Диагноз: агапэ

      Апофеоз. Под громкий шум аплодисментов весь актерский состав выстроился в два ряда, пытаясь уместиться на небольшой сцене, держа друг друга за руки. Антон медленно встал вместе с остальными зрителями, не отводя любопытного взгляда от своего пациента, лучезарной улыбкой озарившего зал ярче любых софитов. Вымотанные двухчасовым показом артисты дружно кланялись и хлопали любезному зрителю в ответ; высокая девушка, сыгравшая главную роль, на носочках подбежала к Арсению, вывела его на первый план и коллеги, почти одновременно обернувшись на него, посвящали ему свои рукоплескания, на что смущенный мужчина неловко поклонился и, подняв руки в воздух, сделал несколько шагов назад, возвращаясь в строй. Сцена опустела, а за ней осиротел и зрительный зал.       Пробираясь сквозь одухотворенную толпу, Антон вместе с семьей вышли в переполненный холл. Заметив особенное удивление на лице мужа и сына, Ира, наконец, решила поинтересоваться, что же их так потрясло в увиденном. Собрав кое-как непослушные мысли в кучу, мужчина попытался объяснить ситуацию, что выходило у него смутно, а сам выискивал среди лиц самого разного толка «Обольянинова». Голоса низкие и высокие, мужские и женские, скрипучие и детские гудели, словно они находились не в театре, а на станции метро, но все умолкло, когда Ромка дернул отца за рукав и указал пальцем в сторону узкой белой арки в стене, — там стоял Арсений, вовлеченный в разговор с тучным мужчиной в сером костюме. Заприметив приближающегося психотерапевта, артист просиял и что-то шепнул собеседнику, после чего тот тут же неуклюже повернулся к посетителям. — Арсений Сергеевич, это было невероятно! — произнес как мог сдержанно Рома, но по лицу его заметно, что он безумно рад был понаблюдать за игрой папиного приятеля. — Вот видишь! — воскликнул гордо седой незнакомец и похлопал смутившегося Арсения по плечу. — Если мне не веришь, поверь неискушенному взгляду юного зрителя. Вам, надеюсь, пришелся по нраву спектакль? — спросил он у старших, с возвышенной физиономией приглаживая белые свои волосы. — Мы отлично провели время, — приветливо отозвалась Ира и обратилась к Антону, все еще смотрящему на Арсения, как на мираж, — Антон, может, ты нас познакомишь, или так и будем стоять?       Очухавшись, мужчина замешкался и задумчиво промычал, будто напрочь забыл имена всех присутствующих. — Да, конечно. Ира, это мой друг Арсений. Арсений, это моя жена Ира.       Попов широко улыбнулся и пожал женщине руку. «Теперь я понимаю его, — думал Арсений, рассматривая ее с головы до ног, — я бы на его месте за нее тоже боролся, себя не жалея». — Наслышан, очень приятно наконец увидеть тебя. Что ж, позвольте представить директора театра, — Арсений переглянулся с незнакомцем и печально вздохнул, вспоминая когда-то ничем не омраченное прошлое, проведенное под прицелом зрительского взора, — Константин Григорьевич, это мой врач-психотерапевт, я вам о нем говорил. Антон Андреевич, — сказал мужчина, привлекая внимание витавшего в облаках друга, — рад, что вы с семьей нашли время заглянуть в нашу скромную обитель.       Пока Антон думал, как лучше ему ответить, затянувшееся неловкое молчание разбил показательным кашлем Константин Григорьевич: — Арсений, как ты смотришь на то, чтобы провести для твоих друзей экскурсию? Вот! Смотри, как у парнишки глазки заблестели! Пройдемте со мной, покажу вам мир закулисья.       