Диагноз: агапэ

«16 апреля. Дневная смена.       Я на протяжении нескольких дней пытался вывести Арсения на чистую воду. Он ведет себя странно, неестественно. Избегает общения и любого рода контакта со мной после той ночи. Неужели он думает, что я конченый идиот? Впрочем, в сложившихся обстоятельствах я предпочел бы быть последним дураком, нежели психологом. «Счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут свое бремя молча», но что делать, если его молчание медленно убивает меня? Я извращен слухами и сказками глупцов, нанюхавшихся медицинского сприта, но во мне зреет зерно надежды, что все это не больше, чем грязные враки. Могли ли солгать мне его бархатные глаза, когда говорил он о любви к жене, к дочке?       Пытаюсь убедить себя, что не бегу от правды. В моей жизни было достаточно женщин, чтобы я различал кокетство и влюбленность, но в нем я не вижу ни того, ни другого. Бесспорно, он смущен, он робок, но при всем при том рационален и сдержан, по-своему. Думаю, и Он бежит от правды, да так долго, что заблудился в лесу собственных страхов и предубеждений. Невзирая на возникшую между нами стену недопонимания, я намерен разобраться и с этой проблемой, но чуть позже. Ему нужно развеяться».       Если верить календарю, рабочая неделя подходила к концу, приближалась пятница. Finita! Завтрашний вечер Антон, Рома и Арсений проведут в театре: мальчишка в предвкушении, несмотря на то, что выбранная пациентом пьеса не входила в список любимых им произведений Михаила Афанасьевича; Антон, чтобы не ударить в грязь лицом, штудировал текст все той же пьесы, ну а Арсений надеялся лишь, что болезнь его не сорвет их планы. Приступы случались у него все чаще, и с каждым разом они становились мучительнее и, как безобразно выражался Стас Владимирович — «зрелищнее».       После ночи, проведенной с психотерапевтом в одной постели, Арсений старался как можно реже пересекаться с ним, а при вынужденных встречах ограничивался вежливыми клише; ему нужно время все обдумать и взвесить, прежде чем вновь поддаться искушению. Нередко вспоминал он о тех запретных прикосновениях, острых ключицах, вкрадчивом, доводящем до мурашек шепоте и о страшном сне, лишившем его покоя, однако сильнее желания вновь оказаться так же близко к Антону было чувство ответственности, не позволявшее ему придать огласке неприемлемые чувства.       В то время, как Арсений, мыча назойливую мелодию, делал уборку, в палату к нему вошли Лера и Катя. Вторая сразу бросилась к развеселому псу, вилявшему пестрым хвостом, а медсестра протянула сонному мужчине граненый стакан с обычной водой и пачку пенталгина, на ходу объясняя, как, в каком количестве и когда можно его употреблять. Бодрый с раннего утра Батон выделывался перед дежурной, и та, с особым энтузиазмом нежась с ним, приговаривала: «Кто это такой хорошенький? Кто у меня самый красивенький?». — Сегодня звонить не пробовал? — спросила Лера, помогая сменить постельное белье. — Ни сегодня, ни на прошлой неделе. Какой толк, если она все равно не берет с меня трубку. Катя, что ты там ему суешь?! — возмутился Арсений, поймав женщину за прикармливанием собаки. — Ты, верно, издеваешься надо мной! Не забывай, что это не моя собака, с ним не должно ничего случиться, Антон мне этого не простит. — Остынь, ненаглядный, разве могла бы я отравить этого красавца? Ты мой родненький! Бублик мой! — Еще бы ты хотела его отравить, Катя, скажешь иногда тоже. Я хотел уточнить по поводу завтра, все в силе?       Катя отвлеклась на минутку от Батона и обнадеживающе кивнула пациенту вместо ответа. Удовлетворенный Арсений в сопровождении Леры отправился на обед.       Тем временем в противоположном лагере снова потягивали кофе, регистратор захватывающе рассказывала о том, как идут дела у нее на даче, о рассаде и докучающих ей птицах, склевавших на днях оставленные ею на подоконнике сухие тыквенные семена; шепотом грязно ругающийся матом Сережа мелкими, но частыми глотками хлебал напиток и изредка перебивал Марину Степановну, за что получал от нее замечания. «Прояви уважение к сединам, дойдет до тебя очередь, тогда и послушаем», — поучала его женщина, чем забавляла психотерапевта, черкающего заметки в тетради. — Ты там конспектируешь, я понять не могу? — спросил онколог у Антона, но был им проигнорирован. — Совсем забыл вам сообщить. Завтра вечером я увезу Арсения на пару часов, мы решили сходить в театр. — Вдвоем? — улыбнулась добродушная Марина Степановна. — Ромка с нами поедет. Нужно предупредить Натана Федоровича… — он взглянул на регистратора исподлобья, и та смешливо притопнула ногой и изящно взмахнула пухлой рукой. — Я разберусь, не переживай.       