Диагноз: агапэ

«Чувствую себя Чарли Гордоном. 10 апреля. Ночная смена.       Вчера проконсультировал троих мужчин и даму с запущенным СПИДом. Люди горячие, когда жизнь подходит к концу. Их монологи меня выматывают, порой: постоянно слушать одну и ту же мораль довольно утомительно. Натан Федорович говорил: «Если хочешь помочь смертельно больному — верь вместе с ним в его заблуждения». Пока не решил, — идиот он или гений, так как проверить кричащую теорию не на ком. Если он окажется прав — удавлюсь.       По дороге сюда набрал Ире, чтобы справиться о том, как она добралась с работы до дома, и она сразу взяла трубку. От удивления наговорил ей кучу глупостей. Я точно слышал, как она улыбнулась. Что делает со мной эта женщина! Я не готов ее потерять. …       С последней заметки прошло два часа — за это время я успел сделать то, на что планировал потратить смену».       В освещенный единственно настольной лампой кабинет без спроса прошла Лера; на ее новом халате мокли рыжие пятна. Встретив в темноте вопросительный взгляд, девушка сбросила с плеч белый верх и, безбожно скомкав, сохраняя равнодушное выражение лица, бросила его на пол и объяснила коллеге, что пациента из третьей палаты стошнило прямо на нее, пока она помогала бедолаге переодеться в ночное. Целью девушки, конечно, не было поделиться столь неприятной, но нередкой практикой, — она пришла ради кофе. Антон любезно указал на чайник, намекая, что вода в нем с утра холодная, а сам открыл ящик стола и потянулся к большой банке, битком набитой зернами. — Я не умею варить кофе. У тебя нет растворимого? — вопрос юной особы вызвал на лице психотерапевта снисходительно-ироничную улыбку. — Лера, ты главное чайник поставь, остальное предоставь профессионалу.       Сколько не бился Натан Федорович, убрать ароматное удовольствие из распорядка дня подчиненных ему не удавалось. В его защиту стоит отметить, что он и не пытался бы, но по натуре своей был человеком обидчивым и, что хуже, страшно злопамятным. Коллеги ни разу не звали его с собой кофейничать, что и стало отправной точкой к пусть и забавному, но напряженному противостоянию. Возможно, все могло сложиться иначе, будь главврач чуточку улыбчивей, а остальной персонал менее боязливым.       Свет включать не стали, кофейный дым растворялся в полусумраке, как таинственное привидение. Антон и Лера сидели на диване и потягивали вдвоем свежесваренный напиток в тишине. За окном что-то стрекотало, глухо гудело, шелестело. — Что у вас произошло с Сергеем Борисовичем? — начала девушка несмело. — Ничего примечательного: пособачились да разбежались. У нас это в порядке вещей с ним. Не умеет держать язык за зубами. — Что же тебя так задело, что у вас чуть до драки не дошло? — Кто тебе вообще такое сказал? Марина Степановна? Болтушка! Никакой драки не было и быть не могло. Он сунул свой нос туда, куда его совать категорически не стоило — в мою личную жизнь, и на это получил реакцию соответствующую. Я не намерен больше молчать в тряпку, выслушивая о себе такой наглый поклеп.       Лера слышала, но не слушала; она была занята своими мыслями, не отрывая завороженного взгляда от губ собеседника, и это не осталось без внимания, хоть и безмолвного. — Я пойду покурю, — сказал Антон, вставая на ноги.       Очнувшаяся медсестра пружинкой подскочила к нему и врезалась в его грудь головой; тогда мужчина подхватил ее за плечи и, придерживая так, чтобы она не упала, чуть отстранился. Чахленькая Лера неловко почесала лоб и досадно прошипела тихое «извини», когда на серой рубашке психотерапевта увидела пятна от пролитого ею кофе. — Да что с тобой? Голова кружится? — Это от кофе, наверно, — оправдывалась девушка, — не обжегся? — Брось, все в норме. Как ты?       