Часть 3. Инцидент в четвертой палате.
10 июля 2022 г., 18:15
— Накаркала! Язык чтоб у меня отсох!
Из палаты выскочила бледная, как смерть, Лера и врезалась в проходящего мимо Антона. Подхватив за локти неуклюжую дежурную, он встряхнул ее и впился растерянным взглядом. Девушка глубоко дышала, как если бы пробежала несколько километров без продыху.
— Тихо! Чего панику разводишь?
— Антон, там… Там беда!
Только теперь мужчина заметил, что на руках у неё багровела чья-то тёмная кровь.
Оттолкнув Леру в сторону и совсем позабыв о трепете в груди и тянущей внизу живота боли, какую вызывала жажда никотина, Антон ворвался с грохотом в четвёртую палату. Койка пуста, в комнате никого. Врач оглянулся и заметил открытую нараспашку дверь в ванную: на холодном, пожелтевшем кафеле лежал мужчина.
Кожа его белая, губы выцветали, на измученном теле только белье и футболка. Из продольных, глубоких ран на руках текла ручьями густая венозная кровь. Впервые за четыре года практики в хосписе психотерапевт столкнулся с самоубийством наяву. Картина шокирующая, но и Антон Андреевич был не из робкого десятка, и, пулей подлетев к пациенту, сложил изрезанные запястья на его животе и подхватил самоубийцу на руки: обмякшее тело оказалось тяжелее, чем он предполагал. Послышалось хриплое дыхание — смертник продолжал жадно глотать кислород. В палате оказались заплаканная Лера и среагировавший на суматоху главврач, и второй, видимо, уже собирался домой, так как был в куртке.
— На кровать его, живее, — скомандовал Натан Фёдорович, раздеваясь и грозно хмуря седые брови, — Валерия, бинты и жгут.
Аптечку принесли моментально. Скрывавший мандраж Антон Андреевич уже накладывал жгуты на обе руки самоубийцы.
«Боже, как много крови… — подумал психотерапевт. На белой простыне не осталось почти ни одного чистого местечка, а низ халата и руки по локоть — в крови. Давно эти мирные стены не видели ничего подобного. — А что, если слишком туго затянул? Или наоборот, слабо…».
— Антон, — металлический голос Натана Федоровича растворялся на фоне глухих стонов пациента, — дай Валерии сделать свою работу, открой пока окно.
Сбитая с толку медсестра откликнулась на свое имя и мягко увела психотерапевта в сторону, а сама принялась обрабатывать порезы. В нос ударил запах нашатыря. Антон стоял около дверей — следил, чтобы никто не вошёл. Лера и Натан Фёдорович уже битый час кружили над смертником с бинтами, ругаясь и ворча. Темноволосый пациент сипло дышал, пульс его возвращался к норме. С разрешения главврача, Антон вышел в коридор, чтобы отдышаться после спирта.
Стены со всех сторон гудели, врач почувствовал себя ничтожно маленьким и беззащитным. Стоило ему закрыть за собой дверь, как в кармане халата зазвонил телефон, заставив обескураженного встрепенуться.
— Да?.. Серёг, отмена. Я задержусь: тут ЧП, поезжай, давай, без меня. Расскажу всё потом, ладно? Спишемся позже…
Тусклым светом залита палата, чуть не ставшая конечной остановкой для очередного онкобольного. Лера вколола пациенту успокоительное и с тревогой глянула на Антона, вновь сидящего на стуле возле входа. Его колени и пальцы непроизвольно дергались, трещины на обветренных губах кровоточили, оставляя во рту неприятный привкус железа. Впалые глаза уставились на медсестру.
— Ты как? — виновато спросила она.
— Он будет в порядке?
— Будет. Ты прости, если напугала. Мы же с ним буквально в обед виделись, а тут… Если бы не ты, не знаю, успели бы мы его спасти. Я виновата.
— Еще как виновата! Это же надо было — до такой степени затянуть с лечением, что человек решился на суицид! Чем ты только думала? Некомпетентная…
— Я же не хотела его в могилу свести. Думаешь, я нарочно это всё?
— За нечаянно — бьют отчаянно. Если думаешь, что твое пренебрежительное отношение к пациенту останется в тайне от Натана Федорыча, то спешу разочаровать, девочка моя.
Стоило психотерапевту замолчать, как в грудь ему ударились два маленьких женских кулачка: вымазанная чужой кровью Лера безнадежно защищалась от горькой правды, преподнесенной уставшим Антоном в не самой вежливой форме. Поддавшись юношеской привычке, мужчина схватил узкие запястья медсестры и скрестил их у себя за спиной, и бьющаяся в нервном приступе девушка против своей воли прильнула к жестокому, черствому коллеге. Их побледневшие лица застыли неприлично близко друг к другу. От тирана пахло кофе и недорогим, насыщенным одеколоном, маскировавшим неприятный запах изо рта. Антону же в нос отдало медицинским спиртом и запахом чистого белья, с которым возилась Лера каждую смену.
— Урод. Ты же знаешь, что у меня финансовые проблемы.