За обеденный перерыв Антон успел рассказать коллегам о событиях минувших дней, однако о, пожалуй, наиболее ярком моменте он учтиво умолчал, зная о свойственной Марине Степановне болтливости и неумении хранить чужие тайны. Хотя, на деле ей не нужно было знать о странной ночи, чтобы увидеть изменения в отношениях между Антоном и Арсением. Эта женщина уже далеко не в первый раз доказывала, что иметь богатый жизненный опыт ничем не хуже, чем иметь психологическое образование.       Четверг тянулся резиной. Будничные дела выматывали, изо дня в день одни и те же лица начинали мозолить глаза, а пустые разговоры изрядно надоели. После обеда, когда пациенты и их родственники по традиции разбрелись по палатам, Лера и Арсений, уличенные в безделье, помогали на кухне мыть посуду. В отместку они бессовестно растрачивали мыльные средства и новые губки. Мокрые по локоть руки ловко вертели тарелки и кружки, вода шумела, стаканы скрипели, пахло ароматной химией. Мужчине милая компания Леры была весьма приятна, пусть темы их в основном не выходили за рамки бытовых историй. Медсестра вежливо интересовалась ближайшими планами, настроением, Арсений делал ей безобидные комплименты в духе: «Эта кофточка тебе к лицу», вгоняя ее в краску, — так повелось еще с начала их знакомства. До появления Антона, Леру он считал, наверное, самым близким человеком во всем хосписе, даже несмотря на то, что своими переживаниями он делился с ней крайне редко, практически никогда. Для него она была, скорее, как младшая сестра, с которой он виделся несколько раз в год на семейных праздниках. — Арсений, я хотела бы спросить вас, но мне немного неловко.       Музыкально промычав, пациент ослабил напор воды, чтобы собеседнице не пришлось напрягать голос. Лера продолжила: — Катя мне кое-что сказала, но сразу предупрежу, я ей не поверила, и поэтому решила уточнить у вас. — Я весь внимание, Лерочка. — Она утверждает, что между вами с Антоном что-то есть кроме дружбы. Что-то большее. Но ведь это бред, верно? — Верно, — спокойно ответил мужчина, споласкивая от мыла тарелку. Театрально выдохнув с облегчением, Лера залепетала: — Я знала, я не сомневалась, что Катька намудрила! Вы не подумайте, я против ничего не имею, но вы же знаете Антона.       Брошенная ею в воздух фраза заставила Арсения задуматься; прикусив щеку и вскинув брови, мужчина прокрутил вентиль крана, и наступила тишина. Опершись мокрыми руками о края тумбы, он наблюдал за стекающей в слив водой. — Что ты имеешь в виду? — спросил, запинаясь, остолбеневший пациент, и Лера, стоя с тряпкой у него за спиной, хитро глянула на его затылок. — Ну как же? Вы наверняка слышали от других врачей о его похождениях. Он тот еще ловелас, согласитесь? Кокетничает абсолютно со всеми. Тот еще тип, я бы ни за что больше не хотела иметь с ним дел. Всегда замечает к себе интерес и вертит этим в свое удовольствие ради выгоды. Я ведь, когда он тут только появился, тоже попала под его чары. Этот дьявол еще был свеж и импозантен, и что же вы думаете? Каюсь, заигрывала, но ведь он был не против! Помогала ему на ночных сменах, замолвила за него словечко главврачу, и не получила за это ничего, кроме сухого «спасибо».       Все то время, что медсестра говорила, Арсений пялился на очертания своего лица в отражении металлической раковины и не мог идентифицировать испытываемые эмоции; он возмущен, разочарован, зол, но виду не подает. — Нет, Лер, ты не права. Антон, конечно, мог тебя обидеть, в это я поверю запросто, — тебя обидеть в целом не так сложно, — но он не из тех, кто будет играться с чувствами других, он же психолог. — По-моему, как раз тот факт, что ему о работе мозга известно больше, чем другим, и должен всех нас насторожить. Он за месяц проник в ваше сознание, переворошил прошлое, настоящее — ему известны все нити, за которые он сможет дергать, когда ему вздумается. Поверьте, я его знаю дольше вашего и понимаю, о чем говорю. Вам не следует так слепо доверять ему.       