренду этот домишко, чтобы открыть в нем кабак, эта комната была именно так обставлена; он купил эту мебель и цветы, рассчитывая, что все это окружит ореолом изящества его «супругу» и придаст его дому то, что у англичан называется «респектабельностью». Когда путешественник оглянулся, хозяин уже исчез. Он скрылся незаметно, не осмелившись пожелать спокойной ночи, так как не желал выказывать оскорбительную сердечность человеку, которого предполагал на следующее утро ободрать как липку. Трактирщик удалился в свою комнату. Жена лежала в постели, но не спала. Услыхав шаги мужа, она обернулась и сказала: — Знаешь, завтра я выгоню Гарри вон. — Какая прыткая! — холодно ответил муж. Больше они не обменялись ни словом, несколько минут спустя их свеча потухла. А путешественник, как только хозяин ушел, положил в угол узелок и палку, опустился в кресло и несколько минут сидел задумавшись. Потом снял ботинки, взял одну из свечей, задул другую, толкнул дверь и вышел, осматриваясь вокруг, словно что-то искал. Он двинулся по коридору; коридор вывел его на лестницу. Тут он услыхал чуть слышный звук, напоминавший дыхание ребенка. Он пошел на этот звук и очутился возле трехугольного углубления, устроенного под лестницей или, точнее, образованного самой же лестницей, низом ступеней. Там, среди старых корзин и битой посуды, в пыли и паутине, находилась постель, если только можно назвать постелью соломенный тюфяк, такой дырявый, что из него торчала солома, и одеяло, такое рваное, что сквозь него виден был тюфяк. Простыней не было. Все это валялось на каменном полу. На этой-то постели и спал Гарри. Незнакомец подошел ближе и стал смотреть на него. Гарри спал глубоким сном. Он спал в одежде: зимой он не раздевался, чтобы было теплее. Он прижимал к себе медвежонка, большие открытые глаза которого блестели в темноте.