Диагноз: агапэ

      Май стоял жаркий и солнечный: показатели термометра нередко переваливали за двадцать семь градусов в тени. Голубые лопасти вентилятора медленно крутились, обдавая прохладным, но по-прежнему тяжелым воздухом спальню. Пока Арсений по утренней традиции запивал нагревшейся на солнце водой таблетку парацетамола, растрепанная спросонья Кьяра прижимала к уху его телефон и застенчиво разговаривала с Антоном Андреевичем. Они лежали в кровати, откинув в сторону жаркое одеяло. Поставив пустой стакан на пол возле постели, мужчина обнял девочку, чуть придвинул к себе и ласково поцеловал в затылок. Нежные ручки вернули трубку отцу. — Арс, когда твою принцессу с моим знакомить будем? — Что, решил детей наших сосватать? Смотрю, ты очень упорно пытаешься навязать нам свою фамилию. Думаешь, со мной не вышло, с мелкой прокатит? Маньяк, идея тебя съела.       Из динамика донесся смех Антона, а Кьяра возмущенно сморщила нос — выходить замуж за незнакомца она определенно не спешила. — Сегодня дел навалом… До работы надо заехать в магазин и купить подарок маме, потом еще и в школу к Ромке, на родительское собрание. Сколько можно мусолить тему с этими экзаменами, до них еще года два, чего рыпаться? — Нас тоже класса с шестого начали дергать по этому поводу. Остается лишь смириться. Маме от меня поздравления передавай, если не забудешь за две недели, разумеется. — Передам, конечно, но она тебя знать не знает, чудила. Привезти тебе из Воронежа что-нибудь? — Магнитик на холодильник с Васькой, как договаривались.       Из душевой вышла Алена с закрученным на голове полотенцем. Протирая глаза, женщина бродила по комнате и что-то искала, а когда увидела, как Арсений с Кьярой трогательно валяются на подушках в обнимку, устало вздохнула. — Сень, ну мы же в школу опаздываем! Полежать еще успеете. Кьяра, вставай, иди умываться, давай-давай!       Дочь послушно кивнула и без особого энтузиазма лениво вышла из спальни, оставив родителей вдвоем. «С Антоном поздороваешься?» — спросил Арсений и, получив удовлетворительный ответ, протянул ей руку с телефоном. Жена перекинулась с его приятелем парой вежливых фраз и, вдруг услышав какой-то шум на кухне, поспешила на звук.        — Знаешь, Кьяра вчера расстроилась из-за прыща на носу. — Понимаю, Ромка тоже стрессовать начинает. Как быстро они растут, кошмар. Казалось, вчера за ручку в садик водил и сопли вытирал ему. — Начинается подростковый период, когда они становятся нелепыми и грустными. Ей же будет нужна моя поддержка в тяжелые моменты, советы отцовские. А кто ее от этих выродков-недоучек ограждать будет? Кто защитит? — Ты снова начинаешь паниковать, ну-ка, вместе со мной сделай вдох-выдох…вот, молодец. С Кьярой все хорошо будет. Она же копия тебя — смекалистая и проходу никому не дает. Ты видишь, какой у тебя ребенок смышленый, — Антон всеми способами пытался успокоить и обнадежить больного, и его утешающий голос рассеивал тревогу, — помнишь себя подростком? А девчонок тогдашних? Они всегда решительнее, смелее, толковее, рассудительнее в конце концов! Она никогда не будет одна, я тебе обещаю за этим проследить. А теперь поднимайся и отвези ее в школу. И поцеловать в нос не забудь, чтобы прыщик поскорее прошел! Давай, не кисни там, Арс. Целую. — Целую, — в шутку усмехается Попов, отключаясь.       На сборы понадобилось около тридцати минут. Арсения совсем не беспокоил его внешний вид, а вот за женой и дочерью он ухаживал, как за самыми чуткими, хрупкими цветами: расчесывал и заплетал в косу темные волосы Кьяры, помогал ей надеть на плечи рюкзак, упаковывал в небольшие контейнеры обед для Алены, поправлял ее кардиган тонкой вязки, похожий на паутинку, одним словом — хозяйничал.       С момента своего возвращения он, как и обещал, посвящал каждую минуту, не отравленную болью, заботе о родных. Не упускал возможности лишний раз взять Алену за руку, полюбоваться ею, прогуляться вдвоем или с дочерью на свежем воздухе. Женщина же в свою очередь смирилась с нежеланием Арсения проходить химиотерапию и оставила тщетные попытки навязать бесполезное лечение. Так разбитая семья получила шанс на спасение.       