Если бы Арсений мог, он, пожалуй, изо всех сил, срывая голос, закричал, чтобы заглушить ядовитые слова, изрекаемые губами медсестры. В груди кололо, доселе прямые локти согнулись и все туловище подкосилось, подобно крану в рукомойнике. «Вам нехорошо?», — послышался все тот же женский голос со стороны, и мужчина резко повернулся к собеседнице; та, не ожидая ничего подобного, охнула и всколыхнулась всем телом, отстраняясь от Арсения. — Ты заговариваешься. Не забывай, что Антон — мой лучший и единственный друг, он спас мне жизнь, и потому заслуживает доверия. Все, что ты говоришь — полнейшая ахинея. — Кажется, Катя была права, — произнесла девушка, впиваясь в Арсения холодным взглядом. Бац! От удара кулаком по столешнице стопка тарелок подскакивает и грязно шумит толстым стеклом, — тише, не горячитесь, Арсений. Я честно помочь хочу, чтобы вы не попались в ту ловушку, из которой выбраться, как показал мой печальный опыт, в одиночку будет не под силу. Давайте присядем и все обсудим.       После всего, что наговорила Лера, доверять ей какую бы то ни было информацию желания не возникало, что, собственно говоря, ни капли не удивительно. Однако она права — Арсений погорячился, раньше времени назвав ее суждения ошибочными, ведь мысли о том, что психотерапевт прекрасно знает о причинах душевных его страданий и играет с ним в кошки-мышки уже не первый день преследуют его, а, как всем известно, дыма без огня не бывает.       Необыкновенно шумная толпа в коридоре выплюнула пациента и медсестру к дверям четвертой палаты, где они, скрывшись от лишних ушей и глаз, завели затяжную беседу. Поразительно быстро девушке удалось завоевать внимание и доверие Попова, что ей польстило. Поводов рассказать Лере о ситуации у Арсения нашлось несколько: во-первых, она девушка неглупая и секреты его, в отличии от Кати, хранила бережно; во-вторых, у нее не было никакого резона делиться тайной пациента с Антоном, (так подумал сам Арсений, выслушав множество ее отнюдь не лестных рецензий о психотерапевте); ну и в-третьих, Арсений просто-напросто устал нести свой крест в одиночку, а в глазах девушки он, видимо, приметил что-то, напоминающее добрые намерения, да и волонтеров с порога гнать не принято.       Когда речь зашла о злополучной ночи, Лера, завороженная трепетным, волнительным описанием одних только пальцев Шастуна, кусала от зависти губы и хмурила темные, пушистые брови, но Арсений этого не замечал — воспоминания лишали его бдительности, затягивали в прошлое, и он не без удовольствия отдавался психологической стихии. — Зачем вы мне соврали в самом начале, на кухне? Нет ничего постыдного или удивительного в том, что вам кто-то понравился. — Как же нет, Лер? Я ношу обручальное кольцо двенадцатый год, я все еще люблю и безумно скучаю по своей жене. Нет, Лера, мои чувства к Антону — это ненормально, но и помощи у него, как у психотерапевта, я просить не могу. Мне сложно даже вообразить, что я лишусь дружбы с ним. Он мне правда дорог. — А когда вы лежали рядом, вам хотелось…поцеловать его?       Арсений завис. Вопрос — абсурд, но вполне небеспричинный. — Той ночью я боялся даже коснуться его кожи, о каких поцелуях ты говоришь? Нет, я бы не посмел так нагло нарушать его личное пространство, однако, думал ли я об этом? — голос его становился все тише и тише. — Конечно думал. Мне стыдно, но от правды не скроешься.       Длинная стрелка на часах уже успела сделать два полных оборота. На застеленной пледом койке валялась, подложив руки под затылок, Лера, а на подоконнике сидел сокрушенный пациент, непринужденно игравший с Батоном краем полупрозрачного тюля. — И все же, я не советовала бы вам ввязываться в игры с ним. Если вы почувствуете, что он проявляет к вам особенный интерес, не обольщайтесь, не поддавайтесь сладким речам. Вряд ли вы хотите, чтобы он причинил вам еще большую боль.       