Волнение со стороны Антона Андреевича, как бальзам на душу для влюбленной по уши Леры. От того, как надежно крепко держит он ее в своих руках, девушка безнадежно млела и таяла. Долго скрывая истинные чувства под маской безразличия, она истерзала свое ноющее нутро жаждой взаимной симпатии. Однако не спешите ставить на ней клеймо наивной дурочки: она прекрасно знала, что ее любовь запретна, и мешать браку Шастуна совершенно не желала. Поначалу Лера даже сторонилась его, избегала долгого контакта, разговаривала с неприязнью и отрешенностью, и только изредка, когда стонущее сердце ее не выдерживало нести столь тяжкое бремя, она позволяла себе показать свое истинное лицо. Напрасно медсестра играла безразличие: Антон не разделял, но прекрасно видел в ее глазах ничем не угнетаемую нежность и теплоту. — Порядок, порядок. Пятна нужно отстирать.       Антон кивнул и начал поразительно быстро расстегивать рубашку, заставив и так смущенную ситуацией медсестру покраснеть, Лера тотчас отвернулась, нервно теребя в пальцах край своей футболки. «Какая же ты дура, Лерка…», — думала она, глядя на стоящий прямо перед ней зеркальный шкаф, в котором, как назло, отражался полураздетый коллега, — по совместительству предмет обожания. Что таить, Антон действительно был из тех мужчин, которые неотвратимо нравились женщинам за внешность и харизму. Приняв во внимание обстоятельства, Антон комментировать детские повадки девушки не стал, но попросил подать ему из шкафа чистую запасную футболку. Закрыв глаза, Лера протянула ему одежду, и врач со смешком поблагодарил ее. — Не думал, что ты такая застенчивая. Ни разу мужчин что ли не видела? — Я привыкла к одетым мужчинам. Идемте в прачечную, я все равно собиралась закинуть туда халат. — Позже. Сейчас я хочу на свежий воздух, и ты идешь со мной. Мне тут люди в обмороке без надобности.       Они вместе вышли на оттаявшую террасу. Лицо девушки снова побледнело, но это только сыграло ей на руку; Антон подхватил ее под локоть и усадил на ступеньки. Салатового цвета трава под ногами манила сочностью, но в сменной стерильной обуви касаться ее было табу, Лера обхватила поджатые колени руками и повернулась на Антона. Мужчина стоял рядом, опираясь спиной на один из деревянных столбов, и курил. — У тебя есть кто-нибудь? — вдруг поинтересовался он и туго затянулся. В ответ девушка отрицательно помотала головой. — И давно так? — Мне некогда заводить новые знакомства. Это не значит, что я отчаялась искать своего человека, нет. Просто каждый раз, когда мне кто-то нравится, все идет наперекосяк либо у меня, либо у него. Вечно что-то мешает… — Например, кольцо на пальце?       Белое лицо Леры вспыхнуло, а округлившиеся глаза, чернеющие в темноте, глупо уставились на коллегу. — Думаешь, речь о тебе? Самовлюбленный. — Я подумал на Натана Федоровича, но спасибо, что отвела подозрения. — Между мной и главврачом ничего нет, это тебе понятно? Не знаю, кто пустил этот подлый слушок, я бы не посмела к нему лезть, и уверена, он таких же правил. Это низко. А что до тебя… есть ли смысл скрывать? Ты привлекал меня, когда только появился здесь, но теперь это в прошлом, будь спокоен. У меня к тебе никаких чувств. — Я рад.       Они переглянулись. От обиды внутри девушки все сжалось: врать было больно и неприятно, а главное, бесполезно, — уж в чем, а в женской любви психотерапевт толк знал и всегда ее подмечал. Вдалеке послышался взрыв из разлетевшихся в разные стороны стай ночных птиц, поднялся суровый ветер. Антон хотел было предложить Лере свое пальто, но та, с благодарностью улыбнувшись, отказалась и вернулась в здание, оставив коллегу одного.

      Наверное, стоит объясниться с читателем, чтобы не осталось недомолвок в дальнейшем. Лера — человек воли слабой, как ни крути. Имея возможность признаться Антону в своих чувствах для успокоения души, она этот шанс не упустила и во время их переписки, в коротком сообщении рассказала ему о той нежности, которую к нему питала. Она была чувственна, прямолинейна и честна. В ту же ночь проросшая насквозь подозрениями и вымотанная ими Ира резонно обвинила мужа в измене. О том, что именно ее сообщение стало причиной двух лет беспрерывных скандалов, Лера так и не узнала.

