Новая жизнь

Время от времени Гарри тяжело вздыхал, словно собирался проснуться, и почти судорожно обнимал игрушку. Возле его постели стоял только один из его деревянных башмаков. Рядом с каморкой Гарри сквозь открытую дверь виднелась довольно просторная темная комната. Незнакомец вошел туда. В глубине, сквозь стеклянную дверь, видна была маленькая, беленькая кроватка. Это была кроватка Дадли . Незнакомец предположил, что рядом с этой комнатой находится комната супругов Дурсль. Он хотел уже уйти, как вдруг взгляд его упал на камин, один из тех огромных трактирных каминов, в которых всегда горит скудный огонь, если только он горит, и от которых веет холодом. В камине не было огня, в нем не было даже золы, но то, что стояло в нем, привлекло внимание путника Это был детский башмачок изящной формы и разной величины. Незнакомец вспомнил прелестный старинный обычай детей в рождественский сочельник ставить в камин свой башмачок, в надежде, что ночью добрая фея положит в него чудесный подарок. Дадли не упустил такого случая; башмачок стоял на видном месте. Незнакомец нагнулся. Фея, то есть мать, уже побывала здесь, — в башмаке блестела новенькая монета в десять су. Путник выпрямился и уже собирался уйти, как вдруг заметил в глубине, в сторонке, в самом темном углу очага, какой-то предмет. Он взглянул и узнал сабо, грубое, ужасное деревенское сабо, разбитое, все в засохшей грязи и в золе. Это было сабо Гарри. Гарри с трогательной детской доверчивостью, которая постоянно терпит разочарования и все-таки не теряет надежды, поставил свое сабо в камин. Как божественна, как трогательна была эта надежда в ребенке, который знал одно лишь гope! В этом сабо ничего не лежало. Проезжий пошарил в кармане, нагнулся и положил в сабо Гарольда луидор. Затем, неслышно ступая, вернулся в свою комнату. На другое утро, по крайней мере за два часа до рассвета, Дурсли, сидя в трактире за столом, на котором горела свеча, с пером в руке, составлял счет путнику в черном рединготе. Жена стояла, слегка наклонившись над ним, и следила за его пером. Оба не произносили ни слова. Он размышлял, она испытывала то благоговейное чувство, с каким человек взирает на возникающее и расцветающее перед ним дивное творение человеческого разума. В доме слышался шорох: то Жаворонок подметала лестницу. Спустя добрых четверть часа, сделав несколько поправок, Дурсль создал следующий шедевр: СЧЕТ ГОСПОДИНУ ИЗ N 1 Ужин …………………….3 фр. Комната ……………..10 фр. Свеча ……………………5 фр. Топка ……………………4 фр. Услуги……………………1 фр Итого ………………….23 фр. Вместо «услуги» было написано «усслуги». — Двадцать три франка! — воскликнула жена с восторгом, к которому все же примешивалось легкое сомнение. Вернон, как все великие артисты, был, однако, не удовлетворен. — Пфа! — пыхнул он. То было восклицание Кастльри, составлявшего на Венском конгрессе счет, по которому должна была уплатить Франция. — Ты прав, господин Дурсль, он и правда нам столько должен, — пробормотала жена, вспомнив о медвежонке, подаренный Гарри в присутствии его сына. — Это справедливо, но многовато. Он не станет платить. Дурсль засмеялся сухим своим смехом. — Заплатит! — проговорил он. Этот его смех был высшим доказательством уверенности и превосходства. То, о чем говорилось таким тоном, не могло не сбыться. Жена не возражала. Она начала приводить в порядок столы; супруг расхаживал взад и вперед по комнате. Немного погодя он воскликнул: — Ведь долгу-то у меня полторы тысячи франков! Он уселся возле камина и, положив ноги на теплую золу, предался размышлениям. — Кстати, — снова заговорила жена, — ты не забыл, что сегодня я собираюсь вышвырнуть Гарри за дверь? Вот гадина! У меня сердце разорвется из-за этой его игрушки! Мне легче было бы выйти замуж за Людовика Восемнадцатого, чем лишний день терпеть его в доме! Вернон потёр руки,осмотрел помещение и сказал: — Счет этому человеку подашь ты. И вышел. Когда