Впервые прильнув к жене после затяжной разлуки, Арсений в очередной раз убедился, что его любовь к психотерапевту была скорее исключительным в своем роде нонсенсом, отчаянным влечением к благородному спасителю. Нет смысла отрицать — пациент искренне скучал по улыбке, запаху, смеху и своенравному характеру сдержанного релятивиста, однако не чувствовал себя опустошенным после отъезда. Словно Антон был его Ангелом-хранителем, вовремя протянувшим руку помощи потерявшему надежду смертнику и направившим его на истинный путь.       Довольно скоро Алена была в курсе всего произошедшего с Арсением за те месяцы, что прожила она в неведении и пустой злобе. Разумеется, о поцелуе и неестественной своей симпатии мужчина из благих побуждений умолчал, а вот о чудесном враче наслушалась она столько восторженных отзывов, что просто не могла не познакомиться со спасителем и его женой; Поповы и Шастуны поразительно быстро сблизились вопреки страху Арсения навсегда потерять контакт с Антоном из-за недюжинного расстояния и даже планировали совместный досуг на время приближающегося летнего отпуска. В жизни наступила гармония, о которой каждый мечтал.

***

      На веранду вышла с пустым ведром и граблями в руках регистратор, прикрывая глаза от палящего в лицо солнца. Субботник в хосписе в этом году выпал на среду. Марина Степановна была полна энтузиазма и желания наконец отвлечься от бумажной рутины и заряжала позитивом всех вокруг. Пациенты рассыпались по территории и уже во всю гребли, мыли и поливали.       В плетеном кресле в углу террасы сидела окутанная тенью незримой печали Катя. Женщина многозначительно смотрела вдаль, подобно Ярославне, и разве что не плакала. — Мученица ты моя ненаглядная! — с сарказмом громко произнесла Марина Степановна, и дежурная, подскочив от испуга, перекрестилась, — Чего кручинишься? Ждешь, небось, пока по тыкве надают. Лопату в руки и айда со мной в огород! Нечего сидеть сложа лапы. — Неужели тебе ни капельки не жаль? — изнывала она театрально, потирая взмокший от жары лоб. — Было бы об чем жалеть! Не пойму я, чего ты такая недовольная: Антошенька дела семейные свои поправил, Арсений больше по дому тосковать не станет. Что еще для счастья нужно? — Ой, ничегошеньки ты не понимаешь, Ма-ри-ноч-ка… Они же не смогут долго друг без друга! Помнишь, как мы их в буфете по утрам караулили? Твой к моему за завтраком подсядет, улыбается ему так лучезарно, а тот и тает весь, тает! Или не заметила ты той самой заветной искры! — Господи, опять ты за свои сказки! Дура ты, вот что хочу я тебе сказать. Везде-то ей надо романтики сыскать, в каждом то взгляде она подвох видит. Тяжело наверное жить в этой твоей бесконечной конспирологии. — Да ты, карга, просто давно любви не видала!       В Катю прилетела половая тряпка. В возмущенную перебранку вмешался расплавленный под пеклом Станислав Владимирович, суровым свистом окликнувший ссорящихся на пустом месте женщин. Смирившись, дежурная отобрала у Марины Степановны грабли, и они, пихая друг друга локтями, подошли к онкологу. — Только языками чешут, а дело то стоит, дамочки. Вас надо друг от друга изолировать, обязательно. — Станислав Владимирович, но ведь я же не сумасшедшая, клянусь Богом!.. — Не приплетай сюда Бога, окаянная! — перебила регистратор, складывая в ведро сухую траву. — Сережа со мной согласен, и Лерка подтвердит. Было в их, как вы говорите, «дружбе» что-то особенное. Дайте волю своей фантазии!       На женщину только смотрели косо и хихикали, но она твердо настаивала на своем и верила, что страдания пациента из четвертой палаты были от большой любви.       Жизнь в хосписе мало изменилась после того, как в нем освободилась еще одна койка. Регистратор продолжала сплетничать с вечно флиртующей Катей, к работе вернулась из недолгого траура Лера, а сбривший бороду психотерапевт ежедневно консультировал смертельно больных.       Об Арсении при Шастуне говорили неохотно. Стоило кому-то в его присутствии поднять эту тему, как тот поспешно ретировался и увиливал от обсуждений, пробуждающих в нем грустные или, наоборот, приятные воспоминания — и те и другие заставляли скучать по встречам и объятиям. Теперь, когда его странный друг не так близко, как прежде, он осознал всю ценность каждого проведенного с ним часа.