      За спиной послышался возмущенный грохочущий кашель. От неожиданности Антон дернулся и подавился табачным дымом. Высокая тень в дверях хрипло дышала и будто выжидала чего-то, прежде чем показаться напуганному психотерапевту, схватившемуся свободной рукой за выскакивающее из груди сердце. — Совсем обнаглел? — сонным голосом произнесла тень. — Перестань появляться так неожиданно. Хочешь, чтобы я раньше тебя окочурился?       Арсений широким скорым шагом подошел к психотерапевту и остановился рядом; волосы его чуть засаленные и блестят, а веки припухшие. Эта их ночная встреча далеко не первая и, как оба надеялись, не последняя. Окутавший их лица мрак стирал всякие черты, от чего казалось, будто они находятся в чьем-то пьяном сне. Вздох секирой рассек возникшую тишину, за ним последовал безобидный приступ кашля — Арсений одной рукой впивается в плечо психотерапевта, чтобы сохранить равновесие, а другой прикрывает рот. — Эй, я же пошутил про окочуриться, ты чего?       Вместо ответа пациент резко выпрямился, выхватил застывшую меж пальцев Антона сигарету и вышвырнул куда-то в сторону, чем удивил и даже слегка позлил его. — Я запрещаю тебе курить. Все, кончай. — Вот это номер! Кем это ты себя возомнил? — Это моя посмертная воля! — он еще раз прокашлялся и, убедившись, что на ладонях нет крови, продолжил. — Невозможно спать, когда какой-то оболтус под окнами курит. Вонища страшная. — Ты просто скучаешь по этому запаху и вкусу, признай, — он нахально облизнулся и рассмеялся разгоревшейся в голубых глазах зависти.       Ведь он прав. Табачными следами, в общем-то, и был подписан Арсением его смертный приговор: с юных лет он был заядлым курильщиком, и обусловленную диагнозом разлуку с никотином переживал крайне болезненно, но не менее, чем приступы. «Туше», — ответил продрогший пациент, переводя взгляд на висящую в пустом небе ледяную луну. — Ты каждую ночь сюда выходишь? — перевел тему врач. — Только когда сигаретами твоими воняет. Ты будто нарочно издеваешься…       Пока Арсений выказывал другу свое негодование и осыпал его шуточными ругательствами, Антон все-таки снял с себя верх и накрыл своим серым пальто плечи без конца говорящего мужчины. Захлебываясь в бурном потоке собственной речи, пациент не сразу словил, что именно произошло, а когда осознание все-таки пришло к нему, не мог решить — смутиться ему или благодарить. Лицо Антона в ночи непонятное и отдает синевой. — Подумал, тебе холодно. Слышно, как зубы стучат, когда ты разговариваешь.       Он сказал об этом с такой простотой, так светлы его зеленые мирные глаза, что у Арсения перехватило и так отрывистое дыхание. Пальто ли согревало, или мысль о том, как прекрасен хозяин пальто этой ночью — загадка. Мысли разбегались, сердце металось, ударяясь о стенки грудной клетки и толкая мужчину все ближе к психотерапевту, приветливо улыбающемуся своему приятелю. Впалые щеки краснеют, но голос все такой же уверенный и непринужденный: — Ты и с женщинами так же банален? — Что? Арс, это всего лишь забота. — Вот тебе идея получше — не кури у меня под окнами. Это будет восхитительно, это будет романтично, это будет полезно не только мне, но и тебе, — закончив, он наклонил голову в кивке и двинулся в сторону двери. — Постой! — окликнул его негромко Антон и пациент улыбнулся. — Ты уже уходишь? Останься.       Дышать стало невыносимо. Запах парфюма, которым насквозь было пропитано пальто врача, играл на хрупких струнах помутненного сознания, и Арсения закружило в водовороте порочных желаний и неприемлемых мыслей; единственное, за что смог он ухватиться в этом головокружительном вихре — его совесть, не шедшая на компромиссы с чутким сердцем. Он знал, что если останется с Антоном наедине еще хотя бы на минуту, то сболтнет лишнего или ненароком утащит своего психотерапевта в пучину души, где глубоко на дне тяжким грузом лежат остатки личных проблем и нерешенные конфликты с самим собой. Арсений не хотел грузить улыбчивого друга, потому на просьбу согласия не дал. — Антон, я очень устал. Рад, что смог сегодня тебя увидеть, но я хочу спать.       