Чем дольше бродили они по коридору, тем тише становился людской гул. Под пятью парами сапог стучал паркет, на стенах пастельно-желтого цвета висели фотографии со старых спектаклей, портреты актеров, служивших в этом театре, где-то мелькали репродукции известных картин. Шторы на высоких окнах выглядели безобразно из-за многолетней потрепанности и мелких катышек. Судя по всему, значительная часть бюджета ушла на громоздкие, вычурные люстры, совершенно не вписывающиеся в общий интерьер помещений. Довольный директор, по-отечески приобняв Иру за плечики, с чувством, с толком, с расстановкой читал наизусть Фамусовкий монолог, самого себя забвенно поправляя с подачек придирчивого Ромы, и Ира, не зная, как остановить безумный словесный поток, из вежливости не раскрывала рта. Антон с Арсением шли позади молча; картина маслом: врач смотрит на Арсения, а Арсений, охваченный теплой грустью, глядит в затылок Иры. — Не могу поверить, что ты решил так меня обдурить. К чему был весь этот цирк с билетами? — ворчал психотерапевт так, чтобы его не услышал никто, кроме очаровательного нахала, до сих пор не переодевшего театрального костюма. — Хотел удивить тебя, — улыбнулся удовлетворенно артист назло взбешенному Антону, раздраженно хрустящему пальцами в карманах брюк, — видел бы ты свое лицо, Шаст. Твоя реакция оправдала все-все мои ожидания. — Я тебе это припомню… — процедил сквозь зубы со злой до комичности гримасой Антон, вызвав у Арсения вспышку язвительного смеха.       Вслед за разгорячившимся директором разношерстная компания завернула в единственную открытую дверь, где кучками толпились мужчины и женщины в старомодных одеждах: они выпрямляли искусственно кучерявые волосы, умывали разукрашенные лица, — в двух словах, со спокойной душой выходили из прописанного образа. Для Ромы наяву увидеть, как персонажи, только что прожившие свою историю на сцене, перевоплощаются обратно в самых обыкновенных людей, ничем не примечательных, но, безусловно, талантливых, был опыт уникальный и умопомрачительный; а вот на Арсения суета гримерки навевала если не тоску, то кипящую в крови ностальгию. Не меньше десятка различных парфюмов пропитали воздух, ткани, мебель и, скорее всего, даже стены, у столиков с зеркалами по двое, по трое теснились артисты, хохоча и ругаясь, а женщина, что буквально десять минут тому назад была обворожительной Зоей Пельц, курила тонкие сигареты в обществе ее товарищей по ремеслу азиатской натуры. На Константина Григорьевича по привычке никто не обернулся, и, только когда он, простирая в стороны руки в пригласительном жесте, добродушно попросил гостей чувствовать себя как дома, присутствующие, не отвлекаясь от рутинных мелочей, хором поздоровались с чудаковатым директором. — Никогда не был по ту сторону искусства… — рассуждал вслух изумленный подросток.       Приятной внешности молодая девушка, на вид ей было не больше двадцати пяти, не заметив, что в гримерке есть несовершеннолетние, занесла высоко над головой руку с бутылкой водки и, застыв в позе Статуи Свободы, в нецензурной манере предложила коллегам отпраздновать окончание рабочего дня, и жаркий порыв ее был моментально подхвачен. Столпившиеся вокруг нее актеры, кто в пальто, а кто в одном исподнем, как один подставляли звенящие рюмки и пили прозрачную желчь; не присоединилась к непотребству только «прима», тушившая дымящийся бычок о железный браслет на неизящном своем запястье. Вальяжно пройдя мимо бесстыдных самодуров, женщина остановилась рядом с Ромой и в деревянной улыбке вытянулся ее маленький рот. Инстинктивно подхватив сына за локоть, сраженная грязным зрелищем Ира прижала его к себе, пытаясь, видимо, оградить от дурного влияния. Черноволосую артистку предосторожность женщины неприятно задела. — Вы к кому, милейшие? — ко всеобщему удивлению вежливо спросила она, поправляя недлинную бархатную юбку. — Это Наташа, — представил ее немедля Арсений, и та игриво взглянула на него из-под длинных темных ресниц. Мужчина повернулся к Роме, — если вдруг у тебя есть какие-то вопросы, то лучше задать их ей. Из всех, кто есть в этой комнате, она самая опытная, лояльная и, как видишь, трезвая. — Вы не обращайте внимания на этих обалдуев позади меня, — нарочито громко говорила Наталья, дабы вызвать угрызения совести у коллег, и, о чудо, ее план имел успех: рюмки были отложены, бутылка спрятана в закрома дубового шкафа, — не все актеры — алкоголики. Мы пьем, потому что театр наш держится только на добром слове, и каждый день мы рискуем остаться без работы.       