Диагноз: агапэ

      Ласковые розовые руки снимают с плеч заснеженное пальто, встряхивают от белых, тающих хлопьев и аккуратно вешают, чтобы не осталось некрасивых сгибов. Слегка небрежная домашняя ипостась ее воистину восхитительна: гладкие волосы собраны в низкий хвост так, что короткие золотые пряди обрамляют венцом виски, домашняя одежда ей велика, от чего тело ее кажется миниатюрным, а доброе, лишенное наивности лицо — то, ради чего стоило родиться зрячим. Антон наклоняется к ней и целует в нежную щеку. В ее женственной улыбке — безоговорочная, ничем непоколебимая любовь. — Замерз? — спросила она заботливо, хватая его красные пальцы. — Сейчас отогреюсь. Рома у себя? Есть новости. — Зайди к нему, позови ужинать. И сам тоже приходи.       Родные объятия. Легкий поцелуй.       С маленькой книгой на груди лежал в своей кровати, раскинув ноги и руки, растрепанный мальчишка в клетчатых пижамных штанах и беспечно сопел. Антон снял один из лучших своих пиджаков, сел рядом с сыном, судя по всему, прикорнувшим за чтением Тургенева. Бережно проводя рукой по его урчащему в тишине животу, Антон чувствовал воспетую славными поэтами родительскую любовь, без которой не знал уже своей жизни. Только мальчик открыл глаза, лица его коснулась смущенная гримаска, в свете ночника похожая на испуг. Он приподнялся на локтях, и книга кубарем покатилась на пол, в ноги отцу. Неловко. Антон наклонился и поднял сбежавшую проказницу. — Не рановато ли? — спросил смятенно мужчина, разглядывая выцветшую обложку «Аси». — Вера Андреевна дала почитать. Сказала, если понравится, могу брать и другие книги в ее библиотеке. — Что это за Вера Андреевна такая? Впервые слышу о ней. — Она учитель старших классов. Пообещала записать со следующего года в литературный кружок. Она славная. — Это хорошо, что ты планируешь наперед. И в кого ты такой смышленый?       Рома улыбнулся во все свои кривенькие зубки, и мужчина потрепал его по светлым волосам с подобающим гордым отцам задорным смешком. И в самом деле, поводов для гордости было предостаточно: сын психолога преуспевал в гуманитарных науках и к своим десяти годам имел за плечами немалый для столь юного возраста багаж знаний. От отца он перенял тягу к спорту, а от мамы блистательную манеру обаяния. Близкие мальчишку холили, лелеяли, однако он, ко всеобщему изумлению, довольно скоро вырос из родительских объятий и чьей бы то ни было протекции все чаще предпочитал самостоятельность и независимость (в рамках допустимого).       Квартиру Шастунов едва ли можно назвать скромной. Не обязательно быть семи пядей во лбу, чтобы отметить достаток и уют, царивший в каждой комнате. Просторная трешка неподалеку от центра Москвы с чудным балконом, пышущим выращенной женскими трепетными руками зеленью и цветами, — не мечта ли молодой семьи?       В кухне было тепло, светло и пахло запеченной рыбой и овощами. Рома, Ира и Антон сидели за столом, стуча по наполненным тарелкам ножами и вилками. Мальчик выковыривал крупные кости, Ира любовно следила за тем, чтобы сын не подавился, а Антон только тихо улыбался, не подозревая, как скоротечно его счастье. Прожевав крупный кусок, он отложил столовые приборы и показательно покашлял, привлекая внимание домочадцев. — Семья, есть новость, которой я обязан с вами поделиться. — Тебя повысили? О, было бы замечательно!.. — произнесла Ира с искренней веселостью, скрестив пальцы. — Нет, но я хочу, чтобы вы знали, что эта новость обрадовала меня куда сильнее, чем любое повышение. — Расскажи, пап, — с глубоким интересом в голосе сказал Рома, придерживая накрененную голову ладошкой. Отец поблагодарил его за любопытство крайне приятным взором и продолжил, взяв за руку Иру, уже сгорающую от нетерпения. — Месяц назад мой хороший друг порекомендовал меня своему начальству в качестве психотерапевта. Меня пригласили на собеседование и… я им подхожу. Думаю, со следующего месяца я перебираюсь к ним. — Антон, я не понимаю… — Я буду работать в хосписе. От центра далековато, но зато там стабильность и тишина. Зарплата, конечно, на первых этапах ниже, но ее будет хватать, поверьте.       