— В гробу я видел твои проблемы, Лера, ты чуть человека не угробила. Молись, чтобы тебя не уволили за твой непрофессионализм.
— Тебя бы тоже стоило вышвырнуть, Шастун! Предотвращать подобные инциденты — твоя первостепенная обязанность, или забыл?
Ненависть порождает еще большую ненависть. Сейчас Антон Андреевич уже не доктор, он — человек, раздавленный тяжестью собственных страхов и трудностей, заложник укрепившегося за ним чувства ответственности. Антон — психотерапевт, которому не помешал бы визит к психологу.
В комнату, где заряженный, как перед грозой, воздух смешался с запахом загнивающей под бинтами крови и пота, вошел, потирая пульсирующие виски, главврач. Шастун оттолкнул от себя медсестру, поправил испачканный халат и ожидал вердикта (или приговора). Абсолютно спокойный, словно и не был он свидетелем настоящего кошмара, Натан Федорович смотрел исключительно на пациента, тяжело дышащего в силу диагноза.
— Товарищи коллеги, — обратился он к напряженным Антону и Лере в повседневной манере, — оставлять его тут одного — натурально преступление, сами понимаете. Михайлова, найдите ему на ночь сиделку, чтобы, если вдруг очнется, дозу увеличили.
— Так ведь все по домам разошлись, а дежурных сиделками не велели назначать.
— Какая чушь! Кто не велел?
— Вы, Натан Федорович.
Главврач вытянул губы в трубочку и задумчиво промычал, почесывая затылок. Пострадавший по своей воле пациент вздернул нос к потолку, серые губы его шептали, но от слов оставались лишь невесомые обрывки.
— Я могу остаться.
Две пары удивленных глаз обратились к Антону.
— Хотите? Чудно! Воля ваша. Михайлова, объясните Антону Андреевичу, что да как, а я поехал, — проговорил скороговоркой главврач и поспешно удалился, пока Антон не передумал.
После дождливого дня под окнами можно услышать журчание многочисленных ручьев, уносящих за собой талый снег. Иссохшие облака медленно исчезали из виду, обнажая черное, как смоль, небо, украшенное мириадами белых огней. Ночь прятала под звездным плащом беспощадную реальность и предавала забвению слезы, тревоги и любую, даже самую страшную боль.
Оставленный возле койки пульсоксиметр тихо пищал в такт бьющемуся сердцу мужчины, а рядом, на невысоком стуле сидел психотерапевт, не имевший права сомкнуть окаменевшие веки. Только сейчас, когда он остался наедине с живым трупом, ему удалось рассмотреть и ясно увидеть пациента из четвертой палаты, лишившего покоя персонал хосписа.
«Слишком молод. Ни одного седого волоса на голове, даже самые заметные морщины и те вокруг рта — такие обычно от улыбок. Худ ужасно. Чем же он мог себя до такого довести? Лерка права, — я тоже не без греха. Мне стоило сегодня же с ним встретиться. Она неопытная, что с нее взять? Ей простительно, а вот человеку с двенадцатилетним стажем — несмываемый стыд и позор».
Антон продолжил бы истязать себя чувством вины, если бы ход его мыслей не прервал тихий, рвущийся голос. Заинтересованный врач, как под гипнозом, глядел на размыкающиеся губы, но понять, что так жаждет сказать ему пациент, не смог. Тогда психотерапевт мягко, так, чтобы не прервать беспокойного сна, сел на край кровати и наклонился к серому лицу спящего. Задержав дыхание, мешавшее распознать неразборчивую речь, Антон навострил уши, словно то, что хочет произнести мужчина, по содержанию своему является чем-то чрезвычайно важным и полезным, но к большому сожалению все ожидания его с треском разбились: больной мямлил, проглатывал каждую вторую букву. Единственное, что сумел отметить для себя психотерапевт в тот вечер — он безвольный раб вредных привычек. Организм требовал табака. Необходимо было отвлечься от навязчивого желания, потому он решил изучить помещение. Палата не была просторной, и расстояние между ютившейся в ней мебелью (койкой, двумя тумбами и креслом) не составляло больше трех шагов. Окно с видом на веранду и круглый дворик при хосписе накрыто тонким тюлем. Напротив кровати — дверь в ванную комнату; именно там лежал самоубийца, когда Лера подняла шум.
Пациент затих, лоб его взмок, и дорожки пота тянулись от висков к ушам. Антон смачивал оставленное медсестрой маленькое полотенце холодной водой и неожиданно к нему пришло осознание, что он не знает ни имени больного, ни его основного диагноза. С другой стороны, много ли даст ему имя? До самого утра доктор в полудреме вытирал измученное лицо, грудь и шею, в попытке сбить распоясавшийся жар.