Мальчишку поразила не прямолинейность возмущений актрисы, а бесстрашие в темно-синих глазах: будто бы и не стоял в метре от нее с суровым видом директор, которого напрямую оскорбляли ее грубые высказывания, завуалированные нежным тоном. Беспокойство одолело Иру и Антона: они точно не ожидали, что актеры, скрываясь от лишних глаз, по-черному выпивают, а знакомить сына со всеми прелестями непристойной жизни не торопились. Будто в поиске объяснений и поддержки психотерапевт уставился на стоящего ошую него Арсения, но тот только прокручивал пуговицы на пожелтевших манжетах. Тем не менее, Наталья, заправляя за уши короткие пряди волос, продолжала: — Бессмысленней самого пьянства только его слепое осуждение. Мир за пределами сцены все такой же серый и гнушается над нами; мы все еще жалкие ничтожества. Видел бы ты нас лет шесть назад: полны сил, надежд и пурпурных, заоблачных мечтаний о славе. Бескрайний мир театрального искусства манит своей утонченной красой, но стоит только ступить на эти на обетованные земли, почва под ногами разверзается, и ты летишь на дно огненной геенны, и нет даже малейшего шанса на спасение. Они дебоширят, потому что все до единого сгорели во пламени ожиданий собственных и родительских; они бездарности, недоросли в мире искусства, замурованные в стенах этой разваливающейся дыры, которую наш «искусник», — она устало посмотрела на директора, закипающего, как чайник на плите, — с фальшивой гордостью зовет театром. Моя бы воля, я давно бежала бы отсюда, как сделал Арсений много лет назад. Ты помнишь? — обратилась к мужчине Наталья, кашляя. Опустивший глаза Арсений тихо кивнул, и она, нацеленная теперь на него, говорила чуть более задорно, — Глядя на ваши пораженные лица, предполагаю, вы не знакомы с приключениями вашего приятеля? Я расскажу, если он доселе этого не сделал. Я тогда еще юной студенткой практиковалась на курсах в Омском театре, где и познакомилась с голубоглазым Агнецом. Проговорив с ним несколько часов, у вас могло бы сложиться впечатление, что обедает он молодильными яблочками, и поэтому так хорошо сохранился со времен Александра I: речь, движения, манеры — все не от мира сего. Но его приятным обществом мы наслаждались недолго, вскоре он исчез с радаров. Спустя несколько лет я впервые встретила его на свадьбе моего дяди, на которой он был ведущим. Не скрою, мы все от смеха валялись. Потом я уехала в Москву, звала его к нам, в «подающий надежды» уютный театр, но он ни в какую; о, знала бы я, от какой беды он себя уберёг. — Достаточно, — прервал ее тираду Антон, утомленно вздыхая, — мы вас поняли. Спектакль был замечательным, благодарим, но свою личную жизнь, прошу, держите при себе.       Ира с благодарностью коснулась свободной рукой спины мужа так, что заметил это лишь стоящий рядом Арсений. Выпрямившись, Наталья молча развернулась и как ни в чем не бывало отошла к креслу, в котором вновь закурила, запрокинув голову. — Кто вы такой? — спросила она. — Кто я? — ткнул пальцем себе в грудь Антон. — Я врач. — Тоска… вы идентифицируете себя по профессии — жаль. Сходите к психологу, мой вам совет. — А кто вы такая, чтобы я следовал вашим советам? После даже короткого отрывка из вашей биографии, я делаю вывод, что вы явно не авторитет. — Однако вам есть чему у меня поучиться.       Ослепленный женской наглостью Антон зло рассматривал ее худощавые длинные ноги в тонких, полупрозрачных черных колготах, вытянутые до выпрямленных колен, но она не ощущала на себе его глаз, пуская в потолок клубы необыкновенно густого сигаретного дыма. От вони Арсению стало дурно, он нездорово пожелтел и прильнул спиной к стене, постепенно продвигаясь к выходу. — Чему же например? — негромко спросил Антон, требуя реванша.       