***

      Смена, наконец, окончена. Давно не выдавалось у Антона Андреевича таких трудных четвергов; за один день он проконсультировал чуть ли не каждого второго пациента в хосписе, некоторых родственников и даже врачей, а все потому, что за прошедший месяц скончалось рекордное количество пациентов, и это отрицательно повлияло на общую атмосферу внутри учреждения.       Изнеможденное сердце человека останавливается, мозг умирает от недостатка кислорода, тело забирают в морг, из палаты выносят вещи покойного, меняют простыни и открывают окно, — не остается ни одного напоминания о когда-то жившем здесь пациенте, о его радостях, страданиях и печалях. Убитые горем члены семьи могли часами просидеть в комнате, ранее отведенной их мученику, и чаще всего на подобного рода мероприятия посылали контролировать ситуацию психотерапевта. За годы, проведенные на должности, Антон Андреевич привык к бесконечным слезам, внезапным исповедям и обвинениям. Все чаще замечал он за собой, что в похожих друг на друга обстоятельствах начинает говорить шаблонно, по образцу, не вкладывая в свои слова столько же искренности и сопереживания, как прежде.       Только когда пришло время собираться домой, Антон осознал, что за весь день ни разу не пересекся с Арсением. Загруженный делами он совсем забыл проведать друга, даже не поинтересовался, как у него дела, не справился о его самочувствии. Стоя перед настенным зеркалом и забирая волосы в хвостик, мужчина разыгрывал в голове диалог с пациентом, учитывая каждый мелкий риск ненароком поднять неприятную тему. Отряхнув пальто от невидимой пыли, Антон Андреевич вышел из кабинета и не спеша, несколько раз прокручивая варианты разговора в голове, подошел к дверям четвертой палаты. Пальцы уже обхватили круглую пластиковую ручку, как вдруг из-за угла женский голос позвал его по имени. Психотерапевт повернул голову и увидел Леру с тяжелой корзиной полной белья, с мольбой глядящую из-под опущенных бровей. Разочарованно вздохнув, Антон подлетел к ней, забрал непосильную ее ношу и после недвузначного жеста медсестры указательным пальцем незамедлительно направился с ней в сторону прачечной. — Спасибо, Антон, выручил. — Черт меня дернул откликнуться. Чего тебе надо? — Ничего, просто корзина тяжелая… — Пять лет таскаешь все сама, никого на пушечный выстрел к себе не подпускаешь, а тут вдруг тяжело стало. Быстрее рассказывай, что там у тебя опять случилось и отвянь, я спешу, — протараторил Антон и строго уставился на девушку, грустно сплетающую темные волны волос в косу. — Антон, тебя никто не держит. Иди, я дальше сама…       Девушка померкла и наклонилась к оставленной врачом на полу рядом со стиральной машиной корзине, чтобы рассортировать лежащее в ней тряпье, Антону стало совестно за грубость. — Ладно, извини, я просто так замотался сегодня, что не замечаю, каким тоном говорю с другими. Может, все-таки нужна помощь? Давай я пока чистое белье достану и развешаю, чтобы возместить моральный ущерб. Где оно?       