он скрылся за дверью, в комнату вошел путник. Дурсль мгновенно показался за его спиной и стал в полураскрытых дверях таким образом, что виден был только жене. Человек в черном рединготе держал в руке палку и узелок. — Так рано и уже на ногах? — воскликнула кабатчица. — Разве вы покидаете нас, сударь? Она в замешательстве вертела в руках счет, складывая его и проводя ногтями по сгибу. Ее лошадиное лицо выражало несвойственные ей смущение и беспокойство. Представить такой счет человеку, «ни дать ни взять — нищему», она считала неудобным. У незнакомца был озабоченный и рассеянный вид. — Да, сударыня, я ухожу, — ответил он. — Значит, у вас, сударь, не было никаких дел в этом городе? — Нет. Я здесь мимоходом. Вот и все. Сколько я вам должен, сударыня? Тенардье молча подала ему сложенный счет. Человек расправил его, взглянул, но, видимо, думал о чем-то ином. — Сударыня! Хорошо ли идут у вас дела? — спросил он. — Так себе, сударь, — ответила кабатчица, изумленная тем, что счет не вызвал возмущения. — Ах, сударь! — продолжала она жалобным и плаксивым тоном, — тяжелое время теперь! Да и людей-то зажиточных здесь очень мало. Все, знаете, больше мелкий люд. К нам только изредка заглядывают такие щедрые и богатые господа, как вы, сударь. Мы платим пропасть налогов. А тут, видите ли, еще и этот мальчишка влетает нам в копеечку! — Какой мальчишка? — Ну, мальчишка-то, помните? Гарольд. «Жаворонок», как его тут в деревне прозвали. — А-а! — протянул незнакомец. — И дурацкие же у этих мужиков клички! — продолжала трактирщица. — Он больше похож на летучую мышь, чем на жаворонка. Видите ли, сударь, мы сами милостыни не просим, но и подавать другим не можем. Мы ничего не зарабатываем, а платить должны много. Патент, подати, обложение дверей и окон, добавочные налоги! Сами знаете, сударь, как обдирает нас правительство. Кроме того, у меня есть родной сын. Очень мне надо кормить чужого ребенка! Незнакомец, стараясь говорить равнодушно, хотя голос его слегка дрожал, задал ей вопрос: — А что, если бы вас освободили от него? — От кого? От Гарольда? — Да. Красное, свирепое лицо кабатчицы расплылось в омерзительной улыбке. — О, возьмите его, сударь, оставьте у себя, уведите, унесите, осыпьте сахаром, начините трюфелями, выпейте его, скушайте, и да благословит вас пресвятая дева и все святые угодники! — Хорошо. — Правда? Вы возьмете его? — Возьму. — Сейчас? — Сейчас. Позовите мальчика. — Гарольд! — крикнула Петунья. — А пока, — продолжал путник, — я уплачу вам по счету. Сколько с меня следует? Взглянув на счет, он не мог скрыть удивление: — Двадцать три франка! Он посмотрел на трактирщицу и повторил: — Двадцать три франка? В тоне, в каком незнакомец повторил эти три слова, слышались и восклицание и вопрос. У трактирщицы было достаточно времени, чтобы приготовиться к атаке. Она ответила твердо: — Да, сударь! Двадцать три франка. Незнакомец положил на стол пять монет по пяти франков. — Приведите ребенка, — сказал он. Тут на середину комнаты выступил сам Вернон. — Этот господин должен двадцать шесть су, — сказал он. — Как двадцать шесть су? — вскричала жена. — Двадцать су за комнату и шесть су за ужин, — холодно ответил трактирщик. — Что же касается ребенка, то на этот счет мне надо потолковать с господином проезжим. Оставь нас одних, жена. Тетка ощутила нечто подобное тому, что испытывает человек, ослепленный внезапным проявлением большого таланта. Она почувствовала, что на подмостки вышел великий актер, и молча удалилась. Как только они остались одни, Вернон предложил путнику стул. Путник сел; Дурсль остался стоять, и лицо его приняло необычно добродушное и простоватое выражение. — Послушайте, сударь! — сказал он. — Скажу вам прямо: я обожаю это дитя. Незнакомец пристально взглянул на него. — Какое дитя? — Смешно! — продолжал Дурсль. — А вот привязываешься к ним. На что мне эти деньги? Можете забрать обратно ваши