Актриса, не двигаясь, словно реалистичная восковая фигура, подражая ему, так же негромко ответила: — Не стану говорить об этом при детях и… вашей, по всей видимости, жене. Арсений, далеко собрался?! — крикнула женщина, возвращая голову в нормальное положение. Все обернулись на Попова, уже почти покинувшего гримерку; теперь психотерапевт заметил, как изменилось лицо пациента, и озабоченно подошел к нему, загородив выход. — Ба! Табак. Пропустите его, иначе сознание потеряет, — лицо, тон и движения ее расслаблены.       Тяжелые пальцы в перстнях впились в надплечья Арсения, и он вздрогнул от пронесшейся по телу армии мурашек. Стремительным шагом мужчины вышли из душившей пациента комнаты, оставив за спиной споривших и вздыхавших.       Когда они завернули за угол, Арсений увильнул из хватки мужчины и недовольно прошипел в ответ на внезапную опеку со стороны врача; убрав с лица темные волосы, мужчина отстранился от напористого друга, стараясь удержаться на ногах. К его неудаче, Антон, игнорируя желание пациента держать дистанцию, практически вжимал его в желтую стену. От переживаний лоб его покрыли морщины, а зрачки не могли зафиксироваться на голубых глазах напротив. — Тебе плохо? Воды? Пойдем на улицу, там свежее. — Замолчи, прошу, — огрызался Арсений раздраженно, — от твоих бесконечных рачений у меня будет мигрень. Не стой так близко, мне воздуха не хватает. — Я же предлагаю тебе выйти и проветриться, зачем отказываешься? Давай-давай, не ломайся. — Ради всего святого, Антон, угомонись, я в порядке, отойди от меня.       Поняв, что спокойного разговора может и не выйти, кучерявый прикусил изнутри нижнюю губу и послушно отдалился, с досадой глядя на зеленого приятеля. Руки пациента опущены вдоль туловища, но у Антона отличное зрение, и он видит, как трясутся кончики узловатых пальцев. Несколько секунд они вдвоем молча делили воздух в желтом коридоре, пока их не прервали сбежавшие от актеров-хулиганов Ира и Рома. Под большим впечатлением подросток с округленными глазами что-то без конца говорил, активно жестикулируя, и мать изредка кивала. — Простите, что так вышло, — стушевался Арсений, делая вид, что с ним все в порядке, — Я давно не был здесь и о подобных порядках не слышал. — Шутите? Наталья просто замечательная! — заявил Рома, кое-как подбирая слова. — Она могла бы стать прототипом для персонажей Достоевского: мрачность, прямота и отчаяние — фантастика! — Ира, — позвал затуманенную напрасными опасениями женщину Арсений, и та неловко улыбнулась, — я чувствую, что вместе с остальными актерами ты возненавидела и меня. Мне, наверное, стоит объясниться с тобой… — Я согласна с Антоном, — перебила его Ира, — спектакль был отличный. Надеюсь, ты не похож на своих коллег; по крайней мере, со слов моих сына и мужа у меня складывается о тебе положительное впечатление, — пусть оно и останется таковым.       Вымотанный актер благодарно обнял женщину рукой. В ходе короткой беседы Ира с сыном решили ехать домой, а Антон — задержаться в театре и подождать пациента, чтобы вместе вернуться в хоспис на ночную смену. Расцеловав друг друга на прощание, семья разделилась.       На краю сцены, свесив ноги, сидел бледный Арсений, и в очках его отражался пустой зрительный зал. Из всех светильников горела только одинокая лампочка над примостившимся к стене старомодным фортепиано, и в ее лучах по дощатому полу прохаживался Антон, до этого момента ни разу не стоявший к кулисам спиной. — Как бы я на тебя не злился, сыграл ты роскошно. — Можно сказать, я сегодня вышел на бис, правда, спустя лет двадцать. В молодости я уже участвовал в этом спектакле, и тогда я тоже играл Обольянинова. — Помню, ты уверял меня, что у тебя нет никакого желания возвращаться на сцену. Что же заставило тебя передумать?       