***

      Семейные застолья хороши не только домашними настойками и едой: когда все близкие родственники собираются вместе в одной комнате, ты каждый раз возвращаешься в детство, радостное и беззаботное. Рядом с любимыми забываются хлопоты, проблемы, чувствуешь себя в безопасности и кажется, будто впереди тебя ждет еще не одна такая встреча.       Тарелки порядочно опустели, — а с едой в этом доме по-другому и не бывает, — на дне рюмок краснели остатки дорогого сухого вина. Чуть уставшая от затяжных посиделок Майя Олеговна, Антон и его дядя, приехавший на праздник из Липецка, втроем запевали советские песни, а Рома снимал их на видео, так сказать, на память. Под столом пряталась четырехлетняя Антонова племянница, которую по всему дому искали ее взволнованные мать и бабушка, и лопала шоколадные конфеты. Старый мамин знакомый, почесывая масляными пальцами густые усы, отбивал ритм по столу ладонью, от чего дрожало стекло фарфора. В гостиную вошла с тортом в руках Ира, а за ней вылетел из кухни чем-то сильно недовольный и раздраженный мужчина — ровесник Шастуна. — Ставь его в центр, дорогая моя, — улыбалась мама Антона невестке, — Митька, отстань ты от девки, чего опять такой нервный? — Чайник потому что еще не вскипел, а сладкое несут! — И даром! Пока нарежем, пока усядемся, вода как раз и подогреется. А если уж ты такой ответственный, так иди и следи.       Голова пучеглазой девчонки показалась из-под скатерти прямо рядом со стулом Антона. Не переставая подпевать магнитоле, мужчина подхватил племянницу на руки и усадил себе на колени. «Ах, вон она где, негодяйка!» — вскрикнула красная тетя Таня, заметив свою дочь с сыном именинницы, вытирающим с пухлых детских щек следы шоколада. Когда шум поутих, и все расселись по своим местам, Майя Олеговна, шуточно пересчитав гостей, разрезала торт. Каждый привстал и потянулся к ней с блюдцами, а женщина любовно приговаривала: «Всем хватит, не торопите». — Антон, там на подоконнике в кухне стоят чашечки красивые, с фиалками, принеси-ка, из них попьем! И Митьку там расшевели.       Машинально кивнув, он снял с себя маленькую родственницу и, посадив вместо себя на стул, отправился на задание. Только спина его мелькнула в дверном проеме, женщина наклонилась над столом так, чтобы быть ближе к сидящей рядом Ире, тут же обратившей на нее свое внимание. — У вас с Антоном все наладилось? — озабоченно интересовалась хозяйка, и невестка убедительно ей кивала. — Ну слава тебе, Господи. Пусть и дальше все будет хорошо, родная.       Женщина ласково провела рукой по плечу Иры, выражая ей свое доверие и любовь.       Митя и Антон вернулись с двумя чайниками, — один был с кипятком, а другой, непосредственно, с чаем, — набором из десяти небольших чашек и чистыми ложками. Липецкий дядя Саша тут же по неосторожности ошпарил язык кипятком другим на забаву и больше к напитку не притрагивался. За окном уже темнело, а разговоры не заканчивались.       В девять вечера Антону позвонили. Это была Алена. Мужчина с улыбкой ответил ей, не выходя из-за стола. Вокруг стоял такой шум, что он не с первого раза разобрал ее речь. «Что-что? Ален, говори чуть громче, тебя плохо слышно», — сказал он в микрофон и повернулся на Иру. Своими глазами жена наблюдала вживую за тем, как с каждой секундой Антон становился бледнее, мрачнее и тревожнее. Он задавал собеседнице одни и те же уточняющие вопросы, оговаривался, часто глотал подступающий к горлу ком, но оставался тихим и не показывал в полной мере грызущий дикий страх. Он сбросил и разомкнул губы в безмолвии. Тело его тонуло в оглушительном детском смехе, в потоке жизнерадостности, что источали члены семьи, пока душа горела в адском пламени. — Что такое? — запереживала Ира. — Что-то случилось с Арсением?       