монетки в сто су. Этого ребенка я обожаю. — Да кого же? — переспросил незнакомец. — А нашего маленького Гарольда. Вы ведь, кажется, собираетесь увезти его от нас? Так вот, говорю вам откровенно, я не соглашусь расстаться с ребенком, и это так же верно, как то, что вы честный человек. Я не могу на это согласиться. Когда-нибудь мальчик упрекнул бы меня. Я видел его совсем крошкой. Правда, он стоит нам денег, правда, у него есть недостатки, правда, мы не богаты, правда, я заплатил за лекарства только во время одной его болезни более четырехсот франков! Но ведь надо что-нибудь делать для бога. У бедняжки нет ни отца, ни матери, я его вырастил. У меня хватит хлеба и на него и на себя. Одним словом, я привязан к этому ребенку. Понимаете, постепенно привыкаешь любить их; моя жена вспыльчива, но и она любит его. Мальчишка для нас, видите ли, все равно что родной ребенок. Я привык к его лепету в доме. Незнакомец продолжал пристально глядеть на него. — Прошу меня простить, сударь, — продолжал Дурсль, — но своего ребенка не отдают ведь ни с того ни с сего первому встречному. Разве я не прав? Конечно, ничего не скажешь, вы богаты, у вас вид человека вполне порядочного. Может быть, это принесло бы ему счастье… но мне надо знать. Понимаете? Предположим, я отпущу его и пожертвую своими чувствами, но я желал бы знать, куда он уедет, мне не хотелось бы терять его из виду. Я желал бы знать, у кого он находится, чтобы время от времени навещать его: пусть он чувствует, что его добрый названый отец недалеко, что он охраняет егл. Одним словом, есть вещи свыше наших сил. Я даже имени вашего не знаю. Вы уведете его, и я скажу себе: «Ну, а где же наш Жаворонок? Куда он перелетел?» Я должен видеть хоть какой-нибудь клочок бумажки, хоть краешек паспорта, ведь так? Незнакомец, не спуская с него пристального, словно проникающего в глубь его совести взгляда черных глаз, ответил серьезно и решительно: — Господин Дурсль! Отъезжая на пять лье, паспорта с собой не берут. Если я увезу Гарри то увезу его, и баста! Вы не будете знать ни моего имени, ни моего местожительства, вы не будете знать, где он, и мое намерение таково, чтобы он никогда вас больше не видел. Я порываю нити, связывающие его с этим домом, он исчезает. Вы согласны? Да или нет? Как демоны и гении по определенным признакам познают присутствие высшего существа, так понял и Вернон, что имеет дело с кем-то очень сильным. Он понял это как бы по наитию, мгновенно, со свойственной ему сообразительностью и проницательностью. Накануне, выпивая с возчиками и распевая непристойные песни, он весь вечер наблюдал за неизвестным, подстерегая его, словно кошка, изучая его, как математик. Он выслеживал его из личных интересов, ради удовольствия и следуя инстинкту; одновременно он шпионил за ним, как будто должен был получить за это вознаграждение. Ни один жест, ни одно движение человека в черном рединготе не ускользали от него. Еще до того, как неизвестный так явно проявил свое участие к Гарольду, Вернон уже разгадал его. Он перехватил задумчивый взгляд мужчины, непрестанно обращаемый на ребенка. Но чем могло быть вызвано это участие? Кто этот человек? Почему, имея такую толстую мошну, он был так нищенски одет? Вот те вопросы, которые напрасно задавал себе Дурсль, не будучи в силах разрешить их, и это его раздражало. Он размышлял об этом всю ночь. Незнакомец не мог быть отцом Гарольда. Может быть, дядей? Но тогда почему же он не открылся сразу? Если твои права законны, предъяви их! Этот человек, видимо, не имел никаких прав на ребенка. Но тогда кто же он? Вернон терялся в догадках. Он предполагал все и не знал ничего. Как бы то ни было, завязав разговор с этим человеком и будучи уверен, что тут кроется тайна, что путник не без умысла пожелал остаться в тени, Дурсль чувствовал себя сильным. Но когда по ясному и твердому ответу незнакомца Вернон понял, что эта загадочная фигура