Арсений повернул голову на собеседника и поймал его теплый взгляд. — Говорил же, хотел удивить тебя, — отвечал он с ухмылкой, скрывая за добродушием режущее его негодование: окутанный оранжевым свечением чахлой лампы, доктор был, как и прежде, неотразим. Его кожа отливала бронзой, а глаза — два сверкающих изумруда. — Я серьезно, Арс, мне интересно. — Ладно, мне просто неловко было отказывать Наташе, тем более, этот театр и правда на волоске от краха, и я захотел помочь по старой дружбе. И вообще, мне не так долго осталось, чтобы отказываться от интригующих авантюр. Считай, с этого дня я Карл Аллен.       Помрачневший вдруг Антон с тяжелым вздохом сел рядом с другом и стал вслух считать бардовые кресла, наполнявшие зал, оттягивая момент. Он пытался сформулировать в голове начало фразы, но единственное, о чем он мог думать — запах, который источали смольные волосы сидящего подле него мужчины. Боковым зрением он заметил, что Попов во всю расстегивал реквизитную жилетку и позже сбросил ее на пол перед сценой, оставшись в чуть помятой, слегка просвечивающей белой рубашке с пышными рукавами. — Ты похож на аристократа или какого-нибудь пижона из средневековья. — А мне нравится, — наигранно обиженно ответил Арсений, выгибая причудливый воротник.       «И мне», — подумал про себя Антон, но вслух сказать не решился.       Лампочка потухла, и все, что окружало их, мрак укрыл плотным своим плащом. Молчание прервать никто не решался, и в этой густой тишине Арсению показалось, что он слышит бешеное, неровное сердцебиение врача. Глаза все никак не могли привыкнуть к неблагоприятным условиям, но спустя пару бесконечных минут мгла постепенно рассеялась, и обозначились черты лиц, кулис и плывущих рядов кресел. Щеки робкого актера пылали, но тьма утаила эту незначительную деталь ему на радость. Ему было хорошо: он давно не оставался с Антоном наедине, давно они вместе не молчали.       Прикосновение. Парни смотрят друг на друга, но не видят ни зги. Арсений не дышит — на его колене лежит ладонь психотерапевта. Едва ощутимый импульс поразил мужчину сквозняком: может, ему это только почудилось? Но свет загорается, не оставляя от черного тумана даже легкой дымки, и материализует недостойную, наивную фантазию. Непоколебимо спокойный Антон подсел ближе, не оторвав от ноги мужчины своей руки, и долго и пристально смотрел на его бледно-розовые губы. С каждой секундой затея ему казалась все более абсурдной. «Так я сделаю ему больно. Нужно остановиться, пока не наломали дров», — пластинкой заело у него в голове.       Арсений изумлен. «Решил меня помучить? Поиздеваться? Чего ты добиваешься?», — мысленно кричал на друга мужчина, пока сердце его разрывало от нетерпения. Теперь, когда он к нему так близко, его охватил страх. От одной мысли о поцелуе становилось дурно и душно. Кажется, он никогда не был так взволнован и смущен мужским обществом. Вспыхнувшая в груди страсть была в новинку, чудным нонсенсом для посвятившего всю свою жизнь отношениям с женщинами Арсению.       Врач медлит; он прикован к осунувшемуся лицу, не смеет отвернуться. Лезвие гильотины уже занесено над их шеями, и обратной дороги нет. «Зачем, подонок? — ругался на себя врач, — Он так смотрит на тебя, словно ты — драгоценный идол, опомнись! Что будет с вами после? Как вы сможете смотреть друг другу в глаза? А как же Ира? Рома? А что насчет его семьи? Кто ты такой, Антон? Кто?».       Тусклый источник света на грани перегорания: лампочка начала мигать. На красном лице Арсения расцвела грустная улыбка. Стрелки на часах замерли. Он коснулся своих губ кончиками холодных пальцев, тревожно дрожащих, и нежно, опасаясь, что жест его будет воспринят агрессивно, ими же коснулся мягких губ Антона и почувствовал, как те разомкнулись в отрывистом вздохе.       Свет погас.