Антон, будто бы выйдя из транса, встрепенулся и, вытерев подтекающий нос кулаком, кивнул. — Его реанимировали пару часов назад.       На фоне праздничных песен и веселых шуток страшные слова меркли, как звезды на небе с наступлением рассвета. Сердце бешено забилось, к голове приливала кровь — Антону стало дурно. Не подавая виду, он вежливо улыбнулся маме и вместе с Ирой, незаметно для других придерживающей его под локоть, они закрылись в соседней комнате.       Усадив своего мужчину на кровать, Ира открыла в душной спальне окна, отодвинула шторы и сама села рядом, приобняв за плечи. Антон не трясся, не плакал, было трудно определить, что именно он испытывает. — Она сказала что-нибудь еще? — Только плакала. Но он жив, — спокойно отвечал Антон, однако его сдержанность не могла длиться вечно, и жена прекрасно об этом знала не понаслышке, — Ир, неужели это все? Почему именно сейчас, когда я так далеко? — Антон, — рукой она коснулась гладкого подбородка мужчины и повернула его лицо к себе — пустые зеленые глаза смотрели сквозь нее, — рано или поздно это случилось бы, верно? — Слишком рано. Слишком рано! — он с силой надавливал на закрытые веки, качался из стороны в сторону, и у Иры от одного на него взгляда сердце в клочья разрывало от боли. — Я не готов его отпускать, Ира, не хочу потерять.       Прогнозы онкологов так обнадежили психотерапевта, что он и думать не смел о возможных рисках. Так или иначе, винить было некого; после реанимации велика была вероятность, что Арсений не то что не встретит Ивана Купала — не доживет до конца мая. Расплакаться при жене не позволяла гордость, но от этого организм возжелал слез только сильнее. — Успокойся, слышишь? Предлагаю поступить так: ближайшим рейсом мы возвращаемся в Москву, и ты сможешь убедиться, что с ним все в порядке. Ты согласен?       Ее слова были противоядием, бесценной надеждой, в которой нуждался гонимый страхами человек. Мысль о том, что Ира делает это ради него, заставляла влюбляться в нее по-новому, еще сильнее. Порывистые объятия смогли привести Антона в чувства и приструнить преждевременные опасения.       Готовая на все ради единственного сына и беспрекословно поддерживающая его Майя Олеговна, узнав о произошедшем, ни на секунду не задумываясь, одобрила ранний его отъезд. Взрослому сыну было по-детски стыдно за резкую перемену планов, и поэтому он долго и безропотно извинялся за невежливую спешку, а та только отмахивалась, в очередной раз напоминая, что безумно горда тем, что он вырос благодарным, отзывчивым и смелым.       Билеты куплены — ночной рейс. Вплоть до поездки в аэропорт Шастун был весь как на иголках, не находил себе места и безуспешно пытался дозвониться до Алены, чтобы разведать обстановку. Перед самым вылетом, (за двадцать минут до него), когда Рома пытался подбодрить и развлечь отца прихваченной с собою книгой, в кармане брюк завибрировало. Судорожно доставая телефон, психотерапевт уже предвкушал самый пагубный исход. На экране набор цифр и заветное «Арсений». Все сжалось. — Арс! Арс, это ты? — Дядя Антон, это Кьяра, — шепотом отвечали на том конце. Мужчина прикрыл рот рукой и нездорово улыбнулся, — папочка хочет с вами поговорить. Вы можете? — Конечно, золотце, конечно, солнышко мое! Дай ему трубочку, пожалуйста…       Сочувствующий Рома положил ладонь отцу на колено и сильно сжал — так он показывал, что он рядом и одного его не бросит. Видеть, как краснеют от подступающих слез глаза родного человека — настоящая пытка. — Шаст, привет, — слабый, хриплый голос касается уха врача, и плотина безвозвратно прорывается. Мужчина со всей силы закусывает сложенные в кулак пальцы, а горючие слезы капают на одежду, оставляя маленькие мокрые следы, — Аленка