была при всей ее загадочности проста, кабатчик почувствовал себя слабым. Ничего подобного он не ожидал. Это было полное крушение всех его догадок. Он собрал свои мысли, он все взвесил в одну секунду. Дурсль принадлежал к людям, умеющим в мгновение ока уяснить себе положение. Заключив, что пришло время действовать прямо и быстро, он поступил так, как поступают великие полководцы в решительный момент, который им одним дано угадать: он внезапно сорвал прикрытия со всех своих батарей. — Сударь! — заявил он. — Мне нужны полторы тысячи франков. Незнакомец вынул из бокового кармана старый черный кожаный бумажник, достал три банковых билета и положил на стол. Затем, прикрыв широким большим пальцем билеты, сказал: — Приведите Гарольда. Что же делал все это время Гарри? Проснувшись, он побежал к своему сабо. В нем он нашёл золотую монету. Это был не наполеондор, а монета времен Реставрации, стоимостью в двадцать франков, совершенно новенькая, и на лицевой ее стороне вместо лаврового венка был изображен прусский хвостик. Гарри была ослеплен. Его судьба начинала опьянять. Гарольд не знал, что такое золотой, он никогда не видел золота, и он поспешил спрятать монету в карман, как будто он украла ее. Между тем он чувствовал, что этот золотой — неоспоримая его собственность, он догадался, чей это дар, однако испытывала смешанное чувство радости и страха. Он был доволен; более того: он был поражен. Подарки, такие великолепные, такие красивые, казались ему ненастоящими. Медвежонок возбуждал в нем страх, золотой возбуждал в нем страх. Он бессознательно трепетал перед этим великолепием. Только незнакомец не внушал ему страха. Напротив, одна мысль о нем успокаивала его. Со вчерашнего дня, сквозь все потрясения, сквозь сон, он своим маленьким, детским умом не переставала размышлять об этом человеке, на вид таком старом, жалком и печальном, а на самом деле — таком богатом и добром. С момента встречи со мужчиной в лесу все для него словно изменилось. Гарольд, испытавший счастья меньше, чем самая незаметная пташка, не знал, что значит жить под крылышком матери. С пятилетнего возраста, то есть с тех пор, как он себя помнил, ребенок дрожал от страха и холода. Он всегда был беззащитен перед пронизывающим студеным ветром беды, теперь же ему казалось, что она укрыт. Прежде его душе было холодно, теперь — тепло. Он уже не так боялся Дурслей. Он уже был не одинок; кто-то стоял подле него. Он поспешил приняться за свою ежедневную утреннюю работу. Луидор, лежавший в том же кармашке, из которого выпала монета в пятнадцать су, отвлекал его. Дотронуться до него он не смел, но минут по пять любовался им, и надо сознаться, высунув язык. Подметая лестницу, Гарольд вдруг остановился и застывал на месте, позабыв о метле, обо всем на свете, уйдя в созерцание звезды, блиставшей в глубине кармашка. В одну из таких минут его застигла тетка. По приказанию мужа она отправилась за мальчиком. Потрясающее событие! Хозяйка не наградила его ни одним тумаком и не обругала. — Гарольд! — сказала она почти кротко. — Иди скорее. Спустя минуту Гарри вошёл в кабачок. Незнакомец развязал сверток. В свертке лежали детские вещи — одним словом, полное одеяние для семилетнего мальчика. Все вещи были черного цвета. — Ребенок! — сказал незнакомец. — Возьми все это и пойди скорее переоденься. День еще только начинался, когда жители городка, отпирая двери, увидели, как по улице шел бедно одетый мужчина, ведя за руку мальчика в трауре, державшего медвежонка. Они шли по направлению к югу. Это были незнакомец и Гарри. Никто не знал этого человека, а так как Гарри сбросил свои лохмотья, то многие не узнали и его. Гарольд уходил. С кем? Об этом он не имел понятия. Куда? Этого он не знал. Одно ему было понятно он покидала харчевню Дурслей. Никто не подумал проститься с ним, как и он не простился ни с кем. Гарри уходил из этого дома ненавидящий и ненавидимый.