Психотерапевт смутился собственной некультурности: разве пристало взрослому человеку задерживать другого? — Да, конечно, извини. Я провожу тебя до палаты… — Не стоит. Доброй ночи, Антон.       Арсений одарил психотерапевта лучезарной весенней улыбкой, и вернулся в хоспис. Вытянув опущенные длинные руки вдоль худощавого тела, Антон опустошенный остался стоять на террасе; лицо его верно краснело. Ветер кусался, но мужчина не чувствовал ни холода, ни страха за здоровье. По возвращении в кабинет он нашел на своем столе оставленное пациентом пальто. Пальцами проведя по мягкому кашемиру, врач глубоко задумался о своем, но из хоровода мыслей навязчиво выделялась одна, самая странная: «В этом пальто он чертовски хорош».

***

— Лера, эту папку нужно отдать Натану Федоровичу: здесь черновик сметы и отчет за прошлый месяц. Не забудь направить в седьмую и двенадцатую палату эндокринолога, потому что к пятнице мне нужно его добро на выписку успокоительных. По всем вопросам пусть звонит или пишет на мой рабочий номер. Запомнила? — Да, сделаю. Иди уже.       Переодевшись в постиранную рубашку, Антон пулей вылетел за дверь и завертелся вокруг, пока не увидел на кресле возле входа в хоспис невыспавшегося Рому. Легкая куртка на нем расстегнута, в руках — пластиковый стакан с чаем. Долгожданное появление в поле зрения отца позволило парню вздохнуть с облегчением; он его совсем заждался. — Ну наконец-то. Я уж думал, ты меня тут бросил. Это было бы в твоем репертуаре.       Антон, пропустив мимо ушей укол от сына, по привычке потрепал его по волосам и устало поприветствовал. — Мама тебя слишком рано привезла. Откуда чай? — спросил Антон, и ответ на его вопрос безмятежно подбежал к ним из-за стойки регистрации. — А! Доброе утро, Марина Степановна. — Здравствуй, Антоша, здравствуй. Я же не ошиблась, это твой парнишка? Ну вылитый папаша, ты гляди! А высоченный какой… жених!       Не ожидая такого внимания к своей персоне, но тем не менее привыкший к комплиментам, Рома произнес звонкое «спасибо» и ответил той же любезностью, похвалив ее свежесть и прическу. — Марин Степанна, нам ехать нужно, — сказал Антон, зевая. — Погоди-ка, не торопись. Мама просила, чтобы ты провел мне тут экскурсию. Мы же никуда не опаздываем, верно?       Мужчина от смелого заявления впал в ступор. Пазлы складывались в голове: все указывает на то, что его сын теперь в разведочных войсках под руководством матери. Сам факт, безусловно, Антона больше позабавил, нежели расстроил, и потому он академически вытянул руку, указывая на свой кабинет, с которого они и начали знакомство с местом его работы.       Спустя полчаса Рома был знаком с Лерой, онкологом Сергеем и в общих чертах с родом деятельности вечно занятого отца. Бумажная волокита его не на шутку утомила и поразила: на осознание того, что две трети работы врача — это разбор документов, понадобилось немного времени. Хоспис оказался необыкновенно уютным, и было сложно представить, что каждый день его жители подвергаются страшным рискам; запах вечно бодрствующей смерти источали светлые стены, мебель и даже люди. Несмотря на несмолкающую в подростке злость, уважение к профессии отца закрепилось за Ромой на годы вперед. Он с интересом наблюдал за пациентами, которые вели самые что ни на есть повседневные, непринужденные беседы, словно их не беспокоила перспектива оставить этот мир, и не находил этому объяснения. — Им страшно? — задал он отцу вопрос. Антон серьезно посмотрел на него: он был рад его возвратившейся небезучастности. — Все боятся умереть. Кто-то это отрицает, кто-то принимает. Все наши инстинкты работают во избежание неминуемого конца — это природа. — А что насчет самоубийц? Как работает их природа?       