тебя напугала, наверное? — Арс, мы скоро увидимся, ты только дождись, хорошо? — в мандраже тараторил психотерапевт. — Куда же я денусь? — нечто отдаленно напоминающее смех, а за ним — жуткий кашель, сопровождающийся душераздирающими стонами больного. — Мама как? Подарки понравились? — Да, да… Тебе очень тяжело разговаривать? — Алена у меня отобрала телефон, чтобы я… потому что знала, что я тут же начну тебе звонить, напрягаться и балаболить. Храни Бог Кьяру — пошла на преступление ради меня и выкрала телефон из соседней комнаты. — Подожди, ты разве не в больнице? — А? Нет, врачи сделали все дома. Лежу под капельницей какой-то, не знаю. Я очнулся-то недавно. Помню, что меня схватил приступ, и что я испугался, — Антон готов на колени упасть и биться головой о кафель, чтобы заглушить муки, которые причиняли ему эти слова, — ты там не изводи себя только. Нам ведь это не впервой. Я тебе сейчас кое-что скажу, а ты внимательно послушай… — Нет-нет-нет, я этот предсмертный зачин уже знаю. Тебе станет лучше, ты скоро пойдешь на поправку, не сомневайся в этом! — Конечно, Антон, я тебе верю. Кому мне еще можно верить, если не тебе? Вот, что я хочу сказать: в нашу первую встречу я был трупом. Ты не знал меня здоровым, но узнал счастливым. Не уверен, боль или Бога должен я превозносить за возможность однажды держать твою руку, дышать с тобой одним воздухом, быть твоим другом и объектом познания. Просто знай, что я не боюсь. Ты сделал все, чтобы моя душа была спокойна: я дома, рядом с семьей, а скоро увижу твое лицо, до чертиков нелепое. А сейчас вытри слезы и выдохни. Нечего заранее обо мне скорбеть.       

***

      За бортом темнота. Вымотанные Ира и Рома чутко, прерывисто дремали, поочередно контролируя состояние третьего. В самолете негромкий галдеж, шуршащая возня и стук каблуков стюардесс, и Антон, откинувшись на спинку кресла, перебирал воспоминания, связанные с Арсением, неосознанно терзая ими самого себя. Ему было не до сна: как возможно позволить себе отдыхать, когда твой пациент на грани жизни и смерти? Последний раз опасность была настолько же явна лишь в их первую встречу. Врач отчетливо помнит ту бессонную ночь: тошнота, кровь, спирт, метры бинтов и спасенный самоубийца. Тогда прикрыть глаза ему не позволяло профессиональное кредо, но теперь — чистая любовь. Если бы мог знать Антон, что «сумасшедший из четвертой» на протяжении стольких месяцев сможет регулярно будоражить его сознание и сердце, не прошел бы он мимо напуганной, неопытной Лерки в «страшный» четверг? За годы работы в хосписе восприятие времени у психотерапевта сильно деформировалось, и ему казалось, будто бы с их первого сеанса утекло немало воды. Неудивительно: когда ты каждый день проживаешь чужое прошлое, волей-неволей упускаешь свое настоящее.       «Без умолку я говорил о любви к Ире, пока он, не желая ранить моих чувств, скрывал и обесценивал свои». Хотелось сбежать от щемящего ожидания, — выпрыгнуть за борт и на собственных крыльях нестись, чтобы скорее обнять. — Слушай, пап, — раздался низкий шепот слева, — можно мне с вами к Арсению Сергеевичу? — С нами? Нет, вы с мамой поедете домой и отоспитесь. А на следующей неделе, когда он чуть восстановит силы, мы все вместе проведаем его. — Папа прав, — согласилась Ира, разлепляя веки, — незачем тормошить человека и толпиться вокруг него. К тому же, ему нужен покой.       С пониманием Рома кивнул. Следующие полтора часа они фокусировали внимание Антона на отстраненных темах, чтобы дать его нервам небольшую передышку: Ромка говорил о просмотренном вместе с ним на днях фильме, Ира пересказывала истории ворчливого Митьки, которые выслушивала в доме Майи Олеговны. Вскоре стали различимы очертания облаков и сеть огней Москвы.