Не скрывая радости, Лера мотнула головой в сторону второй машинки, и теперь они оба путались в сырых простынях. Запах порошка легко впитывался в одежду и волосы, пару раз девушка по-кошачьи чихнула, а Антон цеплялся кольцами за выбившиеся нитки. — Ты к Арсению собирался? — мужчина кивнул. — Он устал после обследования у терапевта и просил передать тебе, чтобы ты его сегодня не трогал. — Ишь, какой важный! — возмутился саркастично Шастун, встряхивая чью-то футболку. — Как он в целом? Чувствует себя хорошо? — Да даже если плохо, он не пожалуется. Совсем закрылся, задумчивый ходит, ест плохо. Невнимательно ты следишь за своим приятелем. — Да я хотел поговорить с ним о его состоянии, но он сторонится меня. — Еще бы… — себе под нос усмехнулась медсестра. «Это еще что за комментарии?», — отвлекся Антон, и девушка, почувствовав на себе взгляд озадаченного мужчины, продолжала, объясняясь, — Я его прекрасно понимаю. Когда я была в тебя влюблена, тоже убивалась и на пустом месте нервничала. Уверена, когда он узнает тебя поближе, поймет, что оно того не стоит, — надменно улыбаясь, на повышенных тонах сказала Лера и, как ни в чем не бывало, продолжила настраивать параметры стирки.       В прачечной повисла тишина, нарушаемая звонким писком кнопок. Несколько секунд Антон думал, что ему просто послышалось, но собеседница выглядела серьезно и поправлять себя не торопилась. Неужели он не ошибся? Неужели подозрения, которых он так яростно избегал, оправданы? Девушка же, довольная своей подлой выходкой, с превеликим удовольствием наблюдала за тем, как стремительно рушится мир в глазах Антона, как морщатся его лоб и нос, как он зарывается пальцами в волосы, размыкает губы и говорит с запинками: — Ты смеешься? Сама понимаешь, о чем говоришь? — Вы это до сих пор не обсудили? Как? Даже тот сон? — мужчина глянул на нее в бешенстве, призывая как можно скорее перейти к сути, — Я не верю, что вы не в курсе. Арсений рассказал мне о той смене и о сне, который он видел в бреду…       Антон оглушен, до него, наконец, дошло, и теперь он не слышит ничего, кроме хриплого голоса горящего пациента: «Не мучай… Возьми мою руку… Ты не принадлежишь мне, и я — не твой… Скажи, что не люблю тебя… Поцелуй меня», — отрывки лихорадочного помутнения сознания Арсения, проломившие рубеж сна и яви. Все эти дни психотерапевт наивно думал, что его друг видел во сне жену, что тягостные мысли о нерешенном с нею конфликте, гниющие в больной голове, не покидают и преследуют его даже в бреду. Как он ошибался! Его товарищ влюблен в него. В него! Так вот, чем он жертвует ради сохранения их дружбы, вот, о чем молчит.       Ботинки стучат о кафель — Антон бежит, останавливается около четвертой палаты и долго не может решиться войти. Лера выглядывает из щелки в коридор, коварно выжидая кульминации поставленного ею спектакля, но что-то идет не так. Лоб и левая рука мужчины беззвучно врезаются в дверь, а правая нерешительно нависает над круглой фурнитурой, челюсть намертво сжимается, глаза будто бы глядят сквозь жесткий металл рентгеном. «Даже если я сейчас войду туда, что я могу сказать ему?», — вопрошал Антон, проклиная себя за все неосторожные, двусмысленные намеки, сбившие Арсения с толку и породившие в нем ошибочные суждения о психотерапевте. Врач был готов биться головой о стены, но на деле обреченно вздыхал, отлипая от входа в палату. Не обратив внимания на прощание Марины Степановны, Антон поспешил уехать домой, оставив, как он думал, проблему завтрашнему дню, однако впереди его ждала целая ночь, в тишине которой ему предстояло тысячу раз пожалеть обо всем, что не было сказано и сделано.