Сомнения почти сразу зародились в голове беспокойной жены; она печально вздохнула и с волнением что-то шептала, повесив нос. Антон объяснил озадаченному сыну, куда именно он переводится, чем вызвал у впечатлительного мальчика восхищение. Профессия отца ассоциировалась у Ромы с опасностью, постоянным стрессом и самопожертвованием, и потому он уважал каждого, кто решился связать с нею жизнь. На возникнувший бурный поток вопросов Антон отвечал с пристрастием и удовольствием, а Ира молча слушала. Слушала и не перебивала. За горящие глаза своего ребенка она готова была терпеть любой каприз мужа. Безусловно, не того она ожидала услышать от него, но возмущаться за столом не решалась. Горячая, возвышенная любовь к добросердечному Антону, порой прощала ему все его причуды и странности. — Знаю, ты не этого хотела, дорогая, — понимающе отозвался Антон, заприметив восковую улыбку на лице жены, — но эта работа не хуже, будь уверена, нам не придется ничем жертвовать.       После тяжелого молчания она обвила руками его плечо и, выдохнув, выдавила из себя доброжелательное: «Я счастлива, если ты счастлив». Антона тронула ее пусть и не до конца честная фраза, и он чувственно прильнул губами к ее тонким пальцам.       Ужин был кончен, посуда убрана, свет потушен.       Мужчина вошел в спальню, вытирая мокрые волосы, лицо и плечи полотенцем — он только что принял душ. За рабочим столом против окна белел силуэт Иры, что-то жадно читающей на экране компьютера. Вид ее пробудил в Антоне неудержимый поток нежности, и каждую каплю этого потока хотел он отдать возлюбленной. Большие ладони опустились на ее прелестные плечи, нос уткнулся в распущенные волосы, как в поле колосистой ржи, и его окатило волной приятных мурашек от магнетического аромата ее кожи. — Этот хоспис так далеко от нас! Боюсь, мы подолгу видеться не сможем.       Она изучала информацию о новом месте работы Антона и серьезно переживала — это было заметно по ее неспокойным глазам и опущенным уголкам рта. Он обнял жену обеими руками, и бешеный пульс ее замедлился, напряженные мышцы расслабились. — Напрасно ты себя мучаешь, Ир. — Прости, я знаю, как тебе не нравится работать в больнице. Не хочу, чтобы ты занимался нелюбимым делом, и готова поддержать все твои начинания, если ты пообещаешь мне кое-что… — Все, что угодно! — Не забывай о нас. Рома хочет чаще общаться с отцом, при любой возможности рвется с тобой поговорить, поделиться новостями. Не лишай его своей любви. И меня ее не лишай.       Попытки говорить решительно не увенчались успехом. Мужчина положил голову на ее плечо, а Ира запустила в его влажные волосы руку, отчаянно сжимая их и страшась выпустить. Томным шепотом Антон уверял ее в том, что верность и нежность его к ним — абсолютная константа; тысячи благодарностей сорвалось с его уст в тот вечер. Он целовал ее красивое лицо, не выпускал из крепких объятий, клялся в вечной любви и дышал с ней в унисон, но та горько молчала и почему-то плакала. — Пойду Рому уложу, — сказала Ира, выбираясь из его хватки. — Я сам. Ты ложись пока, я скоро приду.       Ира с внезапным энтузиазмом закивала.       На стук Антона никто не ответил, а когда он вошел, его встретил горящий ночник подле кровати, проливший желтый свет на застывшее в сонном неведении лицо. Зарывшись в теплое, пушистое одеяло мальчик мирно спал и ресницы его шевелились. Знать, что твой ребенок в безопасности и спокойствии, — главное счастье, к которому стремится каждый любящий родитель. Антон ласково поцеловал мальчика в затылок и, выключив свет, хотел покинуть детскую, но едва уловимое мычание, позже переросшее в связную речь, заставило задержаться: — Пап, почему мама так расстроилась?       Мужчина остановился в дверях.       «Потому что мама боится, что я могу вас разлюбить», — заключил про себя Антон, рассматривая в темноте комнату. — Не думай об этом, Ром. Она в порядке. Спи крепко.