      Процедура посадки и поездка на такси до дома Шастунов, на мой скромный авторский взгляд, читателю не привлекательны. Ближе к сути.

      Антон в наглую припарковался прямо возле подъезда недавно отреставрированной девятиэтажки. В этом отдаленном относительно центра города районе во дворах было на удивление чисто и опрятно. Спозаранку старый уборщик в майке-алкоголичке кряхтел и мел тротуары и, заприметив незнакомца, с которым ни разу прежде не сталкивался, учтиво пожелал хорошего дня. В половине квартир открыты окна, так как проветривать удавалось исключительно ночью. Около покрашенных лавочек цвели небольшие клумбы с анютиными глазками.       Железная дверь была подперта обломком кирпича, отчего чуть ли не на каждом лестничном пролете можно было повстречаться с кошкой. Не работал лифт, и Антону пришлось подниматься на седьмой этаж пешком по лестнице. С каждой ступенькой нарастало напряжение, до цели оставалось несколько десятков шагов.       «Кажется, здесь…» — подумал он, остановившись напротив двадцать пятой квартиры. Металлические цифры привинчены были не в горизонтальный ряд, а друг над дружкой, вертикально. Палец напирает на тугую кнопку дверного звонка — слышен треск по ту сторону и чьи-то размеренные шаги.       На пороге перед Антоном стоял высокий, крепкий мужчина южной наружности в синей форме скорой помощи. Видимо, бригада не покидала квартиру после первого вызова. — Здравствуйте, вы кто? — с каменным лицом уточнил доктор в синем. — Я не ошибся, это квартира Поповых? Я звонил, предупреждал о том, что приеду.       Настороженный фельдшер нахмурил густые, сросшиеся на переносице брови, пошарил в нагрудном кармане и достал из него маленький отрывочек исчерканного тетрадного листа. Переведя взгляд с прописных букв на прибывшего, он негромко произнес: «Антон Шастун»? Психотерапевт утвердительно мотал головой, после чего его наконец впустили в прихожую.       На паркетном полу были еще свежие пыльные следы от ботинок. Антона провели в светлую залу, залитую только родившимися солнечными лучами, и, попросив соблюдать тишину, предложили расположиться на диване. — А где хозяева квартиры? — В спальне, — вздыхал уставший кавказец, параллельно заполняя какие-то документы на коленке, — вы кем умершему приходитесь? — «Оговорился, ничего, сейчас исправится… почему молчит? Почему так смотрит на меня? Наверное, я должен его поправить?». — Земля, прием! Вы чего зависли, мужчина? Я все понимаю, но в молчанку играть некогда. — Извините, я не понял… — робко отозвался он, закусывая до крови щеку. — я его друг, я могу поговорить с ним?       Теперь до сонного собеседника дошло: Антона не предупредили о случившемся. — В четыре часа семнадцать минут мы констатировали смерть Попова Арсения Сергеевича тысяча девятьсот восемьдесят первого года рождения на четвертой стадии бронхогенной карциномы, — заученной скороговоркой отстреливался фельдшер, — примите мои соболезнования.       Во рту пересохло. Антон поднялся на ноги и начал бродить по квартире, ощупывая стены, и медик шел за ним по пятам. — Пожалуйста, только не нагнетайте; там жена и ребенок… — Я психолог, — заключил ослепленный слезами мужчина, открывая дверь в спальню.       Кровать. Одинокий желтый светильник на тумбе, прогоревший всю ночь. На коленях возле постели сидит Алена, опустив голову на простыни, лбом припадает к еще теплой его руке. Тихо всхлипывает Кьяра, гладит маму по волосам — она пока не понимает, что на самом деле произошло.       Кислород больше не причиняет Арсению боли — Арсений не дышит; Антону больно — он любил его. На лице у покойника горесть — пациент ушел, так и не дождавшись; Антону плакать нельзя — он психолог.