***

      Завтрак на американский мотив, свежий ароматный хлеб, горячий чай с лимоном и познавательная передача о жизни в Альпах — так началось утро пятницы в доме Шастунов. Не веривший своему счастью мужчина, кажется, не мог до конца прийти в себя: впервые за два года он сидит с семьей за одним столом. Лохматый Рома кладет в рот вилку с кусочком бекона, Ира, терпко улыбаясь, рассказывает Антону о новом проекте на работе, и даже позволяет держать ее руку. Словно и не было грязных обвинений в измене, женских слез и прочих ужасов прошлого. Он боится вставить слово, чтобы не нарушить идиллию, он боится, что это лишь сказочный сон, и звон будильника безжалостно выбросит его в квартиру, где еще совсем недавно он в порыве гнева разбивал в кровь костяшки о деревянные карнизы. — Ром, доедай быстрее. До школы полчаса ехать, — торопила Ира, и мальчик, дожевывая на ходу кусок яичницы, бежит в прихожую одеваться. Мило глядя сыну вслед, женщина встает и хочет пойти за ним, но чувствует, как теплые пальцы обвили ее тонкое запястье. Она поворачивается к Антону; тот тоже поднялся с места и приблизился. — Ир, скажи, это все взаправду? — широко раскрыв покрасневшие глаза, особенно блестящие в это пятничное утро, спросил Антон. — Мы с Ромкой поговорили, и он заставил меня взглянуть на все под другим углом. — Это значит, ты дашь мне второй шанс? Боже, Ира, — он чуть подался вперед и приподнял женские руки к своим губам, ласково целуя белые пальцы и ладони. Он еле слышно отрывисто смеялся, его влажные длинные ресницы дрожали, — ты воскресила меня! — Постарайся сделать так, чтобы я об этом не пожалела, — ответила женщина с долей скептицизма и, погладив Антона по щеке, вышла из кухни.       Рассеянный, как это часто бывает утром, мальчишка, возмущаясь вслух, искал свой шарф, пока Ира доставала из сумки ключи от машины. Красное от нежного прикосновения Иры лицо мужа появилось в прихожей, и она снисходительно улыбнулась. Крепко обняв обоих, Антон пожелал Роме удачи на занятиях, а Иру попросил поскорее приехать домой, чтобы она успела к обеду. «Только не макароны», — донеслось эхом из подъезда вместо прощания. Не теряя ни минуты, Шастун набрал номер Арсения и с нетерпением ждал ответа. — Арсений, ты уже проснулся? — И тебе доброе утро, Шаст. Допустим, я проснулся. Хорошо, что ты позвонил, мне нужно кое-что тебе сказать. — Подожди, подожди, сначала я, — с детской радостью сказал Антон и, набрав побольше воздуха в легкие, начал, — Ира простила меня. Арс, представь себе, она простила меня! Мне кажется, я сейчас сознание потеряю. Боже, два года… Два года мне потребовалось, чтобы вернуть ее, и у меня получилось! — Я в тебе не сомневался, — мягко отвечал Арсений, широко улыбаясь, — поздравляю. Ты рад?       «А рад ли я?», — замешкался на мгновенье Антон, но с мыслей его сбил смеющийся Арсений: — Глупый вопрос, конечно ты рад, я же слышу по голосу! А главное, как же удачно все складывается, раз вы помирились, то можете идти в театр вместе, всей семьей. — В театр? — переспросил удивленно Антон, как будто не расслышал. — Ты раздобыл еще билет? — Нет, ты не понял. Вы идете втроем, без меня.       