***

— Я дома!       Давно Антон не произносил эту фразу с таким удовольствием. Возвращения в некогда райское семейное гнездо психотерапевт сегодня ожидал с большим нетерпением: язвительная речь Сергея о ничтожестве и пороках Антона, да еще и подкрепленная грязной клеветой, так сильно взбесила, что даже дом, в котором погибает его семья, казался сносным местом. Впрочем, на его непривычно радостный возглас никакой реакции не последовало. Из кухни доносился шум воды и гром посуды — Ира хлопотала по хозяйству. Антон скромно прошел к ней и остановился, держа дистанцию. Она не обернулась и продолжила усердно натирать стаканы. — Можешь подогреть себе суп. Он в холодильнике.       В ее голосе — скорбь по ушедшим лучшим временам, напоминанием которым служил навязчивый образ мужа, и нескрываемая ненависть, обида. Антон не отрывал глаз от ее рельефной спины, на которой то и дело бусинами выпирали позвонки. Измученное тоской по ласке сердце тянулось к себе подобному. Им обоим нужны исцеляющие объятия. Однако Антон охвачен стыдом, а Ира холодна, как февральская вьюга. — Оставь, я вымою. Отдохни, ты устала после работы. — Мне не нужна твоя забота, Антон. Не утруждайся.       Мужские руки сплелись на ее животе. Ира вздрогнула, мыльными пальцами вцепилась в его локти, пытаясь вырваться, но быстро смирилась. Горячий лоб Антона тяжело упал на затылок жены, нахмурившей темные брови. — Я не надеюсь уже вернуть твоей любви, но, умоляю, ответь, что я должен сделать, чтобы заслужить твое прощение? — Отойди от меня, — сказала она и поджала краснеющие губы.       Ситуация, мягко говоря, плачевная. Антон понимал, что сейчас он не в том положении вовсе, чтобы перечить ее условиям, и тем более ставить собственные. Он послушно, преступая самого себя, выпустил Иру из объятий и рухнул на стул в крайне дурном расположении духа. Вода больше не шумит, а рассеянные глаза Иры врезались в обмякшее лицо напротив. Черты ее так и кричали о не утихшей боли, прогрызающей глубокую дыру в душе. — Уверена, я пожалею о сказанном и очень скоро. Но даже если так, самое худшее уже произошло, — она отвернулась, но лишь на секунду, — тебе нужно мое прощение? Раз так, я тебя прощаю. Мне это теперь ничего не стоит. — Ира… — Что еще тебе от меня нужно?       Антон обессиленно поднялся и хотел подойти ближе, но Ира пресекла его резким жестом кисти. — Я не могу вернуться в прошлое и не совершать тех ошибок, за которые ты меня возненавидела. Если я до той степени тебе омерзителен, что ты даже смотреть на меня больше не хочешь, я готов уйти прямо сейчас, только скажи. — Разве не ты говорил мне, что настоящая любовь никогда не проходит? Или забыл? А, может, иного ты сейчас мнения? — она рвано дышала, держалась из последних сил, чтобы не закричать. — Не отвечай. У меня нет желания тебя слушать. Ты все еще здесь, потому что так захотел Рома. Не смей его огорчать теми словами, которыми сейчас убиваешь меня. — Разреши мне еще раз объясниться с тобой, и я перестану донимать тебя.       Ира сложила руки в ожидании. — Я чего-то еще не услышала? Чего-то не знаю? А может, ты решил в красках описать мне свое предательство? — Неужели ты правда допускаешь, что после пятнадцати лет брака, имея для счастья всё: и чудесную женщину, и сына, и дом, и работу, я смог бы тебе изменить? Это немыслимо! — Что мне остается, Антон? Ответь, что я должна думать? Целыми сутками ты якобы пропадаешь на работе, а придя домой, даже не смотришь на нас с сыном. — У меня никогда и в мыслях не было предавать свою семью! — А что насчет той девушки?! — наконец закричала Ира навзрыд, ударив кулаком по столешнице. — Той, которая тебе в любви признавалась? — Ира!.. — Замолчи! — перебила она его, и даже замахнулась, но Антон перехватил ее запястья и прижал к своей груди. — Послушай. Чувствуешь? Меня изнутри скребут когтями твои безосновательные обвинения: ими ты себе только хуже делаешь. Я прошу, не верь наговорам, я люблю тебя, и знаю, что ты страдаешь от того же.       В кухню вбежала собака: небольших размеров цветастая дворняжка отреагировала на шумную перепалку и, строя из себя охранника, громко залаяла, но ни Антон, ни Ира не обернулись. Однако сразу за собакой появился Рома. Под глазами у него незаметные синяки, на худощавом, но весьма крепком теле висела полосатая футболка и длинные шорты. Переходный возраст хоть и подпортил светлую кожу прыщами, но зато не поскупился на рост. Рома не был удивлен очередному скандалу, но разве может подросток равнодушно наблюдать за тем, как его любящие когда-то друг друга мама и папа каждый день истязают себя руганью и взаимной ненавистью? — Можете потише? Я уроки делаю. — Рома, иди к себе… — со смущением сказала Ира дрожащим от слез голосом, чем взволновала сына. — Оставь ее в покое, — негромко потребовал Рома, уводя ее от отца под локоть в сторону, — ты сказал достаточно. Мы тебя поняли. Мама, пойдем, поможешь с задачами на генетику?       «Какая ирония, — подумал Антон, — перед ним врач, а с биологией помочь просит дизайнера…».       Антон остался в кухне один на один с желанием разнести все, что его окружало, в пух и прах: разбить каждую тарелку, метнуть в стену стаканом, опрокинуть все горшки с цветами на пол, головой удариться об оконные стекла и вылететь на улицу, растворяясь в городском шуме. Спустя несколько долгих, мучительных минут он стоял на балконе с сигаретой во рту, мыча какую-то песню Цоя.