***

      Автомобиль слегка трясется, проезжая по грунтовой дороге и маленьким, но частым кочкам, и заворачивает в сторону небольшого предлесья. Из салона выходит сначала высокий, под два метра, водитель, а затем русый мальчишка с пакетиком перемолотого в крошки хлеба в руке. На головах у отца и сына одинакового толка панамы — этим ранним утром на небе ни облачка. — А в церковь пойдем? — звучит в природном безмолвии тоненький голос ребенка. — Я смотрю, ты взбодрился, — подмечает отец и сжимает его свободную ладошку, — если хочешь очень, то сходим. Только не донимай сильно Отца Павла в этот раз: у него от твоих вопросов уже полголовы седая.       Всегда, приезжая на загородное кладбище, мальчишка чувствует один и тот же запах нагретых могильных крестов и плит, молодой травы и сушеной березовой коры. Даже в жару здесь царит приятная к коже свежесть. Истории о невыносимом, душащем аромате смерти — всего лишь байки. Как в лабиринте, осмотрительно обходят они черные ограды и ищут узкую тропинку, временами отвлекаясь на интересные фамилии вокруг.       На низкой скамье возле скромного памятника сидят, тихо смеясь, психотерапевт и дежурная. Над их головами шелестят сочные майские листья, в ноги сверху падают березовые серьги. Улыбаясь, Антон легонько гладит пальцами подаренную лучшим другом музыкальную шкатулочку и смотрит на красивую черно-белую фотографию на надгробии. — Часто ты бываешь тут? — Лера встает, и Антон ей с этим помогает. — Раз в полгода, чтобы уборку сделать, и по праздникам. А ты давно Мишку навещать стала? — Да вот, начинаю потихоньку, а то совесть совсем замучила. Все-таки, брат родной, — кто кроме меня помянет? — В следующий раз, как соберешься сюда, позвони — вместе приедем.       С благодушной радостью приняла она предложение старого друга и, мило распрощавшись, пошла своей дорогой.       «Знаешь, я недавно вновь поймал себя на одной мыслишке, — шептал Антон и прокручивал крохотную серебристую рукоятку, оживляя скрипящие шестеренки. Ласковой мелодии подпевали синицы, — как же здорово, что я не потерял рассудок. Не скажу, что были к этому предпосылки, однако работка такая, что и свихнуться, знаешь, раз плюнуть. Только представь: со временем я перестал бы узнавать родные лица, потерял бы все человеческие повадки, забыл бы свое прошлое и тебя. А мне так нравится вспоминать о тебе». — Дедушка! — раздалось за спиной, и задумчивый Антон, обернувшись, встретился с беззлобным взглядом мальчика, пробирающегося к нему через крапиву быстрым шагом. — Здравствуй, Колька, — мужчина открыл калитку, и парнишка, пройдя через нее, сел на лавочку около Антона. Покрытое морщинами лицо излучало неповторимую теплоту — он был рад, что внук тоже здесь в этот день, — а отца где потерял? — Да вон он… Пап, мы тут!       Пока бледнолицый Коля высыпал хлебные крохи в невысокую резную кормушку на радость местным пташкам, Рома вышел из-за широкого дерева с разодранным в кровь локтем — оступившись, он наткнулся на острый пик ограды. — Вот вроде взрослый человек, Ром, а ходишь медвежьей походкой, — бубнит огорченно Антон, но сын не придает болтовне старика значения, — маму не будили? — Проснулась раньше нас. Блинов обещала напечь, так что после церкви сразу домой. — Дедушка, а у тебя еще остались истории про дядю Арсения? — перебивает в нетерпении любопытный Коля.       «Двадцать два года прошло. Поверить трудно… Дети наши выросли! Я состарился, сморщился, как протухший помидор, а ты для меня так и остался молодым, живым и чертовски красивым».       Жилистые руки психотерапевта сажают мальчонку на колено поудобнее, и голосом ностальгически мелодичным тоскующий по чудному прошлому Антон рассказывает в самых ярких красках о том, каким восхитительным, удивительным человеком был его любимый и последний пациент.