Молчание. Потупив в стену, Антон чуть напрягся и взволнованно затрещал: — Что случилось, Арс? Ты передумал ехать? В чем дело? Не пугай меня. — Вот ты паникер, Шаст, я с тебя не могу, — Арсений нервно кусал губы, взгляд его бегал по палате, желая зацепиться за что-то, сконцентрироваться на определенном предмете, чтобы зафиксировать мысли и продолжить разговор, — вчера терапевт назначил мне обследование, и я, к сожалению, просто-напросто не успею на спектакль. — Тогда давай перенесем все на другой день… — Антон, — перебил его Арсений раньше, чем тот успел бы предложить что-то дельное, — сходите втроем, я тебя умоляю, ну не тупи. Когда вы в последний раз куда-то выбирались вместе? Поверь мне, вам это пойдет на пользу. — Серьезно сделаешь это ради меня? Черт, Арс, ты…у меня нет слов. Спасибо. — Нет, одним «спасибо» ты не отделаешься. Хватай ручку и записывай: вечером, когда приедешь на смену, привезешь мне два…нет, три шоколадных батончика, орешки со сгущенкой и игрушку для Батона, а то играть с занавесками — дело не королевское. Все понял? — Да, Арс, будет сделано! — хохотал в трубку Антон. — Тогда до вечера.       В такт гудкам бьется сердце. Арсений сидел на койке сгорбленный, повесив грузную голову, пальцы сплелись на темноволосом затылке, локти прильнули к коленям. Закрыв глаза, он видит не психотерапевта, но лучезарного Антона, товарища, сумевшего наконец изловить давно улетевшую птицу-счастья. Теперь с ним все будет в порядке: он снова сможет засыпать в объятиях возлюбленной, без надзора укоризненных глаз общаться с сыном в любое время суток, и не бояться проклятого одиночества. Губы вытягиваются в широченную улыбку, оголяя зубы. Арсений рад за Антона и, наверное, поэтому, как убеждает он себя, из уставших голубых глаз его текут жгучие слезы. Беззвучно хныча, пациент в нервном припадке стучал пяткой по полу; голова раскалывалась от тишины.       «Господи, что со мной не так?».

***

      «Дорогие зрители, мы приветствуем вас в нашем театре. Убедительная просьба отключить мобильные телефоны на время спектакля. Напоминаем вам, что фото- и видеосъемка запрещены. Благодарим за внимание. Ваши аплодисменты — мы начинаем!».        Ослепительные прожектора устремили потоки света к полукруглой сцене, обставленной театральными декорациями. Антон кладет ладонь на руку жены, и та, переворачивая свою, скрепляет их пальцы в замок. По телу приторным медом растекается приятное тепло, и мужчина ощутил ту унесенную годами юношескую страсть к жизни: краски стали насыщеннее, воздух слаще.       Сцена жила. Будничная суета, охватившая актеров, вызывала на лице зрителя улыбку. Начитанный Ромка сравнивал в уме персонажей, которых он создавал в своем воображении во время чтения, с актерами, Ира и Антон посмеивались над комичностью происходящего. Проворная женщина, игравшая главную героиню, была стройна, харизматична, а ее голос не резал слух. Мальчишка наклонился в сторону, к отцу и сказал, что вот-вот начнется его любимая сцена в прачечной Газолина, и Антон, вспомнив содержание второй картины, и сам подключился к ожиданию. — Уже и забыла, каково это, смотреть спектакли вживую, — отозвалась шепотом Ира, — помнишь, когда мы были еще студентами, для места свидания выбрали театр теней? — Помню. Ты потом неделю ходила, оглядываясь, и меня пугала, что моя тень за мной не повторяет. А помнишь, в каком восторге Ромка вернулся после школьной поездки в ТЮЗ? Я от него таких длинных критических этюдов ни разу не слышал.       Муж и жена коротко переглянулись, рука Антона сжалась сильнее. Прогремела трагичная музыка, и в зойкину квартиру вваливается Обольянинов. — Зоя, Зойка! Можно? — восклицает мужчина, шатаясь и спотыкаясь.       По привычке Антон начал щуриться, всматриваясь в новое лицо, приковавшее внимание зрителей. — Пап, ты это видишь? — прошептал озадаченно Ромка. — Только если и ты тоже…       В расстегнутом приталенном жилете, надетом поверх накрахмаленной белой рубахи, и широких брюках лежал на реквизитной кушетке никто иной, как Арсений, исполнявший в вечернем спектакле роль Обольянинова Павла Федоровича.