***

— Антон, тебе дурно? Неважно выглядишь, может, водички?       Психотерапевт очнулся от незапланированного транса, в котором оказался по причине пренебрежения сном, в своем кабинете за письменным столом, напротив которого на диване сидел встревоженный Арсений. Невооруженным глазом видно, что доктор подавлен. Он поднял на пациента голову и заглянул в ясные голубые глаза, напрасно выискивая в них утешения. — Не беспокойся. Ты пока устраивайся поудобней, чего смущаешься? Как дамочка, честное слово. — Уверен? Может, перенесем тогда? Ты не выглядишь, как человек, который готов внимательно слушать.       «Кто из нас психолог?», — пронеслось мельком в голове Антона, но эту мысль перебили тысячи прочих неуместных волнений и переживаний, не связанных ни с работой, ни с Арсением, что так прелестно печется о его благополучии. — Ты сбегаешь, Попов? — иронично произнес Антон, словно пытаясь задеть самолюбие собеседника. Так или иначе, это сработало — Арсений перестал ерзать и оскорбительно скептически глянул в сторону своего доктора. — Чудесно, чудесно… Начнем, пожалуй, с Библии, которую вы не выпускаете из рук, Арсений Сергеевич.       Улыбка украсила худое лицо. — А что до Библии? — Вы не верующий. — Кто вам такое сказал? — Верующие страшатся гнева Господа, потому стараются вести безгрешную жизнь. Или, может, не слышали вы о том, что самоубийство — страшное преступление против главного дара Божьего?       Арсений сглотнул подступающий горький ком обиды от ужасных воспоминаний. Доводы Антона были грубо логичны, и это удручало. — Я не верующий, вы правы. Однако я не спешу отрицать Бога, наоборот, хочу стать к нему ближе, и решил сделать это с помощью священного писания. С недавних пор я молюсь перед сном и по наступлении утра и даже попросил регистратора приобрести для меня освященный крестик. — Вы думаете, что вера может облегчить принятие неизбежного? — В истории имело место сравнение религии с опиумом. Простите, отвлекся. Нет, вера мне не помогает. Мне просто нравится быть частью чего-то. — «Чего-то»? Вам не важно, Чего именно? Если бы не религия, куда бы подались? — В астрологию. Вы кто по знаку зодиака? Помню, Овен — заботливые отцы, эмоциональные мужья, страстные любовники.       Антон искоса глянул на засмотревшегося в его сторону пациента, явно желавшего вывести врача на провокацию. — Заговариваетесь. С этим разобрались. Вернемся к вашей семье. В прошлый раз, когда мы подняли эту тему, если помните, вы со скандалом покинули мой кабинет, окрестив меня горячим словом, — Арсений кивнул, подписываясь под констатируемым, — расскажите об отношениях с женой. Были ли какие-то серьезные разногласия между вами в последние годы? — Нет, — сухо отозвался Попов и улегся на диван лицом к врачу. — Вы любите ее? — голос его почему-то дрогнул, но пациент этого удачно не заметил, будучи увлеченным собственными мыслями. — Безумно. Она лучшее, что со мной случалось, Антон… Андреевич. — А что насчет нее? Она вас любит так же?       Медленно тонущий в воспоминаниях Арсений только коротко усмехнулся, и психотерапевт имел право расценивать это как «Я хочу верить в это». Пациент засмотрелся на прекрасное Ничего, сидящее на потолке, но очередной вопрос привел его в чувства. — Дочь? Она — ангел. Вы не встречали девочки прекрасней. Подарок судьбы, не иначе. Я ради нее готов на глупости, а это — пик моей любви. У вас с сыном не так же? — осознав, что глупый вопрос был совсем не к месту, Арсений виновато опустил голову и продолжил, будто ничего не было, под пристальным взглядом Антона, в котором проскользнула тень упрека. — Я не был хорошим отцом; правильней сказать, она заслужила кого-то получше и, пожалуй, кого-то с крепкой иммунной системой. Порой у меня на душе бешеные кошки скребут, когда я думаю о том, что не смогу подвезти ее на машине в день ее выпускного, не увижу, как она танцует вальс на последнем звонке, не провожу ее под венец к какому-нибудь, уверен, хорошему парню, не понянчу внуков. — Почему сейчас вы не с семьей?       