Вопрос обнажил неприятные воспоминания. — В этом сложно до конца разобраться. Мнений на этот счет в медицине предостаточно, и каждое заслуживает внимания. Дорога к суициду вымощена проблемами, и причинами их стали проблемы более мелкие, с которыми человек устал бороться день за днем. У меня здесь лежат книги Шнейдмана и Меннингера, могу дать почитать, если хочешь, — Рома согласно промычал, — ты же это ради интереса спросил? — Расслабься, я бы никогда не позволил себе такую слабость.       На слово отец верить не стал, насторожился.       На часах стукнуло девять, и пациенты разбрелись кто по врачам, кто на завтрак. В столовой Ромке понравилось не меньше: дружелюбная буфетчица и совсем еще молодой повар быстро нашли к юнцу подход, угостив еще одной чашкой сладкого чая с ватрушкой. Пока мальчишка с заметным удовольствием уплетал за обе щеки булку, Антон выискивал глазами главную раннюю пташку. Сделав последний глоток, Рома дернул загипнотизированного отца за локоть, и тот, глупо ахнув, пришел в себя. Вид у него был вялый. — Пап, если ты устал, поехали. Я увидел достаточно. — Да, конечно, сейчас поедем. Только нужно…       Он не успел договорить, как в буфет вошел осанистой поступью Арсений с книгой в руках. Вопреки обычаю на носу у него ютились очки, он был опрятен, чист и свеж даже больше обычного. Лицо его спокойно, взгляд кроток. По традиции, взяв себе чашку кофе, пациент расположился за столом у стены, напротив окна, чтобы тень его не падала на буквы, и ударился в чтение. Антон направился в его сторону, и сын проследовал за ним. — Доброго утра, Арсений. Выспались? — невольно перейдя на «вы», начал врач. Голубоглазый мужчина выгнул бровь в недоумении, но при виде нового молодого лица, попытался неуклюже подстроиться под ситуацию. — И вам доброго, Антон Андреич. Спал хорошо, не беспокойтесь… — он с любопытством поглядел на стоящего рядом подростка, сунувшего обе руки в карманы джинсов. — Это с вами новый стажер?       Врач иронично усмехнулся, а Рома, поняв, что речь о нем, странно вылупился и растерялся. — Сын! — гордо произнес Антон, и темноволосый мужчина вытянул бледные губы в улыбке. — Ром, знакомься, это Арсений Сергеевич, он — мой пациент и хороший друг.       Арсений протянул руку, и одухотворенный иллюзией равенства и зрелости парень горячо пожал ее, чем произвел на обоих мужчин хорошее впечатление. — Рад видеть. Ты совсем не похож на отца. — Правда? — удивился Рома. — Абсолютно. Антон Андреевич пахнет холодным расчетом, а ты источаешь поэтику. В твоих глазах — волнения, страх, страсть к жизни. Тебе это к лицу.       Роме рецензия незнакомца польстила, и глаза его игриво засверкали от полученного комплимента. Сравнения с отцом ему изрядно наскучили, и новый, свежий взгляд со стороны был мотивирующим и, по мнению парня, правдивым. — Значит, вы друзья? — Рома заговорил уверенно и бойко, как в компании сверстников. — В первую очередь, Антон Андреевич — мой врач, дезинсектор, которому я доверяю тараканов в своей голове, но на этой почве между нами и зародилась дружба. Твой отец как товарищ мне очень дорог.       Ночь на террасе, пальто, запах табака. Антон смотрел на Арсения, Арсений смотрел на Рому, Рома — на руки отца, нервно стучащие по бедру. Пауза затянулась и пациент, допивая кофе, разряжал обстановку будничными вопросами: — В каком ты классе? — Заканчиваю седьмой. — Интересно? — Временами. — Нынешнее поколение — активисты. И учеба, и спорт, и президентство в клубе. Времени всегда в обрез, а умудряется хозяйничать по дому, — подмечал вскользь психотерапевт, но Рома только отмахивался. — Поразительно. Я предполагаю, ты — гуманитарий? — спросил Арсений. — Угадали! — Этим уж ты явно не в отца, — Арсений порадовался наигранному возмущению врача. — Он, наверное, часто пытается тебя переубедить?       