***
Очнулся Арсений от нежных к себе прикосновений — опухшая от слез Лера гладила темные волосы мужчины, взгляд ее был устремлен в никуда. Когда она заметила, что пациент открыл глаза, лицо ее просияло, порозовело. Потеряв профессиональное самообладание, девушка горячо обняла Арсения за шею, радостно повторяя его имя снова и снова, от чего находившийся в состоянии аффекта после ночных событий мужчина растрогался, несмотря на то, что и не был в курсе причин внезапного прилива нежности с ее стороны. — Вы нас так напугали, так напугали… Зачем же вы это? Как вы себя чувствуете? — Тело ломит. Чего у тебя глаза такие красные? — Всю ночь не спала, думала о вас. Сердце не на месте до сих пор. Антон Андреевич правильно сказал — уволить меня надо к чертовой бабушке. Из-за меня вы пострадали. Какой я после этого медик? — Лера, ты по-человечески объясни, что стряслось? — Арсений, вы что же?.. Мужчина, кажется, искренне поражен речью медсестры. Настороженно переведя взгляд на свои руки, Арсений не на шутку испугался при виде толстого слоя бинтов, сковавшего запястья и локти. Затрещало в больной голове, одно за другим возвращались воспоминания: вот он говорит по телефону, покидает палату дежурная, очередной приступ кашля, а потом резкая, пронзительная боль заглушает другую, ноющую, многолетнюю. Над Арсением возвышается черная тень; она наступает ему на глотку, душит, рвет кожу на груди и шее, не оставляет на душе мужчины живого места. Кровь. Черная, гнилая. Так пахнет смерть. Так пахнет страх. — Арсений, вы плачете? Тише, тише, вам нельзя беспокоиться, прошу. Ничего страшного, ничего… Разве Арсений плачет? Почему же он не ощущает покалывания от соленых слез? Почему голос его не дрожит? Почему в горле нет горького кома из сожалений и обиды? На крики нет сил, да и остались ли у Арсения силы хоть на что-то? Даже собственные мысли его не слушались, разбегались, что уж говорить об утомленном недугом теле. — Лера, — начал он, тупо уставившись в прозрачную стену пустоты. Задушенная виною медсестра взяла мужчину за руку, мокрую от пота, — кажется, мне нужна помощь. — Принести попить? Мыться пока нельзя, простите. Раны…то есть, бинты еще рано снимать. — Нет, Лера, оставь. Я не про то… психотерапевт. Ты говорила, у нас есть психотерапевт. Он здесь? Исподлобья смотрел главврач на рвущего на себе волосы Антона Андреевича, вспылившего после оскорбительного, издевательского заявления со стороны коллеги. Челюсть сжималась до боли в зубах, вены на шее и лбу надулись, а в глазах, высушенных еще одной ночной сменой, лопнули несколько капилляров. — Надеюсь, вы шутите, Натан Федорович. Я уже почти пять лет смиренно терплю ваши ежедневные надо мной издевательства. Вы меня простите, но всему есть предел. — Какие шутки, Шастун? — с натяжкой зевнул главврач, явно вымотанный серой дискуссией. — Если мне не изменяет память, я попросил Валерию найти человека, который смог бы проконтролировать состояние пациента. Я не принуждал именно вас оставаться вторую смену подряд — вы приняли это решение самостоятельно. Конечно, я не запрещаю вам идти домой, Антон Андреевич, однако, в таком случае, можете больше не возвращаться. Кровь в жилах кипела, лицо психотерапевта рдело. «Из-за чего так неуважительно относится Натан Федорович к опытному врачу, достойно исполняющему свой долг?» — вопрос, мучительно терзавший разбитого Антона. — Ухожу! — решительно ответил мужчина, снимая с себя испачканный халат. — Антон! — вдруг рвано крикнул главврач, впиваясь в равнодушные зеленые глаза. Раздался незаметный стук в дверь, разорвавший пылающую нить диалога. Натан Федорович встал из-за стола и сложил руки за спиной. — Натан Федорович, извините, если отвлекаю, — в тоне Леры нотки вновь обретенной надежды. — в четвертую палату нужен психотерапевт. Печально рассматривая халат в руках Антона, главврач вскинул брови и постучал по полу каблуком. Очки его сползли на нос. — У нас нет психотерапевта больше. Скажите пациенту, что помощь мы ему предоставить не можем. — Как же, Натан Федорович? Я уже пообещала Арсению… Нельзя так с ним, нельзя! «Значит, Арсений… — подумал Антон, сжимая в кулаках испачканную рабочую форму. — Твою ж мать».***
Лера ушла давно. На часах девять утра, небо за окном белое, безжизненное. Остаться наедине со своей болью оказалось пыткой для морально истощенного пациента с перерезанными руками, с израненными чувствами. Больничные лампы оглушительно жужжали над головой; от транквилизаторов обострялись все чувства: вызывал тошноту даже запах собственного тела. Болело в груди, будто скрученные легкие прилипли к спине. Бесконечность спустя в палату вошли, но Арсений не шелохнулся, зажмурился. — Лерочка, как же ты долго ходишь. Я испугался, что ты обо мне забыла. Вошедший прокашлялся, привлекая к себе внимание. «Не Лера…», — неловко сказал Арсений вполголоса и повернул голову в сторону входной двери. Высокий, кудрявый мужчина в белом и с планшетом под мышкой вежливо улыбался распластавшемуся на койке пациенту: — Доброе утро, Арсений. Меня зовут Антон Андреевич, я — ваш врач-психотерапевт. Могу я присесть?