Арсений закрыл лицо руками. Пауза. Ему нужно было отдышаться перед тем, как выдать все, что так долго в нем копилось, и доктор готов был ждать хоть весь день, если это того потребует. — Когда Алена узнала, что у меня рак, она бросилась меня успокаивать. Парадокс: я принял диагноз куда быстрее, чем моя семья. Алена крутилась вокруг меня с препаратами, возила по лечебницам, не смотря на предупреждения врачей о том, что на четвертой стадии шансы выжить ничтожно малы; она так и не смогла поверить в это. Мы таскались по различным «местам силы», общались с колдуньями лесными, расклады Таро делали. Не смейтесь, так и было! Я готов был ходить к любым шарлатанам, лишь бы удовлетворить ее. А спустя полгода она стала обвинять во всем меня, мол, болезнь моя не уходит, потому что я не достаточно сильно хочу этого. Согласитесь, бред!       Когда я отказался от лечения вовсе, она перестала со мной разговаривать, затаила на меня обиду. Особенно тяжело было Кьяре — она не сердилась на меня за то, что я болен, но и маму обижать не хотела, поэтому днем она проводила время с ней, а ночью я пробирался тайком к ней в спальню и читал на ночь ее любимую «Маленькую принцессу» Прокофьевой. Трагимор, Уэнни, зеленый мышонок, соломенная крыша… Вы читали? — Не довелось. Стоит? — Почему бы и нет? Кьяра вот была в восторге от Искателя, а сама хотела стать похожей на Смиринку…жизнь готов отдать за то, чтобы снова лежать с ней рядом и вновь и вновь перечитывать уже наизусть заученные строки…и чтобы из своих волос она мне делала усы, когда я говорю голосом Трагимора.       Почему я ушел? Не смог вынести жалостливых взглядов и от скуки брошенных упреков. Я трус; испугался, что они узнают меня немощного и станут плакать над моим изжитым телом, когда придет мой час. О, видит Бог, я не вынесу этой муки. За каждую пролитую ими слезинку я готов убить, и, знаете, если бы вы не спасли меня в ту ночь, мне бы это удалось. — Что подтолкнуло вас к суициду?       Слезы капали с подбородка на одежду. Антон не без сожаления наблюдал за пациентом, — он походил на наполненный сосуд, из которого вытекала периодически то желчь, то сладкий нектар. — Я вам уже рассказывал, Антон Андреевич. Прошу, не вынуждайте меня проживать это вновь. — Простите, но это моя работа. Если вы не расскажете, расскажу я, — на неумелый шантаж пациент не ответил. Рукавом он вытер мокрые щеки и запрокинул голову назад, дыша с открытым ртом, — вам же позвонил ваш отец, если мне не изменяет память, — пустые глаза в восхитительном бешенстве уставились на психотерапевта, — он не был в курсе вашего положения, более того, даже не слышал о диагнозе. Однако вы не получили поддержки от него, я прав? Вас это, скажем просто, добило.       Арсений окончательно померк и теперь лицо его походило на маску, руки, как у марионеток, расслабленно висели, а из глубины доносилось немое мычание. Пошарив в столе, врач встал и подошел к дивану, на котором лежал пациент. Антон сел рядом на корточки и показал разобранную бритву, которую месяцем ранее без задней мысли купила для Арсения ничего не подозревающая Катька. Импульс, больше похожий на судорогу, неприятной дрожью пробежался по всем членам пациента, обнажив самые страшные мысли и воспоминания. Доктор вертел станок меж пальцев и продолжал успокаивающе: — Будь проклят тот день, когда это попало в твои руки. Ты не заслуживаешь той боли, которую причиняешь себе. В твоих силах вернуть тех, кого ты любишь, и я с превеликой радостью помогу тебе с этим. Мы же друзья, верно? — Друзья. Конечно, Антон! — смеясь, сквозь слезы говорил Арсений. Переломив пополам пластиковый станок, Антон, стараясь сдержать такой же истерический смех, взял друга за руку и с неповторимой чуткостью добавил: — Я за тобой готов на дно самой черной пропасти с головой нырнуть, если потребуется, только останься со мной.       Молчание. Кажется, этим молчанием они сказали друг другу больше, чем за все время их знакомства. Кажется, они уже не просто друзья.