У Антона зазвонил телефон, и он, извинившись, вышел в коридор, оставив сына наедине с другом. Рома просверлил спину отца взглядом, сел за стол к Арсению и, не задумавшись и на долю секунды, отвечал: — Нет. Он с детства старался в своей манере поддерживать меня во всем. Знаете, у меня есть одноклассник, который скрывает от родителей свою любовь к граффити. Недавно гоняли с ним на бесплатные курсы по стрит-арту, и руководитель остался от него в диком восторге! Но батя ему вечно логистику навязывает. Короче говоря, с родителями мне повезло. — Я смотрю на Антона и вижу в нем замечательного человека. С пациентами он всегда инициативен и позитивно настроен, однако, когда между нами стираются профессиональные границы, я чувствую, как его что-то грызет. Страшно грызет. Я восхищен его выдержкой. — Выдержкой? Это вы с моей мамой не знакомы. — Он много говорит о ней, и каждый раз с таким трепетом и восхищением, будто он влюбленный подросток. Я иногда посмеиваюсь, но на самом деле скорее завидую этой чистоте, — Рома задумчиво глядел сквозь мужчину стеклянными глазами, — и о тебе он, по правде говоря, подолгу треплется. Ты весь такой ответственный, гордость семьи, но отношения у вас натянутые. Я не в том положении, чтобы давать тебе советы или просить о чем-то, но, если можешь, попытайся его понять. Ты же видел, чем он тут каждый день занимается; я к нему как не приду — он вечно в каких-то отчетах, справках, не спасает даже хороший, крепкий кофе. Я бы на его месте давно свихнулся. — А вы кем работали до того, как заболели? — перебил Рома. — Большую часть жизни я провел в родном городе, и там был ведущим: вел свадьбы, дни рождения, годовщины, корпораты. В Москве я поселился после того, как узнал о диагнозе, и здесь, в столице, я вел курсы для новичков. — У вас актерское образование? — Что-то вроде того. Я мечтал о мире большого кино, впрочем, в этом я точно был не одинок. Спустя годы проб и ошибок я начал мыслить более приземленно и реально оценивать свои возможности. — Короче, вы сдались. — Да, так и есть, но я предпочитаю слово «повзрослел». Вздрогнем, — он приподнял чашку над головой, опустил обратно и отпил. — Зря вы. Надо было дальше пытаться, может, получилось бы чего. — Время поджимало, у меня к тому моменту уже была жена, и подрастал ребенок; семья требует больших затрат, поэтому я бросил все свои силы в это русло, пожертвовав мечтой. Твой отец, кстати, поступил точно так же. — И чем же он пожертвовал? — Своим комфортом, временем, что мог проводить в кругу родных, нервной системой и, пожалуй, сном.       Когда Антон вернулся, пациент уже собирался уходить; они обнялись на прощание и разбрелись по своим делам.       В машине Рома не был разговорчив. Он смотрел на русый затылок отца и прокручивал в голове все, что сказал ему новый знакомый, по нескольку раз и, кажется, только сильнее запутался. Еще вчера вечером, когда отец уезжал на работу, глядя в пустые мамины глаза, он был уверен, что ненавидит его за жестокость, теперь же перед ним рисовался совсем иной образ — муж и отец, отчаянно борющийся за остатки любви близких ему людей, и врач, волочащий на спине тяжеленный мешок чужих проблем, не дающий своим пациентам вымостить себе дорогу в ад. — Прием же в одиннадцать? Успеем. Хочешь, заедем в книжный сразу после больницы? Тебя наверняка на неделю дома оставят, а читать нечего, — скрывая изнуряющую его усталость за бодрым тоном голоса и широко открытыми глазами, произнес Антон. — С чего ты взял, что мне нечего почитать? Дома полно книг. — Полно, но ни одной новенькой. Решено.